Полная версия
Она перехватила его взгляд. Не убрала руку, не скрыла. Просто дала ему посмотреть.
– Я помню боль, – сказала она тихо, с интонацией, которую Алекс не сразу расшифровал. Потом понял: она говорила не ему. Себе. Как напоминание, которое произносят вслух, чтобы не забыть. – Значит, я ещё здесь.
Алекс не спрашивал про шрам. Не его право – пока.
Он допил виски – последний глоток, тёплый и резкий. Поставил стакан. Поймал взгляд бармена.
– Счёт.
Пока бармен считал, Алекс смотрел на своё отражение в старом зеркале – деформированное, как всегда. Сейчас за его плечом было отражение Евы, тоже немного смазанное, тоже чуть другое, чем в реальности.
Призраки.
Дождь за окном и не думал останавливаться. Рынок Пратунам в полночь – лабиринт из палаток, неона и запаха жареного мяса. До него было примерно двадцать минут пешком.
Алекс положил на стойку банкноту. Встал.
– Пойдём, – сказал он.
Глава 3. Первое доверие
Дождь не заканчивался.
Он немного сбавил интенсивность – из стены воды превратился в плотную морось, которая не столько падала, сколько висела в воздухе, оседая на коже и волосах. Фонари на набережной размазывались в жёлтые пятна. Асфальт блестел, как чёрное зеркало, отражая огни баров и ночных магазинов. Бангкок в дождь пахнет иначе, чем днём – без выхлопов, без уличной еды, без толпы туристов. Влага вытаскивает из города всё, что он прячет под слоем суеты: старый бетон, речной ил, что-то растительное и тёплое.
Алекс шёл на полшага впереди – боковым зрением наблюдал за Евой, прямым – пространство перед собой. Старая привычка. Он не стал её ломать.
– Далеко идти? – спросила Ева. Не потому что не знала – просто заполняла тишину. Люди иногда разговаривают, чтобы убедиться, что рядом есть кто-то живой.
– Минут пятнадцать. Если через набережную.
– Там камеры.
– Я знаю. – Он свернул в переулок. – Поэтому мы идём через рынок на Чаронг.
Ева не возразила. Сделала вывод и убрала его в нужное место – он видел это по тому, как она шла: чуть быстрее, ровнее, переключилась в другой режим. Люди с таким переключением обычно долго жили в профессии.
Переулок был узким – плитка под ногами неровная, кое-где выщербленная, вода собиралась в лужах между плитами. Слева – глухая стена с облупившейся краской, справа – закрытые ставни магазинов. Один работал: сквозь щель пробивался синеватый свет телевизора, и слышалось что-то тайское, новости или сериал. Бытовой звук. Нормальная жизнь в двух метрах от них.
– Тебя не беспокоит то, что ты рассказал? – спросила Ева.
– Что конкретно?
– Голос. Тот, что ты помнишь. «Ты выполнил миссию». – Она произнесла это ровно, без кавычек в интонации, просто цитируя. – Это звучит как сигнал. Как команда, которую оставили в памяти намеренно.
Алекс думал об этом. Думал давно, раньше, чем Ева вошла в бар «Риверсайд». Просто не формулировал вслух – потому что произнесённое вслух требует следующего шага, а следующего шага у него не было.
– Да, – сказал он.
– И ты не пытался это проверить?
– Как? Позвонить голосу и спросить, что за миссия?
Она не отреагировала на сухость. Приняла как есть.
– Найти того, кому принадлежит голос. Ты сказал, что называл его наставником.
– Наставник – это не слово. Это… ощущение. Как будто я знаю, что так его называл. Но имени нет. Лица нет. Только голос и ощущение, что он был кем-то важным. – Алекс остановился на секунду, пропуская кошку, которая перебежала дорогу с достоинством существа, уверенного в собственном приоритете. – Три года я не мог найти ни одного человека, который знал бы Алекса Вейна. Ни одного. Не потому что плохо искал. Потому что следы этого человека тщательно стёрли.
– Стёрли или никогда и не существовало.
Она сказала это без особой интонации, озвучила вариант, который он сам обдумывал ночами, когда не спалось, и голова была достаточно чистой, чтобы не защищать его от неудобных предположений.
– Я существую, – сказал Алекс.
– Сейчас – да.
– Но ты не знаешь, существовал ли ты до больницы в том виде, в котором себя помнишь.
– Я себя не помню. В этом и проблема.
– Верно. – Она шла рядом с ним теперь, а не за плечом – переулок немного расширился. – Человек без памяти о прошлом не может проверить, было ли прошлое настоящим.
Это была не жестокость. Это был анализ. Алекс знал разницу – и уважал её за то, что она не смягчала формулировки ради его комфорта. Смягчённые формулировки – это ложь с хорошими намерениями. Голая формулировка неудобна, но с ней можно работать.
– Тогда зачем ты мне это говоришь? – спросил он.
– Потому что если я ошибаюсь и ты настоящий – ты должен это знать. А если я права и ты конструкт с имплантированной идентичностью, то тебе это тоже полезно знать.
– Обнадёживающая логика.
– Ты просил честности.
– Не просил.
– Но предпочёл бы.
Алекс посмотрел на неё. Она шла, не встречая его взгляд – смотрела вперёд, читала переулок. Профиль у неё был чёткий в слабом свете: прямой нос, резкая линия скулы, напряжение в челюсти – то, которое не уходит даже в расслабленные моменты. Человек, который привык контролировать выражение лица, не всегда контролирует мышцы на выдохе.
– Предпочёл бы, – согласился он.
Несколько шагов в тишине. Переулок выходил на маленькую площадь – три мотобайка у стены, ларёк с едой, закрытый на ночь, пьяный мужчина, который спал, привалившись к стене с навесом с видом человека, нашедшего, наконец, правильное положение. Слева – нужный поворот.
– Алекс. – Ева произнесла это иначе, чем раньше. Тише. – Когда ты говоришь, что тебе оставили инструменты для выживания – ты думал о том, что это могло быть не заботой?
– Думал.
– И?
– Инструменты контроля и инструменты выживания выглядят одинаково, пока ты не видишь руку, которая их держит.
Она кивнула.
Они вышли на более оживлённую улицу. Здесь ещё горели вывески – несколько баров, круглосуточная аптека, туристическое агентство с фотографиями пляжей в витрине. Пара туристов под зонтиком, один без зонта, счастливый по неизвестной причине. Двое местных подростков на мотоцикле проехали мимо, подняв небольшую волну из лужи.
Вода попала на обувь Евы. Она не отреагировала.
– Расскажи мне про больницу, – сказал Алекс. – Не про Малайзию. Про то, что было после.
– После чего?
– После того, как ты поняла, что три дня не твои.
Она шла несколько секунд молча. Он не торопил.
– Я написала рапорт, – начала она. – Официальный. Нестандартное состояние, провалы в памяти, беспокойство по поводу собственной надёжности. Мне объяснили, что это называется острый стрессовый ответ, что такое бывает после сложных операций, что у нас есть психолог. – Небольшая пауза. – Психолог был занятым человеком и задавал стандартные вопросы. После трёх сессий меня признали операционно-пригодной.
– И ты продолжала работать.
– Я продолжала работать. – В её голосе было что-то похожее на горькое удивление – не злость, скорее ретроспективное недоумение человека, который видит себя со стороны и не до конца понимает мотивацию того, кем был. – Потому что работа – это то, что у меня было. Всё остальное… менее определённо.
– Семья?
– Мать в Праге. Мы не общаемся последние четыре года. – Тон закрытый, дальнейших вопросов не предполагающий. – Отец умер, когда мне было двенадцать. Работа, агентство, задания – это была рутина. Ты понимаешь, что такое рутина, когда больше ничего нет?
– Я провёл три года, считая выходы в барах, – сказал Алекс. – Понимаю.
Это прозвучало точнее, чем он намеревался – не как самораскрытие, а как простое признание факта. Ева на секунду посмотрела на него – по-другому, чем раньше. Не оценивая, а отмечая.
– Когда Карлос принёс первые документы, – продолжила она, – я поняла, что искала. Не «что с ним не так», а «что не так со мной». – Она остановилась на перекрёстке, проверила обе стороны. Машин не было. – Карлос не знал про Малайзию. Я ему не говорила. Но его документы… в них был список, и в нём среди прочих был один номер – под кодом «Объект 17». Без имени. С датой операции, которая совпадала с датой моей командировки в Малайзию.
Алекс посмотрел на неё.
– Ты думаешь, ты – семнадцатый объект.
– Я не знаю. Может быть, совпадение. – Она произнесла это так, как говорят о совпадениях люди, которые уже не верят в совпадения. – Поэтому я не могла сдать Карлоса в официальный отдел. Поэтому я не могла привлечь кого-то из КИСР. Если список существует и я в нём – то часть людей, которым я должна была доверять, знали.
– И знают сейчас.
– И знают сейчас, – подтвердила она.
Алекс думал об этом. Человек, который не знает, кому доверять, – уязвим не меньше, чем человек, у которого нет памяти. Оба работают с неполной картой. Оба принимают решения в темноте.
– Зачем ты пришла ко мне с этим? – спросил он.
– Потому что ты в том же положении. Официально мёртв. Нет структуры, которой ты обязан лояльностью. Нет агентства, которое может тебя скомпрометировать или шантажировать. – Она говорила взвешенно, без спешки. – И потому что умирающий человек потратил последние слова на твоё имя. Карлос не был из тех, кто говорит лишнее. Если он назвал тебя, значит, ты нужен. Не как угроза. Как что-то другое.
– Ты думала об этом с тех пор, как услышала запись.
– С тех пор, как получила отчёт о его смерти. – Она сделала паузу. – Мне потребовалось четыре часа, чтобы тебя найти.
– Ты знала, где я.
– Я знала, что Алекс Вейн официально ликвидирован, но три года кто-то пополняет счета в Бангкоке. Это не требовало сложного поиска. Просто нужно было смотреть на движение денег, а не на базу мёртвых.
Алекс молчал несколько секунд. Это было одновременно логично и неудобно: три года он думал, что невидим. Оказывается, для человека с правильными инструментами и правильным вопросом – нет.
– Ты единственная, кто это сделал?
– Нет.
Коротко. Без пояснений.
Алекс понял без пояснений: значит, кто-то ещё знал. Значит, то, что его до сих пор не убили, – это или везение, или выбор. Скорее второе.
Они вышли к рынку Пратунам с северной стороны – там, где торговые ряды заканчивались и начинались жилые кварталы. В час ночи рынок был наполовину жив: несколько круглосуточных лотков с едой, пара магазинов одежды, у которых горел свет, хотя покупателей не было. Запах горящего кокосового масла и специй висел плотно, несмотря на дождь. Этот запах не исчезал – он был частью воздуха, частью самого места.
Алекс остановился.
Запах. Специи и горящее масло. Мокрая плитка под ногами – неровная, выщербленная, вода в щелях между плитами.
Он знал это место.
Не как воспоминание с деталями и хронологией. Как что-то физическое – мышечная память, если у неё бывает географическая привязка. Тело знало этот переулок. Знало, что за следующим поворотом – узкий проход, который сужается к стене старого здания с треснутым фасадом. Знало, что плитка здесь кончается и начинается неровный бетон.
– Всё в порядке? – спросила Ева.
– Да. – Он двинулся дальше.
Они шли вглубь рынка – мимо закрытых палаток, мимо одинокого продавца жареных каракатиц, который смотрел на них без интереса. Навес над торговым рядом немного защищал от дождя. Капли стучали по натянутому брезенту ритмично, как чужой пульс.
Ева шла рядом теперь. Рука у кобуры – не на рукоятке, рядом. Готовность без демонстрации.
– Он должен был встретиться с источником здесь? – спросил Алекс.
– В этом квартале. Точный адрес Карлос не передавал – только координаты. Он не доверял цифровым каналам.
– Умно.
– Недостаточно.
Алекс остановился на развилке. Налево – основной торговый ряд, прямо – узкий переулок между двумя рядами закрытых палаток. В самом конце переулка – стена старого здания. Облупившаяся краска, жёлтая когда-то. Трещина по фасаду наискосок.
Он смотрел на эту трещину, и что-то в его грудной клетке сжалось. Не страх. Не узнавание. Что-то третье, для которого у него не было точного слова – ощущение, когда стоишь на месте, где что-то с тобой уже происходило, и не знаешь, чем это закончилось.
– Ты был здесь, – сказала Ева. Не вопрос. Она наблюдала за ним.
– Здесь я очнулся.
Она смотрела на него несколько секунд. Потом перевела взгляд на переулок, на стену, на трещину.
– Значит, Карлос знал об этом месте. И хотел, чтобы его источник встретился здесь с ним.
– Или чтобы кто-то, кто придёт вместо Карлоса, оказался здесь и понял что-то сам, – произнёс Алекс.
Тишина. Дождь стучал по навесам.
– Он мог знать, что не доберётся, – сказала Ева тихо. – Мог знать, что его убьют до встречи. И оставил координаты не как точку рандеву, а как маяк. – Голос у неё стал чуть тише. Не потому что было страшно – потому что она думала вслух, и мысль выходила неудобная. – Он доверял мне. Знал, что я найду тебя по записи. И что ты узнаешь место.
– Карлос знал, где я очнулся?
– Карлос знал многое, что не рассказывал мне. – В её голосе была не обида. Что-то другое – сложное, то, что бывает, когда понимаешь, что человек вас защищал, держа в неведении, и это была форма доверия, которую сложно принять. – Он работал со мной три года. Наблюдал. Собирал.
Алекс прошёл вперёд по переулку – медленно, держа периферийное зрение открытым. Ева шла за ним, чуть левее, чтобы не перекрывать друг другу линию огня. Они оба сделали это автоматически, без слов.
Стена была ближе, чем казалась с расстояния. Трещина в фасаде шла от второго этажа до фундамента – давняя, уже заросшая мхом по краям. Ниже, у основания стены, под слоем грязи и опавших листьев – ничего. Или не ничего.
Алекс опустился на корточки.
У самого основания стены, там, где штукатурка отошла от кирпича и образовалась щель, был прикреплён небольшой предмет – кусок непромокаемого материала, замотанный чёрной изолентой. Размером с большой палец руки.
Он не торопился. Посмотрел на Еву.
Она стояла у входа в переулок – контролировала улицу. Увидела его взгляд, покачала головой: чисто.
Алекс достал предмет. Изолента держалась хорошо – тот, кто крепил, делал это аккуратно. Под изолентой – водонепроницаемый пакет. В пакете – флешка и сложенный лист.
Он развернул лист. Плохое освещение – только отсвет от фонаря на углу. Пришлось поднести ближе к глазам.
Написано от руки, печатными буквами, по-английски:
Если ты читаешь это – меня нет. Не ищи тех, кто это сделал. Ищи то, что они хотят скрыть. Флешка зашифрована. Ключ ты знаешь. Вспомни 03:47.
Больше ничего.
Алекс перечитал дважды. Ключ ты знаешь. Вспомни 03:47.
03:47.
Цифры, которые ничего ему не говорили – и одновременно говорили что-то, до чего он не мог добраться. Как слово на языке, который знаешь, но забыл. Где-то в затылке – не боль, давление. Ощущение, что ответ есть, просто закрыт за дверью, ключа от которой у него нет.
Или – есть, и он сам не знает об этом.
– Что там? – спросила Ева, не оборачиваясь.
– Послание. От Карлоса.
Она обернулась на секунду. Посмотрела на листок в его руках. Снова переключила взгляд на улицу.
– Что он пишет?
– Что флешка зашифрована. Что ключ к ней – 03:47.
– Откуда он мог знать эти цифры? – спросила Ева медленно.
– Не знаю.
– Три года назад ты очнулся в этом переулке. – Она говорила тихо, с тем особым тоном, которым проговаривают вещи, чтобы они стали понятнее. – Карлос расследовал проект Лотос». Нашёл этот адрес. Знал, что здесь произошло что-то важное, связанное с «Лотосом». И знал – или предполагал – что человек, который здесь очнулся три года назад, запомнит цифры.
– 03:47, – повторил Алекс.
Он убрал листок в куртку. Флешку – туда же. Встал. Переулок был тихим, только дождь по навесам и где-то далеко, с улицы, звук мотоцикла.
– Это не просто время, – сказал он.
– Нет.
– Карлос думал, что я буду помнить эти цифры. Значит, они связаны с чем-то, что не стёрли. – Алекс посмотрел на стену, на трещину, на то место, где три года назад, в три сорок семь ночи, кто-то нашёл его без сознания на мокрой бетонной плитке. – Это не время находки. Это что-то другое. Что-то, что произошло до.
– До того, как ты оказался здесь.
– Да.
Ева смотрела на него. В её взгляде не было жалости – только сосредоточенность человека, который складывает картину из плохо подходящих друг другу кусков и видит, что часть кусков намеренно испорчена.
– Мне нужно поработать с флешкой, – сказала она. – Есть место?
– Есть.
– Не отель.
– Не отель, – согласился он.
Алекс знал квартиру на Сукхумвит, снятую на имя Дэниела Кросса, где не было ни имени хозяина, ни соседей, которые задавали вопросы. Платил наличными каждые две недели через посредника. Никаких связей с другими его адресами.
Он собирался двинуться назад, через рынок – и в этот момент краем зрения поймал движение.
Не за спиной. В толпе у основного ряда, там, где ещё горели лотки с едой.
Женщина. Светло-каштановые волосы, короткая куртка. Она стояла у лотка спиной к нему – но потом повернулась, будто почувствовав взгляд.
И Алекс увидел лицо.
Фотография в нагрудном кармане внезапно стала физически ощутимой – как будто нагрелась или стала тяжелее. Это было нелепо и совершенно реально.
Женщина смотрела на него. Не долго. Ровно столько, чтобы он успел убедиться: это не похожий человек, не случайное сходство. Это она – та самая, из Стамбула, 2021. Та, которая что-то написала карандашом на обороте.
Он не успел сделать шаг.
Она отвернулась. Шагнула в сторону – и растворилась в узком промежутке между палатками, как будто знала этот рынок наизусть. Как будто репетировала.
– Алекс. – Голос Евы, резкий. Она видела его лицо.
– Подожди.
Он пошёл вперёд – не бегом, нельзя бегом, это привлекает внимание и перекрывает обзор. Быстрым шагом, по той же траектории. Ева шла за ним – он слышал её шаги.
Промежуток между палатками вёл в другой переулок – параллельный, такой же тёмный. Алекс остановился у входа.
Пусто.
Либо она была быстрее, чем казалось. Либо знала второй выход.
Он стоял несколько секунд, слушая. Дождь. Звук рынка за спиной. Где-то далеко – звук шагов, быстрых, уже за поворотом. Или это показалось.
– Что ты увидел? – спросила Ева за плечом.
Алекс медленно достал фотографию из нагрудного кармана. Протянул Еве.
Она взяла. Посмотрела. Потом посмотрела на него – с выражением, которое он не сразу расшифровал. Потом понял: она узнала. Не женщину на фото – что-то в ситуации. Что-то, что ей было известно, и что она до сих пор не говорила.
– Ты её знаешь, – сказал он.
Ева вернула фотографию.
– Я знаю, кто она. – Её зовут Ланг. Бывший агент ДНБ, специализация: постсоветское пространство, владеет русским на уровне носителя. И это было видно сразу – по тому, как она произнесла его имя.
Директорат национальной безопасности. Конкурирующее ведомство. Официально – союзники, неофициально – враги с общим фасадом.
– Ты знала, что она здесь, – произнёс Алекс.
– Я знала, что она существует. – Голос ровный. – Не знала, что она здесь. Не знала, что она связана с тобой.
– А теперь?
Ева смотрела на тёмный переулок, куда исчезла женщина. Её лицо было таким, каким оно бывает, когда информация переупорядочивается и то, что казалось случайным, вдруг встаёт на место – плохое место, но правильное.
– Теперь у нас три версии, – сказала она. – Первая: она следила за тобой независимо от нас. Вторая: она следила за нами. Третья: она следила за этим местом, ожидая, что кто-нибудь придёт к тайнику Карлоса.
– Какую версию предпочитаешь?
– Ни одну. – Она повернулась к нему. – Потому что все три означают, что нас видели. И что следующий шаг нужно делать быстро.
Алекс сжал флешку в кармане. Послание Карлоса, адресованное кому-то, кто должен был помнить цифры. Женщина с фотографии в переулке ночного бангкокского рынка. Шрам под ключицей и пустота там, где должны быть ответы.
Слишком много совпадений для одной ночи. А значит – ни одного совпадения.
– Идём, – сказал он.
Они вышли из переулка быстрым шагом, назад через рынок – другой дорогой, не той, которой пришли. Алекс менял маршрут интуитивно, без карты, и не задавался вопросом, откуда знает эти переулки. Просто шёл. Тело помнило.
Дождь немного усилился снова. Бангкок гнил с достоинством, как и раньше. Но теперь Алекс знал – или почти знал – что под этим гниением что-то шевелится. Что-то, что три года ждало, пока он не окажется в правильном месте в правильное время.
03:47.
Цифры пульсировали где-то в затылке, как заноза, которую ещё не нашли.
Глава 4. Погоня на рынке Пратунам
Они не успели пройти и двух кварталов.
Рынок жил своей ночной жизнью – неполной, как человек, который уже устал, но ещё не уснул. Несколько лотков с едой держались до рассвета: жареные бананы, суп из лапши, что-то на углях, чей дым поднимался вертикально вверх в неподвижном воздухе. Дождь к этому часу окончательно превратился в туман – не видимый, а присутствующий, как запах. Неоновые вывески отражались в лужах неровными прямоугольниками – розовым, жёлтым, зелёным. Под ногами мокрая плитка, местами заменённая деревянными настилами, которые прогибались под весом.
Алекс держал темп – быстрый шаг, не бег. Флешка в кармане куртки. Листок Карлоса там же – он не стал перечитывать, просто убрал. Всё равно цифры уже сидели в голове, как заноза: 03:47.
Ева шла в метре слева – с тех пор как они автоматически разошлись при выходе из переулка. Не сговариваясь. Просто правильная дистанция: близко, чтобы слышать друг друга, достаточно далеко, чтобы один выстрел не накрыл обоих.
– Куда? – спросила она. Тихо, не повышая голоса.
– Прямо. Потом направо на Пхетбури. Оттуда на Сукхумвит.
– Пешком?
– Такси в час ночи с мокрого рынка – это камера в телефоне водителя и номер в базе. Пешком десять минут.
Она кивнула.
Они шли мимо рядов закрытых лотков – брезент натянут, всё под замком до утра. Между палатками – тени и запах чужого дня: рыба, специи, что-то химическое от красителей для ткани. Рынок Пратунам был не только едой – нижние этажи торговали одеждой оптом, и этот запах ткани и пластика смешивался с ночным воздухом по-своему, не неприятно, а плотно.
Где-то впереди, из темноты между лотками, вышел мужчина. Таец, лет тридцати, в рубашке с длинным рукавом несмотря на влажную погоду. Шёл наперерез – не агрессивно, по своим делам, мимо них.
И в тот момент, когда они с ним поравнялись, он повернул голову.
– Лотос, – произнёс он. Негромко. Почти под нос. Не им – просто так, как говорят сами с собой.
Алекс услышал это вполуха – и сразу, краем зрения, поймал реакцию Евы.
Она не остановилась. Не вздрогнула явно. Просто её шаг на долю секунды сбился – такой сбой, который видишь, только если смотришь внимательно. Как человек, который споткнулся о ступеньку, которой не ждал, но успел восстановить равновесие.
Мужчина прошёл мимо. Не оглянулся.
Алекс продолжал идти. Ждал.
Ева выровнялась. Дыхание ровное.
– Ты в порядке? – спросил он.
– Да.
– Ты слышала его.
– Да.
– И?
Секунда паузы. Чуть длиннее, чем нужна для ответа «ничего особенного».
– Не знаю. – Голос ровный. – Всего лишь слово.
– Ты сбилась с шага.
– Я споткнулась.
– На ровном месте.
Она не ответила. И в этом молчании было больше, чем она хотела показать. Алекс запомнил это и не стал давить – не здесь, не на открытом пространстве. Есть вещи, которые обсуждают в безопасном месте.
Они вышли на угол – перекрёсток, более широкий, с машинами даже в час ночи. Светофор мигал жёлтым. Справа – ночной магазин, в котором светилось всё, как операционная, и внутри один кассир смотрел в потолок с выражением человека, отсчитывающего минуты до конца смены.
Алекс засёк их первым.
Два мотоцикла. Стояли у обочины на противоположной стороне переулка – так, как стоят курьеры, ожидающие заказ. Но курьеры обычно смотрят в телефон или жуют что-нибудь. Эти двое смотрели вперёд. В пространство. С той неподвижностью, которая бывает у людей, которые ждут конкретного сигнала.
Шлемы с закрытым забралом – разглядеть лица невозможно.
– Не останавливайся, – сказал Алекс. Тихо. Ровно. – Двое на мотоциклах, одиннадцать часов от тебя. Сделай вид, что ты смотришь на вывеску.
Ева повернула голову в нужном направлении – медленно, без спешки, как турист, которого заинтересовало что-то в витрине. Сканировала три секунды.
– Вижу, – сказала она. Голос такой же ровный. – Ещё один. За нашей спиной, у угла с палаткой с носками. Мотоцикл заглушён, водитель рядом.
Алекс не оборачивался. Принял информацию. Обработал.
