Полная версия
– Нет, – сказал он.
Ева поднялась на локте. Посмотрела на ноутбук, потом на него.
– Что нашёл?
– Кое-что про Ланг.
Это привлекло её внимание раньше, чем что-либо другое. Она села – движение аккуратное, правая рука в повязке почти не задействована. Потом опустила взгляд на его щиколотку и несколько секунд молчала.
– Давно так?
– Со вчерашней ночи.
– Ты ходил три часа с этим.
– Бегал, – поправил он. – Сейчас хожу.
Ева открыла рот, потом закрыла. Не стала говорить то, что, видимо, собиралась. Вместо этого встала, прошла на кухню, достала из шкафа полотенце – одно из тех, что Алекс хранил в квартире вместе с аптечкой, – намочила холодной водой и вернулась.
– Дай.
Он не стал спорить. Она обмотала полотенце вокруг щиколотки – не туго, профессионально, с правильным давлением, которое уменьшает отёк, а не сдавливает. Руки у неё работали быстро, без лишних движений.
– У тебя хорошо получается, – сказал Алекс.
– Меня учили всему, что может понадобиться в поле. – Она закрепила конец полотенца. – И некоторым вещам, которые не должны были понадобиться.
– Например?
Пауза. Не потому что она не знала ответа. Потому что решала, стоит ли его давать.
– Как обращаться с человеком, которого ты хочешь допросить, но не можешь официально задержать. – Голос ровный. Она отпустила его щиколотку. – Малайзия. Это одно из того, что я делала в те три дня. Нашла запись. Не вспомнила – запись есть в архиве базы КИСР. Я не помню этого лица, не помню этого человека. Но запись есть.
Алекс смотрел на неё. В её профиле была та самая жёсткость в челюсти, которую он замечал раньше, – только сейчас она не контролировала её намеренно. Просто давала существовать.
– Что с ним стало? – спросил он.
– Жив. Завербован. – Небольшая пауза. – Судя по всему, я его не пытала. Только разговаривала. Карлос сказал, что у меня были навыки убеждения, которых сам он не понимал.
– Это не ты делала.
– Нет. Но это мои руки. Мой голос. – Она поднялась с пола. – Я не ищу оправданий. Просто называю вещи своими именами.
Алекс смотрел на неё ещё секунду. Потом развернул ноутбук.
– Вот что я нашёл про Ланг.
В файле Карлоса была отдельная папка – не с именем, а под кодом «С-7», – внутри три документа. Первый: досье бывшего агента ДНБ Ланг, 1989 года рождения, последнее известное место службы – Стамбул, 2021. Статус: уволена по собственному желанию, официально. Второй документ: список операций, в которых она предположительно участвовала, с пометкой «данные не проверены». Третий – и именно его Алекс читал дольше всего – был коротким. Просто координаты и дата: Бангкок, 14 февраля 2026. Ват Пхо, главные ворота, 06:00.
Сегодняшняя дата. Полтора часа отсюда.
Ева читала молча. Потом подняла взгляд.
– Карлос знал, что она здесь?
– Карлос знал больше, чем говорил, кому бы то ни было. – Алекс закрыл ноутбук. – Он выстроил всё заранее. Места, время, людей. Как будто репетировал собственную смерть и хотел, чтобы после неё всё продолжилось без него, как будто готовил маршрут не для себя, а для тех, кто придёт после.
– Это не педантизм.
– Нет. Это человек, который верил, что умрёт, и которому было важно, чтобы это что-то изменило. Алекс встал. – Нам нужно уйти отсюда ещё до рассвета. Адрес мог быть скомпрометирован.
– Ты думаешь, они знают про квартиру?
– Я думаю, что они знали про рынок. Значит, знали про флешку. Значит, если у них есть список Карлоса или его копия – они знают про координаты Ланг. И про время.
Ева смотрела на него.
– Тогда они уже движутся к Ват Пхо.
– Или ждут нас там.
Молчание.
– И мы всё равно идём? – произнесла она.
– У нас нет другого варианта. Ланг видела нас дважды и не убила. Это уже что-то. – Он взял куртку. – Но мы пойдём другой дорогой.
До реки они добрались за двадцать минут. Пешком, не на такси – Алекс выбирал переулки, на которые не выходили камеры основных улиц. Бангкок в половину шестого утра был другим городом, чем в полночь: не тихим, нет, – уличные торговцы уже выставляли лотки, монахи шли с чашами для пожертвований, где-то слышался запах риса на пару и горящих благовоний. Но суеты ещё не было. Город делал вдох перед днём.
Алекс шёл ровно. Нога болела – не невыносимо, просто постоянно, как фоновый шум. Он научился разделять боль на ту, которая мешает, и ту, которую можно игнорировать. Эта была второй.
Ева шла рядом – молча, в ритме с ним, без попыток диктовать темп. Её правая рука была убрана в карман куртки, левая свободна. Хорошая позиция: правая под защитой, левая у оружия.
Они взяли длиннохвостую лодку на пристани у Сапан Таксин – частник, пожилой таец с лицом человека, которого ничем не удивить. Алекс заплатил наличными, вдвойне от нормы, получил взамен молчание и прямой маршрут по Чао Прайя без остановок.
Река на рассвете была другой, чем ночью. Не тихой – она никогда не бывает тихой, слишком много трафика, – но более открытой. Вода стала серо-коричневой в утреннем свете, широкая, с мусором, который несло течение, и белыми птицами, которые сидели на сваях храмов у берега. Ват Арун на другом берегу, ещё в тени, показывал свои башни над линией воды – острые, побитые временем, покрытые мозаикой из разноцветного фарфора, который в этот час выглядел серым.
Ева сидела на носу лодки, смотрела вперёд. Ветер с реки прибивал волосы к лицу – она не поправляла их. Алекс сидел спиной к борту, лицом к ней и к широкой воде за её спиной, считал суда, которые расходились по реке в предрассветном тумане.
– Ты думаешь, она придёт, – произнесла Ева, не оборачиваясь.
– Она уже пришла дважды. Третий раз назначила сама.
– Или Карлос назначил за неё.
– Тогда она знала об этом и согласилась. В любом случае – она там будет.
Ева помолчала. Потом, неожиданно:
– Ты боишься её?
Алекс обдумал вопрос. Не торопясь – Ева из тех людей, которые задают вопросы, когда готовы к честному ответу, а не к успокоительному.
– Нет, – сказал он. – Я боюсь того, что она скажет – не её саму.
– Что она может сказать такого, что тебя пугает?
– Что тот, кем я был до больницы, – не тот человек, которым мне хотелось бы быть.
Ева повернулась к нему. Смотрела с тем выражением, которое он уже научился читать как особый вид внимания – не сочувствие и не анализ, что-то среднее, что она использовала, когда слушала по-настоящему.
– Ты живешь три года в Бангкоке один, носишь фотографию незнакомки и перевязываешь чужие плечи в четыре утра, – сказала она. – Это уже что-то про человека.
– Это ничего не говорит о том, что было до.
– Нет. – Она помолчала. – Но говорит о том, что осталось.
Лодка шла ровно. Под деревянным днищем – река, над головой – рассвет, первые полосы тёплого света над горизонтом, такие осторожные, как будто пробуют воздух.
Алекс смотрел на воду. Думал о фотографии в нагрудном кармане. Она снова стала просто бумагой – тонкой, немного влажной от ночного дождя, который успела впитаться сквозь ткань. Не тяжёлой, как несколько часов назад фотографией.
Ват Пхо появлялся с воды постепенно: сначала высокие белёные стены с декоративными зубцами, потом над ними – крыши храмовых корпусов, покрытые глазурованной плиткой в синем, зелёном и оранжевом. Сложная геометрия, которую невозможно охватить взглядом целиком с воды. Каждый уровень накрывает следующий, как послойная история, которую никто не читал сразу всю.
Они высадились у причала Та Тьен. Пожилой торговец цветочными гирляндами смотрел на них без интереса.
Алекс огляделся.
Площадь перед главными воротами была полупустой в этот час – несколько туристов с рюкзаками, пара паломников с жертвенными лотосами, охранник у входа в будке, которому, судя по позе, очень хотелось спать. Ничего подозрительного. Слишком просто.
Как раз это его и насторожило.
– Ева, – сказал он тихо.
– Вижу. – Она не остановилась, продолжала идти. – Двое у торгового лотка с сувенирами, девять часов от тебя. Третий под деревом у восточной стены – он там уже минут десять, судя по позе.
– Меня беспокоит не то, кого я вижу.
– Знаю. То, кого нет.
Они вошли в ворота. Охранник кивнул – вполглаза, привычно. Деньги за вход. Всё нормально.
Внутри – огромная территория, разбитая на дворики и переходы. Главная вихара с лежащим Буддой прямо за первыми воротами, справа – малые часовни, слева – галерея с сотнями сидящих Будд в нишах. Кедры и пальмы, тут и там – каменные чеди, покрытые цветным фарфором, которые тоже собирали свет по-разному в зависимости от угла.
Людей внутри больше, чем снаружи: группа монахов у боковой часовни, утренняя служба где-то справа – запах ладана и бормотание молитв, несколько паломников, которые кладут цветы к ногам статуй. Туристы пока только начинают заходить.
Алекс двигался медленно, как турист, который впервые здесь и не знает, куда смотреть. Ева шла чуть позади. Она тоже смотрела вокруг – с той же туристической рассеянностью, которая у обоих была только прикрытием.
Первый выстрел прошёл мимо – снял кусок декоративного карниза над головой Алекса, и фарфоровая крошка посыпалась на плечи. Мелкая, острая, одна царапнула шею. Он не остановился – присел и развернулся одновременно, левой рукой подхватив Еву за куртку.
– Внутрь! – выдохнул он.
Не в главную вихару – туда было далеко, и она слишком открытая. Он потянул её в боковую часовню, дверь которой стояла приоткрытой – тёмный проём, за которым было не видно ничего.
Храмовый зал оказался небольшой – метров двадцать в длину, десять в ширину. Внутри темно: единственный источник света – несколько масляных ламп у алтаря и слабый утренний свет из двух узких окон под самым потолком. Воздух здесь плотный от ладана, тёплый, неподвижный – такой, который не менялся, наверное, несколько десятилетий.
Перед алтарём стояло три больших сидящих Будды – позолоченные, в полном убранстве, с узкими вытянутыми руками. Их поверхности ловили свет масляных ламп и дробили его, отбрасывая на стены мелкие жёлтые блики, которые двигались, как живые.
Дверь за ними закрылась.
Снаружи – звук шагов. Быстрых, профессиональных. Не один человек.
Алекс оценил пространство за три секунды: один вход, два окна – слишком высоко, два метра как минимум – алтарь в конце, ниша за ним, достаточно широкая, чтобы встать. Декоративная перегородка по правой стене, деревянная, старая.
– За алтарь, – сказал он.
Они прошли вдоль стены – быстро, пригнувшись, стараясь не опрокинуть подношения на полу. Цветочные гирлянды, лотосы, курильницы, маленькие фигурки. Ева перешагивала через них точными шагами, не задевая. Он – чуть менее точно: щиколотка на скользком каменном полу работала иначе, чем хотелось бы.
Они встали за алтарём – в нишу, спиной к стене. Ниша была достаточно широкой для них обоих, почти впритирку.
Дверь открылась.
Луч фонаря – мощного, тактического – прошёлся по часовне. По лицам Будд, по гирляндам, по перегородке. Пол заскрипел под тяжёлым шагом. Один человек вошёл, второй остался у двери – Алекс слышал дыхание первого и молчание второго.
Профессионалы работали парами. Один внутри, один страхует выход.
Алекс стоял неподвижно. Рядом с ним – Ева, её плечо касалось его плеча, лёгкое, тёплое давление. Они оба прижались к стене максимально, за основание одной из крупных боковых статуй – бронзовый Будда в человеческий рост, который стоял немного в стороне от главного алтаря.
Фонарь прошёлся ещё раз. Остановился на дальней стене – не туда, мимо. Человек с фонарём сделал ещё два шага внутрь.
Алекс слышал собственное дыхание. Слышал дыхание Евы – медленное, намеренно замедленное, как у человека, которого учили контролировать физиологические реакции под давлением. Он сделал то же самое: вдох на четыре счёта, задержка на два. Выдох на четыре. Это не успокаивало – это просто убирало шум из головы.
Ещё шаг. Фонарь развернулся – и луч пошёл вдоль алтаря, по подношениям, по курильницам. Остановился на краю постамента, за которым они стояли, и завис там на секунду.
Алекс смотрел на этот луч сбоку – видел, как он вырезает из темноты края позолоченного постамента, как блестит на металле, как падает на каменный пол в нескольких сантиметрах от края их ниши. Они оба задержали дыхание в один момент – без сигнала, но синхронно, как один организм.
Луч двинулся дальше. Влево. К деревянной перегородке.
– Нет никого, – произнёс человек у двери по-тайски. Негромко, в рацию.
Ответ был неразборчивым. Потом шаги – обратно к двери. Пол скрипнул ещё раз. Дверь не закрылась полностью – осталась приоткрытой на несколько сантиметров.
Снаружи – голоса. Тихие, координирующие. Они прочёсывали территорию.
Алекс и Ева стояли неподвижно ещё минуту – не потому что он считал время, просто ждал, пока тело само скажет: достаточно. Потом выдохнул – медленно, длинно.
Ева выдохнула следом.
Их плечи всё ещё соприкасались. Они не отодвинулись – в нише было мало места, и сдвинуться означало выйти за край постамента, на виду у двери. Но Алекс подумал, что даже если места было бы больше – они, наверное, остались бы так же. Иногда близость возникает не потому, что тесно, а потому что правильно.
Снаружи было тихо. Потом – глухой звук. Пуля в стену, в деревянную обшивку снаружи. Потом ещё одна – они стреляли по периметру часовни, проверяя реакцию. Умный способ: если внутри есть люди, они выдадут себя звуком или движением.
Ева не шевельнулась.
Алекс тоже.
Третья пуля прошла через узкое окно под потолком – Алекс услышал звук разбитого стекла и посыпавшихся осколков. Один из масляных светильников у алтаря качнулся от ударной волны воздуха. Тени на стенах дрогнули – и Будды на мгновение показались живыми, как будто тоже услышали и насторожились.
Потом – тишина.
Шаги за стенами стали удаляться. Голоса – тише, тише, потом исчезли совсем. Осталась только территория Ват Пхо с её утренними звуками: монотонный речитатив молитвы где-то далеко, птица на дереве, звук колокольчика у главной вихары – лёгкий, как случайный.
Алекс медленно выдвинулся из-за постамента. Осмотрел часовню через плечо – пусто. Дверь по-прежнему приоткрыта, за ней – дворик, никого. Либо ушли, либо ждут в другом месте.
Он отступил обратно.
– Жди, – сказал он Еве.
– Хорошо.
Он прошёл к двери – медленно, вдоль стены, минуя подношения с той же осторожностью, с которой Ева обходила их раньше. Приоткрыл дверь ещё на сантиметр, посмотрел наружу одним глазом.
Дворик пуст. У дальней стены – монах, который идёт куда-то своими делами, не торопясь, как будто вокруг всё нормально. Либо он ничего не слышал. Либо слышал и решил, что это не его дело. Мудрый человек.
Алекс вернулся.
Ева стояла там, где он её оставил – у постамента, чуть выдвинувшись в проход. Выражение у неё было сосредоточенным, не испуганным. Но что-то, там, где брови сходились чуть ближе, чем обычно, – говорило о том, что она думает о чём-то, что не решила ещё выпустить наружу.
– Ушли? – спросила она.
– Пока да. Но они где-то рядом.
– Нам нужно выбраться до того, как они перекроют выходы.
– Знаю. Пять минут.
Она посмотрела на него. Что-то в её взгляде изменилось – или он что-то увидел, чего не видел раньше. Храмовый зал был тёмный, только масляные лампы, и их свет был тёплым, неровным, – таким, при котором лица становятся ближе к правдивым, чем при дневном.
– Алекс, – произнесла она тихо.
– Да.
Пауза. Небольшая, но плотная.
– Ты когда-нибудь просыпался и не был уверен, что эти мысли – твои?
Он стоял перед ней и не отвечал.
Не потому что не знал ответа. Он знал ответ, и только это заставило его замереть – что-то вдоль позвоночника, не холод и не страх, а ощущение, которое возникает, когда вопрос попадает точно в то место, куда ты сам никогда не смотрел в упор. Смотрел вокруг. Подходил с краю. Но не прямо.
Ты когда-нибудь просыпался и не был уверен.
Три года в Бангкоке. Три года, когда он каждое утро лежал несколько секунд неподвижно и прислушивался – к тому, что происходит внутри головы, до первого намеренного движения. Не потому что делал это осознанно. Это привычка, которая появилась сама, как привычка проверять выходы. Несколько секунд тишины перед первой мыслью. Как будто ждал – не поймёт ли, что мысль пришла раньше него.
Иногда приходила.
Иногда нет.
– Да, – сказал он.
Одно слово. Произнёс его ровно – так же, как она задала вопрос. Без надрыва. Просто ответ.
Ева смотрела на него. Он ожидал увидеть что-то привычное – аналитику, оценку, следующий вопрос, который придёт за этим. Вместо этого увидел другое.
Страх.
Настоящий. Не тот, который бывает, когда чего-то не знаешь. Тот, который бывает, когда уже знаешь – и то, что знаешь, не даёт покоя, потому что сделать с этим пока нечего.
Она знала что-то.
Не предполагала, не подозревала. Знала. И не говорила – не потому что скрывала специально, а потому что сказанное вслух сделает это настоящим.
Алекс медленно повернулся к ней. Полностью.
– Ева.
Она посмотрела на него – и на долю секунды в её взгляде мелькнуло то, что мелькает у людей, которых застали врасплох не действием, а наблюдательностью. Тот момент, когда понимаешь: тебя видят точнее, чем ты рассчитывал.
– Это не случайный вопрос, – произнёс он.
Она не ответила.
Не отвела взгляда тоже, а смотрела – и в этом взгляде было что-то похожее на человека, который уже решился, но крупица сомнения не даёт сделать решающий шаг.
Снаружи – звук шагов. Лёгких, быстрых, не тех, что были раньше.
Дверь часовни открылась.
В проёме стояла женщина с фотографии.
Она была в длинной льняной куртке, местной, которая легко позволяла слиться с толпой. Волосы убраны под шляпу. В руках – ничего. Она стояла в дверях и смотрела на них двоих без особого удивления .
– Я думала, вы не придёте, – сказала она. По-русски. Негромко. – Или что они придут раньше вас.
– Они пришли вместе с нами, – произнёс Алекс.
– Знаю. Я видела с крыши. – Она коротко оглянулась через плечо, потом переступила порог. – У нас десять минут, пока они не замкнули внешний периметр. Потом три выхода будут перекрыты.
– Остаётся один?
– Через склад храмовой утвари, за западной часовней. Я прошла час назад – он чист.
Она посмотрела на Еву. Та смотрела на неё – с выражением, которое Алекс не успел расшифровать до конца: что-то между профессиональной оценкой и чем-то личным, что там было, но что Ева держала за стеклом.
Потом Ева перевела взгляд на него.
И он увидел это снова – страх в глубине, под всем остальным, тихий, укоренившийся, как трещина в фундаменте, которую долго не замечали.
Она знала что-то такое, что боялась сказать.
Он не спросил – здесь, сейчас не было времени, и место было не то, и она сама ещё не решила. Но он запомнил.
Некоторые вещи нельзя поторопить. Можно только дать им время.
– Идём, – сказал он.
И они пошли – через тёмную часовню, мимо золотых Будд, которые смотрели в никуда с той невозмутимостью, которая бывает у существ, пересидевших достаточно катастроф, чтобы перестать им удивляться.
Масляные лампы горели ровно.
Снаружи Бангкок просыпался.
Они вышли из часовни – Ланг впереди, Алекс замыкал. Между западным корпусом и стеной склада был узкий проход, плиточный, в тени деревьев. Здесь пахло влажным камнем и чем-то горьким – дым от жертвенных свечей, который ветер загонял под навес.
Алекс шёл последним и наблюдал за Евой.
Она двигалась правильно. Ровно. Держала темп. Правой рукой не пользовалась – это было видно, только если знать.
Но что-то ещё было видно.
Несколько раз за эти двадцать минут – в часовне, когда был выстрел через окно, потом когда Ланг вошла в дверь – Ева делала одно и то же. Почти незаметное движение: её правая рука ненадолго поднималась к уху. И опускалась обратно – быстро, как будто рефлекс, который она не всегда контролировала.
Он видел этот жест один раз прежде. В баре «Риверсайд», когда мужчина в толпе произнёс слово «Лотос».
Тогда она сказала: я споткнулась.
Алекс смотрел на её спину и думал о вопросе, который она задала в темноте часовни. Ты когда-нибудь просыпался и не был уверен, что эти мысли – твои?
Это был не вопрос человека, которому интересно. Это был вопрос человека, который уже знал ответ и проверял, один ли он с этим знанием.
Он шёл за ней, смотрел на её плечи, на её шаг, на то, как она держит голову, и понимал то, что она не сказала. Она боялась сказать не потому, что не доверяла ему, а боялась, потому что это касалось её.
Объект 17. Малайзия. Три дня без воспоминаний.
И что-то ещё – что-то, что происходило сейчас, прямо сейчас, в этот момент, – что она замечала в себе и не могла остановить.
Они вышли через склад на внешнюю улицу. Утреннее солнце ударило в лицо – не жаркое ещё, но ярко, неожиданно, после темноты часовни.
Ева прищурилась. Подняла руку к глазам.
И снова – это движение, почти одновременно. Пальцы на секунду коснулись виска. Потом она опустила руку.
Обернулась к нему.
– Куда теперь?
Алекс смотрел на неё. На её лицо, которое было ровным и закрытым, как всегда – профессионально, правильно, хорошо.
И думал: она сама не знает, сколько у неё времени.
– Нужно поговорить, – сказал он.
Не сейчас – это он имел в виду, и она поняла. Не на улице. Не с Ланг рядом.
Потом. Когда будет место.
И Ева кивнула – один раз, коротко. В этом кивке не было лёгкости и не было согласия. В нём было только то, что боится сказать даже самому себе.
Даже если знание окажется тем, что она уже подозревала.
Особенно тогда.
Глава 6. Признание в темноте
Они шли быстро.
Не бегом – в быстром, намеренно ровном шаге, который выглядит как деловая спешка, а не бегство. Ланг задавала темп: она двигалась так, как двигаются люди, которые не думают о том, куда идут, а просто знают, – без лишних поворотов головы, без избыточного контроля. Алекс шёл за ней и наблюдал. Не за ней – за тем, как она занимает пространство. Это был старый способ определить, кому можно доверять в ситуации, когда времени для проверки нет: не слова, не биография, а то, как человек движется, когда его жизнь зависит от каждого решения.
Ланг двигалась правильно.
Это ничего ещё не означало. Но было заметно.
Ват Пхо остался за спиной – ворота, стены, утренний запах ладана, который быстро перебивался городом. Бангкок просыпался неровно: здесь уже работал уличный лоток с рисом, там закрытые ставни, монах с опущенным взглядом, туристический автобус, который разворачивался у входа на туристический маршрут. Всё обычное, всё нормальное. Алекс смотрел на это и думал, что самая надёжная маскировка – не прятаться, а раствориться в нормальном.
Ева шла справа от него. Один раз, на повороте, он посмотрел на неё – она смотрела вперёд, лицо закрытое, дыхание ровное. Ничего нового. Только этот жест, который она повторила ещё раз – левая рука поднялась, коснулась виска, опустилась. Быстро, как нервный тик, которого она сама не замечала. Или замечала и не могла остановить.
Это была разница, которую он ещё не понял до конца.
– Далеко? – спросил он у Ланг.
– Восемь минут, – ответила она. – Молчите.
Они свернули с набережной в жилой квартал – узкие улицы, двухэтажные дома с бельём на верёвках, собака под припаркованным тук-туком. Никаких камер на фасадах, только один пластиковый купол видеонаблюдения у банкомата на углу – они прошли мимо банкомата по другой стороне. Ланг не объяснила манёвра, сделала его естественно.
Она знала здесь каждый поворот. Или – изучила.
Дом оказался обычным: четырёхэтажный, бетонный, из тех, которые строились в семидесятые для местных и стояли с тех пор в той же усталой неизменности. Первый этаж – магазин хозяйственных товаров, закрыт ещё. Ланг завела их в боковой вход, мимо лестницы с ободранными перилами, на третий этаж. Квартира 304. Замок механический, два оборота, дверь открылась без скрипа – петли были смазаны.
Внутри.
Алекс сразу отметил: одна комната, кухонный угол, два окна – одно выходит на улицу, одно на внутренний двор с хорошим обзором обеих сторон. Без лишней мебели: стол, два стула, диван, застеленный аккуратно. На подоконнике – горшок с растением, живым, не пластиковым. На стене – ничего. На кухне – запасы: консервы, крупа, вода в бутылках. Не на одни сутки.
Кто-то готовил это место заранее.
– Садитесь, – сказала Ланг. – Я сделаю кофе.
– У тебя есть время на кофе? – произнесла Ева.
– У нас есть четыре часа, пока они перегруппируются. – Ланг уже стояла у кухонного угла, наполняла чайник. – Они потеряли нас в храме. У них нет этого адреса.
