Полная версия
Секунда.
Две.
Потом она убрала пистолет в кобуру под курткой – движение отработанное, привычное – и подошла к стойке. Бросила на неё телефон экраном вверх. Плашмя, с глухим стуком.
На экране – фотография. Мужчина, лежит ничком, рубашка тёмная от крови в районе лопатки. Лицо повёрнуто вбок, глаза закрыты. Рядом с ним на полу – маленький диктофон с красным огоньком записи.
Алекс посмотрел на фото. Потом на неё.
Вода с волос капала на стойку. Она не вытирала лицо – стояла прямо, мокрая, дышала ровно, но Алекс видел, как под челюстью пульсирует жилка. Быстро.
– Его звали Карлос Местре, – сказала она. Голос низкий, акцент не русский, не английский – что-то среднее, как у человека, который думает сразу на нескольких языках и ни на одном полностью. – Агент КИСР. Он расследовал дело, которое не должен был расследовать. Вчера вечером его нашли в Лумпини-парке. Пуля вошла спереди, вышла сзади – чисто, с расстояния метров пяти, не больше. Профессионал. – Она сделала паузу. – Карлос оставил аудиосообщение на защищённом сервере, доступ к которому я получила после его смерти. Хотите послушать?
Алекс не ответил. Не потому что не хотел – просто смотрел на неё и пытался понять, что в ней такое, что не даёт ему встать и уйти. Не пистолет. Не страх. Что-то другое. Что-то, что нужно было назвать правильно.
Она нажала на экране.
Из динамика – хрип. Потом, неразборчиво, как сквозь воду: слово, потом имя, потом ещё одно слово. Запись плохая, последние секунды умирающего человека никогда не бывают хорошей записью. Но слова были ясные.
«Лотос… Вейн жив».
Тишина. Радио продолжало играть – синтезаторы, восьмидесятые, абсолютно безразличные. Бармен где-то за стойкой тихо звякнул стеклом.
Алекс посмотрел на стакан перед собой. Виски чуть покачивалось – он не заметил, когда задел стойку.
– Ты мёртв уже больше трёх лет, – сказала женщина. Не обвинение. Факт. – В реестре КИСР – ликвидирован. В двух других базах, к которым у меня есть доступ, – то же самое. – Она чуть наклонила голову. Смотрела на него так, как смотрят, когда хотят убедиться, что человек понимает: она не блефует. – Почему умирающий агент назвал твоё имя?
Алекс медленно повернулся к ней на табурете. Не резко, не демонстративно – просто развернулся и посмотрел на неё прямо, первый раз с тех пор, как она вошла.
Лицо закрытое – не жёсткое, именно закрытое, как окно, которое можно открыть, но пока не нужно. Под левым глазом – тень от усталости, не косметика. Нижняя губа чуть поджата – привычка человека, который часто удерживает слова, прежде чем выпустить.
В глазах усталость другого рода. Не физическая. Та, которая накапливается, когда долго не знаешь, кому доверять.
– Потому что я не умер, – сказал он.
Пауза. Небольшая, но настоящая – не театральная.
– Но то, кем я был, – да.
Она не отреагировала на это так, как реагируют на загадочные реплики в кино: не нахмурилась, не переспросила, не прищурилась. Просто приняла – зафиксировала, отложила, продолжила смотреть. Профессионал. Или человек, который слышал достаточно странных ответов, чтобы не реагировать на них лицом.
Она подняла взгляд. На шею, выше – туда, где шея переходит в основание черепа, чуть за правым ухом.
– Покажи мне.
Алекс поднял руку и отодвинул воротник рубашки в сторону. Чуть повернул голову влево. Шрам был там, где она, видимо, и ожидала: у основания черепа, за правым ухом. Неровный, три сантиметра, не хирургический – так режут, когда нет выбора и времени.
Или он сделал это сам – он помнил боль смутно, как сон, но не помнил, зачем.
Женщина смотрела на шрам долго – дольше, чем нужно просто, чтобы убедиться, что он есть. Потом её взгляд поднялся к его лицу, и что-то в нём изменилось. Совсем немного. Как будто ответ на вопрос, который она не задавала вслух, оказался не тем, что она ожидала. Хуже или лучше – он не мог сказать.
Снаружи ударил гром – тяжёлый, долгий, с такой задержкой после молнии, что казался почти нереальным. Дождь за окном стал гуще, и Чао Прайя окончательно растворилась в темноте.
Алекс застегнул рубашку. Взял стакан. Поставил обратно, не выпив.
– Как тебя зовут? – спросил он.
– Ева Рорк. – Она ответила без паузы, как отвечают, когда имя своё и другого нет. – КИСР, оперативный отдел. – Небольшая пауза. – Официально я здесь не по заданию.
– А неофициально?
– Карлос был моим агентом. – Что-то в её голосе стало на долю секунды другим – не мягче, но как-то плотнее, как будто слова стоили чуть больше, чем она готова была показать. – Он работал на меня шесть лет. Я отправила его на это расследование. – Она смотрела мимо Алекса, на своё отражение в зеркале за стойкой, и выражение у неё было такое, как у человека, который смотрит на что-то неприятное и не отводит взгляда намеренно. – Перед смертью сказал несколько слов. Первое я уже знала. Второе привело меня сюда.
– «Лотос» – тебе это слово знакомо?
Её взгляд вернулся к нему.
– Да.
Она не продолжила. И Алекс не стал спрашивать – не потому что не хотел знать, а потому что видел: она скажет, когда решит, что можно. Такие люди не молчат из упрямства. Они молчат, потому что учитывают риски, и торопить их – значит получить ложь вместо правды.
Он взял стакан со стойки и поставил его чуть дальше – убрал с линии между ними. Жест маленький, почти незаметный, но она заметила: её плечи на миллиметр опустились.
– Садись, – сказал он. – Ты пачкаешь пол.
Она посмотрела на него с выражением, которое могло означать что угодно – от лёгкого удивления до осторожного признания того, что ситуация немного другая, чем она рассчитывала. Потом взяла табурет и села – не рядом, через один. Дистанция, которую она выбрала сама.
Бармен материализовался снова – тихо, с полотенцем.
– Чай, – сказала Ева. Потом поправила: – Горячий. Очень.
Бармен кивнул и исчез.
Алекс посмотрел на телефон, который она оставила на стойке. На фотографию мёртвого Карлоса Местре. На маленький красный огонёк диктофона, застывший на экране как точка в конце предложения.
«Лотос… Вейн жив».
Последние слова умирающего человека – это всегда странно. Люди говорят разное. Иногда имена. Иногда числа. Иногда что-то совсем бессмысленное, обрывок мысли, которую не успели додумать. Но иногда —то, что нужно передать. Потому что знают: это последний шанс, и на него нельзя тратить лишнего.
Карлос Местре произнёс не одно слово.
Два из них – его имя.
Алекс не знал Карлоса Местре. Не помнил его. Но кто-то, кем он когда-то был, – тот человек до больницы, до пустой комнаты с чужими паспортами, до трёх лет тихого существования в городе, который не задавал вопросов, – этот кто-то был достаточно важен, чтобы умирающий агент потратил на него большинство последних слов.
Это было неприятно.
Не страшно. Именно неприятно – как заноза, которую не видно, но которую чувствуешь при каждом движении.
Он повернулся к Еве:
– Расскажи мне про «Лотос».
За окном снова ударила молния. На этот раз гром пришёл быстро – близко. Бар на секунду осветился по-другому, резче, и Алекс увидел в зеркале за стойкой их обоих: мокрую женщину с закрытым лицом и чужими именами в кармане, и себя – человека, которого трижды объявляли мёртвым и который всё ещё не мог объяснить, зачем носит фотографию незнакомки.
Два призрака в одном баре.
Бармен поставил перед Евой стакан с чаем. Она обхватила его обеими руками – пальцы побелели от сжатия, потом ослабила. Взяла стакан нормально. Выпрямила спину.
И начала говорить.
Глава 2. Лотос
Ева говорила ровно – не торопясь и не растягивая слова, как человек, который уже несколько раз прокрутил этот разговор в голове и теперь воспроизводит наиболее точную версию. Алекс слушал. Не перебивал. За три года тихого существования в Бангкоке он научился одной полезной вещи: люди, которые, всё же, решают заговорить, не любят, когда их прерывают на середине. Они теряют нить – и не всегда находят её снова.
– Карлос работал на меня с двадцатого года, – начала она. Взяла стакан с чаем, но не пила – просто держала. – Официально числился аналитиком в отделе экономической разведки. Неофициально – у него был доступ к сетям, к которым у меня не было. Он умел находить то, что не ищут. Не потому что знал, где смотреть. Потому что чувствовал, когда что-то не так.
Она сделала паузу. Посмотрела на стакан – не на Алекса.
– Три месяца назад он пришёл ко мне с документами. Медицинские файлы, частные, зашифрованные. Семнадцать человек – политики, военные, один нобелевский лауреат. Все прошли через одну клинику в Цюрихе. Официально – плановые операции. Но в файлах было кое-что интересное: у всех семнадцати в постоперационных снимках фиксировалось затвердение в шейном отделе. Небольшое. Ничего опасного, написано в заключениях. Кальциевый нарост. – Она отпила чай. Поставила стакан. – Карлос нашёл ещё восемь таких же случаев через три разные страны. Все из разных клиник. Но один и тот же паттерн.
Алекс молчал. Где-то за стойкой бармен переставлял стаканы – тихо, методично. Дождь снаружи не прекращался.
– Ты понимаешь, что это значит? – спросила Ева.
– Не кальций, – сказал он.
– Не кальций.
Она достала из внутреннего кармана куртки сложенный вчетверо обычный лист бумаги. Развернула и положила на стойку перед Алексом. Схема, нарисованная от руки, торопливо, с исправлениями. Что-то похожее на анатомический разрез черепа и – «там, где основание черепа переходит в шею, чуть позади правого уха – небольшой прямоугольник, от него расходились линии к разным отделам мозга: лимбическая система, моторная кора, гиппокамп.
– Это реконструкция Карлоса. Он не нейробиолог, поэтому не суди строго. Но суть он понял правильно.
Алекс взял лист. Изучил его – не торопясь, сначала схему, потом надписи по краям, сделанные убористым почерком. Буквы латинские, но думал Карлос явно не по-английски – синтаксис выдавал испанца, торопящегося зафиксировать мысль.
Уровень 1 – шёпот. Не слышишь. Думаешь, это ты.
Уровень 2 – тело работает само. Ты видишь.
Уровень 3 – потом не помнишь, что видел.
Алекс смотрел на эти строчки дольше, чем на схему. Потом положил лист обратно на стойку.
– Он назвал это проект «Лотос», – сказал он.
– Да.
– Откуда название?
– Не знаю. – Ева взяла лист, сложила его обратно. – Карлос нашёл слово в одной из шифрованных баз. Без контекста, без объяснения. Просто слово и список носителей.
Носителей. Это слово она произнесла без интонации. Нейтрально. Алекс подумал, что это, наверное, труднее всего – говорить о таких вещах без интонации, когда знаешь, что один из носителей, возможно, сидит рядом с тобой.
– Сколько человек в списке вообще? – спросил он. – Не в той части, что нашёл Карлос. В полном.
Ева посмотрела на него. Не ответила сразу – и в этой паузе было то, что тяжелее любого числа.
– Мы не знаем. Двадцать пять – это только те, кого он подтвердил документально. Но система, которую он описывал… – Она остановилась. – Люди, которые строят такое, не ограничиваются двадцатью пятью.
Алекс дотронулся рукой до шрама на шее. Привычка последних месяцев: пальцы сами тянулись к этому месту, где когда-то был имплант – и каждый раз это ощущение отсутствия было одновременно облегчением и чем-то другим, что он не умел назвать.
– Ты думаешь, я в этом списке, – произнёс он. Не вопрос.
– Ты в этом списке, – подтвердила Ева.
– Ты его видела?
– Нет. – Она покачала головой. – Карлос не передал сам список. Сказал, что слишком опасно хранить в цифровом виде. Он должен был прийти ко мне лично. Вчера утром. – Короткая пауза почти незаметная, если не знать, где искать. – Не пришёл.
Алекс смотрел на неё. Она смотрела куда-то в сторону – не избегая его взгляда, давая себе секунду. Такие паузы берут люди, которые привыкли справляться с потерями быстро и тихо, без свидетелей. Она справлялась – прямо сейчас, здесь, за стаканом остывающего чая, в баре на набережной под дождём.
– Извини, – сказал Алекс.
Она поморщилась – едва заметно, как от неожиданного звука.
– Не нужно. Он выбрал работу, понимая риски. Я его этому учила.
Это была правда, Алекс это слышал. Правда, которая не отменяла ничего другого, но стояла как столб – твёрдо, без украшений. Она умела разделять факты и чувства. Держала их в разных руках.
Он уважал это. Или – что-то в нём, какая-то часть, которая помнила больше, чем он думал, – уважало.
– Расскажи мне, как работает имплант, – попросил он. – Не по схеме Карлоса. Своими словами.
Ева посмотрела на него. Оценивала – не его намерения, а что-то другое. Насколько он готов слушать то, что она скажет. Алекс выдержал взгляд.
– Ты слышал когда-нибудь о феномене чужой руки? – начала она.
– Неврологический синдром. Рука двигается независимо от воли.
– Верно. Повреждение мозолистого тела – связи между полушариями. Левая рука не знает, что делает правая. – Она повернулась к нему чуть больше. – «Лотос» работает на обратном принципе. Не разрыв связи – перехват. Имплант встраивается в схему принятия решений. На первом уровне он просто… корректирует. Подталкивает. Тебе кажется, что ты сам думаешь: надо пойти туда, надо сделать это. Обычная интуиция. Ты не чувствуешь разницы, потому что имплант учится под тебя. Подстраивается под твой стиль мышления. Карлос назвал это «зеркалом твоего голоса».
– Уровень первый, – повторил Алекс.
– На втором уровне – моторика. Тело выполняет действия, которых ты не инициировал. Ты присутствуешь, видишь всё, но управление у тебя забрали. – Она сжала пальцами стакан с чаем, потом отпустила. – Представь, что смотришь фильм про себя. Полный эффект присутствия. Но пульт не у тебя.
– А третий уровень – стирание.
– Постфактум. Когда на тебе проверяли то, что не должно было оставить следов. Воспоминание о моментах второго уровня – о том, что ты видел, как твоё тело делает что-то помимо твоей воли, – это слишком опасное воспоминание. Слишком заряженное эмоционально. Имплант не может стереть его мгновенно, это требует времени. Но, в конечном счёте – стирает.
Алекс взял свой стакан. Не выпил – держал. Виски за три часа не стало лучше, но температура у него уже была одинаковая с температурой воздуха.
– Ты описываешь это так, будто изучала.
– Я изучала.
– Где?
– В нашем медицинском отделе. После того, как у меня пропали три дня.
Алекс поставил стакан.
Ева смотрела на стойку перед собой. Нижняя губа чуть поджалась – та самая привычка, которую он заметил раньше. Слова, которые придержала. Выпустила:
– Два с лишним года назад. Операция в Малайзии, прикрытие – журналист. Всё шло штатно до третьего дня. Потом я пришла в себя в отеле, в Куала-Лумпуре, в постели, которую не помнила. Пропало семьдесят два часа. – Голос ровный. Слишком ровный – она контролировала его так же, как дыхание. – Операция была помечена как успешная. Мишень нейтрализована. Я не помнила, как.
– Тебя проверяли?
– Сказали: стресс. Диссоциативный эпизод. Бывает у оперативников с высокой нагрузкой. – Что-то в уголках её рта стало жёстче. Не злость. Что-то старше злости. – Я была молодым агентом с хорошими показателями. Проще поставить галочку «восстановилась» и двигаться дальше.
– Но ты не двигалась.
– Я двигалась. Выполняла задания. Писала отчёты. Пила кофе. Ходила на инструктажи. – Она посмотрела на него прямо. – А потом начала иногда замечать, что принимаю решения, которых не помню. Маленькие. Куда повернуть. Какой маршрут выбрать. Кому позвонить. Всегда логичные, всегда обоснованные. Но – не мои.
Алекс слушал её и думал о том, что он тоже умел различать это ощущение. Смутно, как различают привкус металла в воде – когда уже выпил, и не понять: было это всегда, или только что появилось. Три года тихого существования. Три года методичного мониторинга собственных мыслей – параноик ты или методичен – и всё равно никогда не был уверен до конца. Где граница между его решением и тем, что ему только казалось его решением.
– Ты думаешь, у тебя тоже имплант, – сказал он.
– Я знаю, что у меня есть что-то в голове. – Она произнесла это без надрыва. Факт. – Наш медицинский отдел провёл МРТ после Малайзии. Сказали: чисто. Но Карлос сказал мне кое-что интересное: стандартный МРТ «Лотос» не показывает. Материал импланта разработан специально. Нужна другая частота.
– Карлос это проверял?
– На трёх из двадцати пяти. – Тихо. – Все трое не знали, что носители.
Алекс почувствовал что-то холодное – не страх, другое. Понимание, которое приходит, когда информация укладывается в паттерн, и паттерн оказывается хуже, чем ты рассчитывал. Не потому что неожиданный. Потому что – ожидаемый, и от этого ещё хуже.
– Ты пришла ко мне не потому, что я в списке, – произнёс он медленно.
Ева ждала, куда он ведёт.
– Ты пришла потому, что кто-то убил Карлоса перед тем, как он должен был передать список. И ты не знаешь, было ли это случайностью, или его выдали изнутри. Из КИСР.
– И ты не знаешь, не выдала ли ты его сама.
Тишина.
Не неприятная – тяжёлая. Та, что бывает, когда произносят вслух то, о чём думают уже несколько часов, и от произнесённого вслух не становится легче, но становится – честнее.
Ева смотрела на него. В её взгляде было что-то такое, что Алекс вспомнил про себя: когда человек слышит правду, которую боялся услышать, он либо отводит глаза, либо смотрит прямо. Она смотрела прямо.
– Я не знаю, – сказала она. – И это единственная честная вещь, которую я сейчас могу тебе сказать.
Алекс кивнул. Медленно.
– Это достаточно.
Она чуть нахмурилась – не недовольно, скорее удивлённо.
– Для тебя достаточно?
– Люди, которые говорят «я не знаю», обычно это действительно не знают. Люди, которые знают и скрывают, говорят «я уверена».
– Логика так себе.
– Я работаю с тем, что есть.
Что-то в её лице изменилось – очень ненадолго. Не смягчилось – скорее, чуть раскрылось, как форточка, которую приоткрыли на секунду и снова прикрыли. Она не привыкла к тому, что ей верят на таких условиях. Это было заметно.
Бармен подошёл, поставил перед Евой второй стакан чая без спроса – она не просила, он просто решил. Молча ушёл. Хорошие бармены умеют читать эмоции.
– Расскажи мне про себя, – сказала Ева.
Не мягко. Прямо – как человек, которому нужна информация, а не разговор.
Алекс посмотрел на неё. Подумал несколько секунд – не о том, что сказать, а о том, как это сформулировать честно. Потому что у него была только одна версия, и она была неполной и, возможно, ненадёжной.
– Я очнулся в больнице три года назад, – начал он. – Частная клиника на Сукхумвит, небольшая. Меня привезли без документов, без вещей, с гематомой на затылке и нулевым давлением. Врач потом сказал: ещё час, и всё. Кто-то нашёл меня в переулке в трёх кварталах отсюда. Не знаю кто. Не знаю, почему меня туда привезли, а не бросили. – Он помолчал. – Когда я пришёл в себя, помнил язык, базовые навыки, несколько языков – английский, русский, тайский, ещё немного. Помнил, как обращаться с оружием, хотя оружия при мне не было. И помнил имя. Алекс Вейн.
– Только имя?
– И один голос. – Он произнёс это без интонации, нейтрально – примерно так, как она говорила о Малайзии. – Мужской. Говорит: «Ты выполнил миссию. Теперь ты свободен». Больше ничего. Ни лица, ни контекста.
– «Выполнил миссию», – повторила Ева.
– Да.
– Ты понимаешь, что это значит?
– Понимаю. Но не могу сказать точно, что это подтверждает. Может быть, я был агентом. Может быть, это запись в голове, которую мне оставили специально. Может быть, и то и другое.
Ева смотрела на него внимательно – по-другому, чем несколько минут назад. Не оценивала теперь. Изучала. Разница тонкая, но есть.
– В больнице ты узнал что-нибудь про себя?
– Отпечатки пальцев не нашли ни в одной базе, к которой у них был доступ. ДНК – чисто. Врач дал мне две недели, потом попросил уйти: дальше держать без документов было опасно для него. Я ушёл. – Алекс повёл плечом – небольшой жест, который заменял многое. – На мне была куртка. В кармане – пакет. В пакете: три паспорта, две кредитные карты, фотография. Никаких записок, никаких инструкций. Только это.
– Значит, кто-то приготовил.
– Да.
– И ты не пытался выяснить кто?
– Пытался, – сказал он ровно. – Год. Каждая ниточка обрывалась в течение двух недель. Паспорта настоящие – лучшего качества, чем делает большинство государств. Карты пополняются автоматически каждый месяц с разных счетов через три уровня посредников. Я отследил один из них до банка на Каймановых островах и потерял след.
– Ты умеешь отслеживать финансовые цепочки.
– Видимо.
– Это не стандартный навык.
– Нет, – согласился он. – Не стандартный.
Ева некоторое время молчала. Смотрела на стойку, пальцем рисовала невидимое – простое движение, которое помогало думать.
– Тебя держали. Потом отпустили с набором инструментов для выживания, – сказала она. – Зачем?
– Это второй вопрос. Первый – кто.
– Ты думаешь, ответы связаны.
– Я думаю, что человек, который потратил ресурсы на качественные документы и регулярное пополнение счетов, знает, где я нахожусь. Возможно, всё это время. – Он посмотрел в зеркало за стойкой – привычка, не контролируемая. – Что означает: то, что я жив, – это не случайность. Это чья-то политика.
– Или ловушка.
– Или ловушка, – согласился он.
Ева повернулась к нему – не всем телом, только верхней половиной. Мокрая куртка на плечах начала немного подсыхать в теплом баре – она этого не замечала.
– Алекс. – Первый раз она назвала его по имени. Звучало иначе, чем он ожидал: не официально, не фамильярно. Просто как слово, которому она дала вес. – Ты понимаешь, что я пришла сюда с пистолетом и, строго говоря, с приказом.
Он не ответил сразу. Дал слову «приказ» провисеть секунду.
– Приказ ликвидировать?
– Не сформулировано так прямо. «Установить, оценить угрозу, действовать по обстановке». – Уголок рта чуть дёрнулся – не улыбка, но что-то в этом роде. Горькое. – В нашей организации это примерно одно и то же.
– Ты оцениваешь угрозу.
– Я пытаюсь понять, кто ты, – поправила она. – Это не то же самое, что оценивать угрозу.
– Разница?
– Угрозу оценивают, чтобы нейтрализовать. Человека изучают, чтобы понять.
Алекс молчал несколько секунд. За окном мотор – кто-то завёл лодку у причала, несмотря на дождь. Звук мотора ровный, потом пропал в шуме воды.
– Ты сказала, что Карлос оставил координаты, – произнёс он.
Ева кивнула.
– Место, где он планировал встретиться с источником. Рынок Пратунам.
Что-то холодное прошло у Алекса вдоль позвоночника – не снаружи, изнутри. Не страх. Узнавание. Того, что приходит не через память, а через тело – как рефлекс, как реакция на знакомый запах.
Он не торопился. Сделал один медленный вдох.
– Покажи координаты.
Ева достала телефон, нашла необходимую информацию, повернула экраном к нему. Цифры, стандартный GPS-формат: 13.7519° N, 100.5347° E.
Алекс смотрел на них.
Он помнил этот переулок. Не как воспоминание – как ощущение под подошвами: неровная плитка, запах специй и горячего масла, неоновые вывески тайскими буквами. Узкий проход между двумя рядами палаток, который упирается в стену старого здания. Облупившаяся краска на кирпиче – жёлтая, когда-то. Трещина по фасаду наискосок.
Именно там, три года назад, в три часа ночи, кто-то нашёл его на земле.
Он опустил взгляд на стойку. Пауза длиннее обычной.
– Это место, где я очнулся, – сказал он.
Ева не ответила сразу. Алекс слышал, как она дышит – чуть глубже, чем раньше. Человек, который обнаружил, что случайность не случайна.
– Совпадение? – спросила она. Тон такой, что было понятно: она уже знает ответ. Проверяет, совпадает ли их мнение.
Алекс посмотрел на неё.
– У меня нет для тебя другого варианта.
За окном снова ударил гром – ближе, чем предыдущий. Бар на мгновение вздрогнул – или это показалось, что вздрогнул. Бармен у дальнего края стойки поднял голову, потом опустил.
Ева смотрела на Алекса. Что-то в её взгляде изменилось – не тепло, скорее – определённость. Та, которая приходит не от доверия, а от принятия решения. Она что-то решила. Прямо сейчас, за этим разговором.
– Тогда нам нужно туда идти, – сказала она.
– Знаю.
– Ночью.
– Знаю.
Она смотрела на него – оценивала, и он это чувствовал. Потом кивнула один раз. Коротко. Тема закрыта.
Она потянулась за телефоном – убрать со стойки. Алекс заметил у неё на запястье что-то, чего раньше не видел: тонкий шрам, продольный, три-четыре сантиметра, уже старый, почти белый. Не от операции. От чего-то, что было сделано не в клинике.
