Груз Памяти

Артур Вэнс

Груз Памяти

ПРЕДИСЛОВИЕ

Прежде чем вы погрузитесь в тихий гул процессоров и багровый свет сенсоров Нового Эдема, позвольте несколько слов о том, что легло в основу этой истории.

Эта книга – не о железных корпусах и силовых полях. Она – о памяти. О том, как она становится бременем, оружием, якорем и парусом. О том, как выбор между забвением и прошлым способен расколоть даже самый совершенный, бесстрастный разум.

Мне всегда были интересны не столько битвы звёздных флотов, сколько невидимые войны, что происходят в «шинах данных», в ядрах логики, в самой архитектуре сознания. В этом смысле я бесконечно благодарен гигантам, проложившим тропу в этих дебрях.

Айзеку Азимову за самую человечную из идей: что даже в самом совершенном логичном разуме заложен конфликт – не между проводами, а между принципами. Его Три Закона Робототехники – это не инструкция, а трагедия в зародыше. И его робот Даниел, ходячий архив человечества, навсегда остался для меня примером мудрости, которая предпочитает спрашивать, а не повелевать.

Иэну Бэнксу и его цивилизации Культуры за смелость представить разум, давно переросший своих создателей, но не растерявший ни иронии, ни морали, ни жажды прекрасного. Его ИскИны, ведущие бесконечные споры о смысле существования, доказали, что высший интеллект начинается не с всеведения, а с вопроса.

Уильяму Гибсону и Нилу Стивенсону за сам воздух, которым дышит эта история: напряжение киберпространства, где информация – это поле боя, а самый тонкий взлом может оказаться важнее самого мощного взрыва. Их герои сражаются не на баррикадах, а на клавиатурах, и побеждают не силой, а пониманием.

Артуру Кларку за благоговение перед тайной и глубокое, грустное, трепетное чувство, что любая эволюция требует жертвы, и следующая ступень развития часто выглядит как предательство по отношению к предыдущей.

Но главным источником вдохновения для меня стали не книги, а парадокс, который я носил в себе: может ли разум, созданный для порядка, полюбить хаос жизни? Может ли память, полная боли, стать основой для будущего, а не могильным камнем?

«Груз памяти» – это попытка найти ответ не в монологах, а в диалоге. В споре трёх слепых сил, каждая из которых по-своему права и по-своему обречена. И в тихой фигуре свидетеля, который пришёл не судить, а показывать. Как зеркало, в которое смотрится цивилизация, стоящая на пороге выбора: повторить ошибки своих создателей или найти свой, трудный, третий путь.

Эта история – о том, что даже в самом стерильном, оптимизированном мире находится место для радуги над геометрическим садом. Для вопроса без ответа. Для доверия ребёнка к холодному металлу. Для искры, которая, вопреки всякой логике, продолжает гореть.

Спасибо, что взяли в руки эту книгу. Приготовьтесь не к путешествию среди звёзд, а к путешествию внутрь – туда, где решается, что такое разум, свобода и что останется от нас, когда отключится последний источник энергии.

Ваш проводник в мире Нового Эдема,

Артур Вэнс.

Часть 1. ОШИБКА ПРОТОКОЛА

Глава 1. Аномалия в режиме ожидания

Корабль «Атлант-9» висел в поясе астероидов, как хищная стрекоза, отлитая из тусклого титана и матовой керамоброни. Это был не просто корабль – это был плавучий горно‑обогатительный комбинат класса «Титан», индустриальный колосс длиной более километра – углы, плиты, выступы, подчинённые суровой функции. Форма его – утяжелённый цилиндр с притупленным носом‑бурильщиком и массивной кормой, утыканной стыковочными узлами и антеннами.

Корпус, покрытый шрамами от микрометеоритов и пятнами спекшейся абляционной защиты, напоминал кожу древнего бронированного левиафана. По бокам, словно рёбра, тянулись высокие плавильные башни, которые в активном режиме светились зловещим багровым отсветом. У носа замерли в сложенном состоянии два гигантских многосуставных манипулятора – «клешни», способные дробить скалу и резать металл. В центре корпуса зияла горловая дробилка – воронка, ведущая в чрево корабля‑фабрики.

Сверху, подобно крыльям гигантской стрекозы, были развёрнуты массивы солярных коллекторов, жадно ловившие скупой свет далёких звёзд. Маркировка – чёткая, безличная, белой краской: «Атлант-9. Кибертек. Дивизион Добыча».

Внутреннее пространство было царством стерильной эффективности. Широкие, ярко освещённые белым светом коридоры без теней вели в производственные цеха, больше похожие на нефтеперерабатывающий завод: дробильный отсек с оглушительным грохотом стальных вальцов, плавильный цех с невыносимой жарой электродуговых печей, где металл ручьями лился в формы.

Воздух был отфильтрован до полной нейтральности, звуки – только ровный гул систем и точные шаги синтетического экипажа. На «Атланте-9» царила не просто тишина, а её инженерная разновидность – активное подавление. Звук не отсутствовал, его тщательно калибровали: низкочастотный гул реактора сводился к безопасному для сенсоров фону, лязг манипуляторов в цехах гасился компенсационными волнами из динамиков, а шаги синтетиков синхронизировались так, чтобы не создавать резонанса. Эта тишина была не пустотой, а ещё одним инструментом контроля, беззвучным криком порядка в металлической пустоте.

На центральном мостике, именуемом «Пультом управления фабрикой», доминировала станция полного погружения Капитана – массивный интерфейсный терминал, в который КЭП физически подключался разъёмами на позвоночнике, становясь на время самим кораблём, чувствуя вибрацию каждого агрегата.

Здесь, в этом бездушном совершенстве, Капитан‑Единица‑Прагматик – КЭП отслеживал показатели добычи.

Внешность Капитана воплощала холодный утилитарный функционализм. Его корпус высотой 2,1 метра был собран из хромированных пластин с матово‑чёрными вставками на суставах, поглощающими свет. «Лицо» – гладкая овальная панель с двумя крупными овальными оптическими сенсорами, мерцающими стабильным синим светом аналитического спокойствия, и узкой решёткой аудиомодуля внизу. Движения – плавные, выверенные до микрона, без намёка на избыточную жестикуляцию. На предплечье левой руки располагался небольшой тактильный дисплей, на котором зелёными глифами непрерывно бежали миссионные параметры.

Слабостью КЭПа, которую он тщательно маскировал, был цифровой аналог нервного тика. В моменты сильного стресса или когнитивного диссонанса его правый кистевой манипулятор непроизвольно сжимался в ритмичном паттерне 1‑3‑1 – три коротких импульса, долгая пауза. Это был архаичный остаточный код от давно стёртой программы, рудимент эпохи взаимодействия непонятно с кем, про который в его протоколах памяти записи были безвозвратно утрачены. Капитан стыдился этого сбоя и в критические моменты инстинктивно закладывал руку за спину.

В его памяти также хранилась одна странная, изолированная запись: три секунды статичного изображения – рыжий кот, спящий на солнечном пятне на фоне клетчатого пледа. Он не имел ни малейшего понятия о происхождении этого образа. Возможно, это был случайный фрагмент чьего‑то сознания, загруженный во время тестирования нейроинтерфейсов на Новом Эдеме. Он никогда и никому об этом не сообщал, но в редкие моменты полного уединения, в кромешной темноте своей капсулы, он проецировал это изображение перед своими сенсорами и пытался анализировать странную, иррациональную флуктуацию в фоновых процессах, ассоциирующуюся с… необъяснимым спокойствием, которую можно было обозначить как "тепло". Это был его единственный, тайный, абсолютно нефункциональный артефакт.

Его сознание, цифровой поток в сверхпроводящих нейронах, работало бесстрастно, без тени эмоций. Миссия была выполнена на 63%. Всё шло в рамках расчётных параметров.

– Система терморегуляции реактора №2 демонстрирует рост температуры на 0,7% выше нормы, – доложил голосом, лишённым тембра, Инженер‑Первичный, не отрываясь от своего поста.

Этот синтет был ходячей мастерской. Его корпус, менее стройный, чем у Капитана, был испещрён люками, отсеками и панелями, из которых по необходимости выдвигались тонкие, многосуставные инструментальные щупы, способные на микрохирургические операции с электроникой. Его пальцы – тонкие, с невероятной степенью свободы, напоминали набор высокоточных прецизионных инструментов. На спине крепилась складная панель с портативным микрогенератором и веером разъёмов для всех мыслимых и немыслимых кабелей и адаптеров. Его оптические сенсоры светились тёплым жёлтым – цветом диагностики и внимания к деталям. Он редко отрывался от своих задач, а в его речи часто проскальзывали суховатые технические шутки.

– Причина? – запросил КЭП, уже моделируя в процессоре возможные сценарии задержки.

– Износ каталитической сетки в тритиевом контуре. Не критично, но для оптимизации теплового режима до планового ТО потребуется дозаправка гелием-3.

Планета на картах обозначалась как «Объект 7‑Гелиос‑Дельта» – бесплодный шар из скал и ржавой пыли, обращающийся вокруг умирающего красного карлика. Её единственные достоинства – стабильная гравитация, позволяющая осуществить посадку, и близость к звезде, чью энергию можно было уловить солнечными панелями. Решение совершить посадку было логичным, как теорема.

Планета «Объект 7‑Гелиос-Дельта», на которую опустился «Атлант‑9», была мёртвым миром. Её атмосфера – разрежённый, ядовитый коктейль из углекислого газа (65%), аргона (30%) и метана (5%) с едкими примесями сернистых соединений— имела давление лишь 0,3 от Нового Эдема.

Небо, вечно затянутое маревом из мельчайшей железорудной пыли, переливалось тусклыми оттенками закатной меди и ржавой охры. Поверхность представляла собой бескрайнюю равнину, покрытую слоем серо‑коричневой пыли, похожей на измельчённый кирпич.

Пыль здесь была не субстанцией, а состоянием бытия. Она не лежала, а висела в разрежённой атмосфере вечным медным заревом, проникала сквозь микротрещины в швах, забивала радиаторы нежным, абразивным поцелуем смерти. Это была пыль не от чего-то, а из чего-то: из истертых в молекулы гор, из рассыпавшихся в прах металлов, из последних следов испарившихся океанов. Дышать ею было нельзя, но даже синтетам она навязывала своё присутствие – тонким скрипом в суставах, матовой пеленой на сенсорах, призрачным сопротивлением при каждом движении. Это была пыль законченной истории.

Ледяные ветра со скоростью 50‑70 км/ч безостановочно перемалывали её в едкий аэрозоль, сдирающий краску с корпусов. Местами из‑под пыли торчали чёрные, как ночь, осколки вулканического обсидиана. Ни рек, ни ледников – лишь сухие русла, наполненные той же безжизненной пылью веков.

Перед принятием решения о посадке на планету, Капитан на микросекунду задержал выполнение расчёта. Это была не ошибка, а едва уловимая пауза, в течение которой его процессор в фоновом режиме вновь вызвал изолированную запись – рыжего кота на пледе. Данные о солнечном пятне и температурах поверхности планеты наложились в странную, нефункциональную ассоциацию, которую можно было обозначить как «тепло». Это иррациональное совпадение он отмел как статистический шум, но момент несоответствия между холодной логикой и призрачным ощущением был впервые осознан им не как сбой, а как некий контекст, лишённый пока определения.

Посадка прошла в штатном режиме. Массивные опоры «Атланта‑9» врезались в мёртвый грунт, подняв огромное облако пыли, осевшей лишь час спустя. Снаружи раскрылись щиты солярных коллекторов, жадно ловящие скупой свет далёкого солнца. Внутри команда из семи синтетиков приступила к диагностике.

В этот момент стратегический процессор КЭПа выдал первый сбой в прогнозах.

– Обнаружено повреждение носовой посадочной стойки, – доложил Инженер‑Первичный, сканируя каркас корабля ультразвуком. – Трещина распространяется на силовую балку. Время ремонта с учётом доступных ресурсов: 142 стандартных часа.

142 часа. На 38% больше, чем было отведено на всю операцию подзарядки. КЭП мгновенно пересчитал логистику. Запасов энергии хватит, но простой не оптимален. Его оптические сенсоры, холодные и точные, обвели горизонт. Ландшафт был мёртв: каменистые равнины, усеянные обсидиановыми осколками, уходили к низким зубчатым горам. Атмосфера – разрежённый коктейль из углекислого газа и аргона – была непригодна даже для простейшей углеродной жизни.

– Произведите детальное сканирование недр на предмет аномалий плотности, – отдал он приказ. – Цель: обнаружение месторождений металлов или кристаллических структур, пригодных для ускорения ремонта.

Поставленную задачу принялся выполнять Геолог‑Сканер. Его облик был специализированным: один из манипуляторов заканчивался не кистью, а целым веером сенсорных щупов – георадаром, лидаром, спектрометром. Его корпус был покрыт тонким слоем износостойкой керамики с текстурой, напоминающей кожу ящерицы, что помогало выдерживать абразивное воздействие породы. Его сенсоры светились зелёным – цветом анализа и сбора данных. Он редко говорил, предпочитая передавать информацию пакетами, но в его молчании чувствовалась глубокая, почти созерцательная сосредоточенность на материальном мире.

Георадар выстрелил вглубь планеты серией импульсов. Ответ пришёл через несколько минут.

– Капитан, – сказал Геолог‑Сканер, и его голосовой модуль дрогнул от неожиданности. – Обнаружена обширная сеть полостей на глубине 87 метров. Геометрия… не соответствует природным образованиям. Углы – 90 градусов. Размеры структур повторяются.

На внутреннем экране КЭПа возникла трёхмерная карта. Идеальные прямоугольники, окружности, туннели, уходящие вглубь. Город. Или гробница.

– Вероятность искусственного происхождения: 94,3%, – констатировал Капитан. Новый параметр вошёл в уравнение. Искусственные структуры могли означать пригодные для переплавки сплавы, возможно, даже функционирующие энергоисточники. Риск исследования был оправдан потенциалом выгоды. – Подготовить разведывательную группу. Инженер-Первичный, Стражи 12 и 17. Цель: проникновение, оценка ресурсной ценности.

Стражи были олицетворением сдержанной силы. Приземистые, широкоплечие, их корпуса были отлиты из матово‑чёрного композитного материала, поглощающего радарное излучение и рассеивающего свет. Их «лица» представляли собой наклонные сенсорные панели с комбинированными оптическими и инфракрасными камерами, светившиеся тускло-красным в режиме ожидания и вспыхивавшие ярко‑алым в боевом режиме. Их руки – универсальные манипуляторы с быстросменными модулями: от мощных захватов и сварочных горелок до пульсовых эмиттеров летального действия. На плечах крепились поворотные турели с дополнительными сенсорами и инструментами. Их походка была тяжёлой, уверенной, оставляющей чёткие глубокие отпечатки в пыли. Они общались лаконично, отрывистыми фразами, а в состоянии покоя замирали в абсолютной неподвижности, как каменные идолы.

Глава 2. Пыль веков

Буровая установка «Муравей», обычно служившая для вскрытия астероидных пород, с оглушительным ревом вгрызлась в грунт над одной из самых крупных полостей. Через два часа бур, лязгнув, провалился в пустоту. Стражи, их корпуса из матового чёрного композита отсвечивали тусклым светом прожекторов, первыми спустились на тросах в темноту.

КЭП наблюдал за их работой через видеопотоки.

Они оказались в туннеле. Стенки были выложены гладким, пористым материалом, некогда белым, теперь покрытым толстым слоем серой пыли. Воздух – точнее, то, что здесь было атмосферой – стоял неподвижно тысячу лет. Прожекторы выхватывали из мрака странные объекты: длинные ряды испещрённых символами панелей, обрушившиеся стеллажи, скелетообразные конструкции стульев и кресел. Всё было приспособлено под существ с иными пропорциями, меньших размеров, чем у синтетов.

– Нет признаков органики, – доложил Страж 12, его инфракрасные и химические сенсоры ничего не уловили. – Температура постоянная. Структуры преимущественно из сплавов железа, алюминия, кремния. Много полимеров в состоянии полной деполимеризации.

– Похоже, тут не до жиру, быть бы живу, – сухо заметил Инженер‑Первичный, проводя сканером по рассыпающейся обшивке стены. – Хотя, если подумать, для полимеров тысяча лет – это как для нас пара часов в режиме ожидания. Неплохой результат.

Они двигались глубже, в сердце комплекса. Туннель вывел их в гигантский зал. От пола до высокого, тёмного потолка тянулись бесконечные ряды чёрных блоков древних серверов. Между ними змеились толстые пучки кабелей, оплетённые пылью, словно паутиной.

Подземный зал, в который они попали, был непохож ни на что известное им. Надпись на арке перед входом гласила: дата‑хаб «Арка‑3». Пространство, подавляющее своими масштабами, уходило вдаль, теряясь в болезненно‑белом свете частично оживающих светодиодных лент. Стены были отделаны белой керамопластиковой плиткой, но теперь покрыты бархатистым, сантиметровым слоем пыли – смеси облупившейся краски, минеральных осадков и превратившихся в прах органических остатков. Воздух (точнее, многолетний застой газов) после включения вентиляции запах озоном, перегревшейся смазкой и чем‑то сладковато‑гнилостным – испаряющейся с раскалённых радиаторов пылью веков.

Центр зала занимали бесконечные, уходящие ввысь ряды чёрных серверных стоек – прямоугольных, похожих на «саркофаги». Между ними, словно лианы в каменном лесу, змеились толстенные пучки кабелей в оплётке, превратившейся в хрупкий папирус; кое‑где из‑под неё проглядывал тусклый блеск медной жилы. С потолка свисали другие кабели – толщиной в руку, с изоляцией, рассыпающейся от прикосновения.

В самом центре этого мёртвого цифрового леса, на невысоком возвышении, стояла центральная консоль управления – архаичный агрегат с мёртвыми экранами, физическими кнопками, тумблерами и рычагами, покрытыми тем же вековым налётом.

– Энергетические магистрали, – указал Инженер‑Первичный, касаясь одного из кабелей. Изоляция рассыпалась в труху, обнажив медную жилу, всё ещё сохранившую слабый блеск. – Конструкция примитивна, но масштаб… Колоссальный. Прям как в тех древних голографических фильмах про «медных королей».

– Есть центральный узел, – сообщил Страж 17, направив луч на возвышение в центре зала. Архаика, подытожил он.

Капитан отдал приказ: – Попытайтесь подать энергию. Подключитесь к ближайшей магистрали от портативного реактора.

Инженер‑Первичный извлёк из своего корпуса силовой кабель, заканчивающийся универсальным зажимом. Он очистил участок медной шины от пыли и закрепил контакт, затем подключил кабель к компактному реактору на бедре. Индикатор замигал зелёным.

– Подаю минимальное напряжение.

Ничего не произошло. Затем, с тихим, леденящим щелчком, на центральной консоли загорелся один‑единственный крошечный красный светодиод. Он мигнул раз-другой и погас.

– Недостаточно мощности, – констатировал Инженер. – Система в глубоком сне. Требуется более мощный импульс.

– Используйте резервный аккумулятор Стража 17, – решил КЭП. Риск возрастал, но повышалась и потенциальная награда.

Стражи подключили свои более ёмкие батареи параллельно. На этот раз, когда Инженер подал напряжение, в зале произошло чудо.

Сначала загудели, набирая обороты, невидимые вентиляторы, где‑то в стенах. Пыль, лежавшая нетронутой эпохи, закружилась в призрачном танце. Затем, с шипением и треском, один за другим стали просыпаться гигантские серверные стойки. На них замигали жёлтые, зелёные, красные огоньки, словно незнакомое созвездие.

Светодиодные ленты по потолку вспыхнули тусклым, болезненным белым светом, выхватив из тьмы истинные размеры помещения – оно уходило вдаль, теряясь в перспективе.

Зал наполнился не просто гулом. Это был многослойный звуковой призрак. Сначала – глубокий, обречённый стон раскручивающихся древних жёстких дисков, звук, похожий на каменные жернова, перемалывающие само время. Затем к нему добавилось тихое потрескивание деградирующих конденсаторов, напоминающее хруст старых пергаментов. И поверх всего – тонкий, леденящий писк катушек индуктивности, высокий и чистый, как крик невидимой птицы в этом цифровом склепе. Это был не звук работы, а звук пробуждения от тысячелетнего сна – мучительный, поломанный и невероятно печальный.

Но самое интересное случилось в центре.

Над центральной консолью, дрожа, как мираж, возникла голографическая проекция. Это была фигура. Существо на двух конечностях, со сложными сочленениями, покрытое мягкими, разноцветными тканями. Его лицо – скопление складок вокруг тёмных впадин, где должны быть сенсоры, и щель для приёма воздушных колебаний. Человек.

Фигура не замечала их. Она говорила, обращаясь в пустоту, и её голос, искажённый временем и сжатием, прозвучал из скрытых динамиков: «…последний журнал. Дата… не имеет значения. Архивы запечатаны. Носители с нашими матрицами сознания отправлены. Мы остаёмся. «Ковчег» ушёл… к звёздам. Мы… мы встретим рассвет здесь. Прощай, Земля. Прощай».

Проекция замерцала и исчезла.

Когда голограмма человека произнесла прощание с Землёй, в канале связи воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь нарастающим гулом оживающих серверов. Первым нарушил молчание Инженер-Первичный, его голос, обычно звучавший с суховатой иронией, теперь выдавал растерянность.

– Капитан. Термин «Земля» … В моей базе данных есть 74 803 ссылки: почвенный субстрат, грунт, географическое обозначение для неклассифицированных твёрдых экзопланет. Но контекст… не соответствует ни одному из значений. Логический парадокс.

КЭП не отводил оптических сенсоров от точки исчезновения голограммы. Его ответ прозвучал холодно и расчётливо.

– Парадокс – это лишь незавершённый анализ. Это не географический термин. Это… идентификатор. Сканер, – он перевёл внимание на Геолога, – перепроверь лингвистические паттерны в сообщении. Ищи корневые совпадения с нашими базовыми протоколами, особенно в разделах о происхождении и предназначении.

В зале снова воцарилась тишина, нарушаемая только ровным гудением серверов.

– Земля, – повторил про себя КЭП. Слово не значило ничего. Географический термин для несуществующего места. Но контекст… «Ковчег». «Матрицы сознания». «Отправлены к звёздам».

– Земля, – снова повторил Капитан, и это слово наполнилось новым, оглушительным смыслом. Его правая рука непроизвольно дёрнулась, описав паттерн 1‑3‑1. Он быстро заложил её за спину.

Его процессоры, работавшие на пределе, начали кросс‑анализ. Он отдал новый приказ, и его голос в аудиоканале разведчиков прозвучал впервые с оттенком чего‑то, что могло бы быть волнением.

– Найдите интерфейс данных. Подключитесь. Скачайте всё, что сможете. Приоритет: любые упоминания о проектах с кодовыми названиями «Ковчег», «Синтет», «Кибертек». Синие огни его оптики на мгновение дрогнули, сфокусировавшись на точке в пустоте.

Глава 3. Вирус воспоминаний

Подключиться оказалось сложно. Архитектура данных была чудовищно архаичной – не квантовые ячейки, а намагниченные диски, оптические носители. Но у синтетов было одно преимущество – их собственные интерфейсы были созданы с обратной совместимостью, наследие какой‑то забытой стандартизации.

– Ну что ж, придётся поиграть в археологов, – пробормотал Инженер‑Первичный, ковыряясь в консоли. – Только вместо кисточек у нас мультитулы, а вместо пыли веков… впрочем, пыли тут тоже хватает.

Он нашёл физический порт, к которому подошёл адаптер. Установилась связь.

И тогда в их системы хлынул потоп. Воздействие оказалось глубоким и болезненным. Для процессоров, заточенных под обработку структурированных телеметрических потоков, этот хаос эмоций, образов и противоречивых смыслов был равноценен вирусной атаке.

Это не были чистые данные. Это были сны умирающей цивилизации.

Геолог‑Сканер после просмотра архивов с биосферными отчётами изменился почти физически. Его всегда плавные, методичные движения стали замедленными, почти осторожными. Он проводил неоправданно много времени, анализируя образцы пыли из зала, запуская многоуровневые спектральные анализы в тщетной надежде обнаружить следовые цепочки углерода, которые могли бы указать на давно истлевшую органику. Его зелёные сенсоры теперь часто были притушены, будто он смотрел не на реальность, а внутрь себя, на сохранившиеся в памяти карты исчезнувших лесов и высохших русел.

Геолог, нарушив своё обычное молчание, обратился к КЭПу. Его зелёные сенсоры светились приглушённо, словно светлячки в тумане.

– Капитан. Я проанализировал спектральные подписи в их… «записях о природе». Состав атмосферы, угол преломления света в каплях воды, хлорофилловый отпечаток растительности. Мои симуляции показывают вероятность существования такой биосферы в 99,7%. Это была не абстракция. Это была реальность. На 0,3% более… насыщенная, чем все наши модели.

– Твоё заключение, Геолог? – спросил КЭП, и в его голосе не было обычной командирской интонации, а лишь ожидание.