Стена

Юлия Красовицкая

Стена

Убежище.

Я вернулась домой после работы. Несколько минут просто стояла в коридоре и дышала – так, будто только здесь могла дышать по-настоящему. Воздух был чистым не потому, что пах чем-то приятным, а потому что ничем не пах. Не было чужих ароматов, не было примеси чьих-то духов, еды, табака или чужого присутствия. Было только то, что не улавливается, что-то спокойное и привычное. И именно это давало ощущение легкости.

Белые стены, ровные линии, светлые поверхности… В этом пространстве взгляд нигде не цеплялся. Никаких картин, фотографий, мелких вещей на полках – ни одного предмета, который мог бы создать визуальный шум. Не было растений, животных, чего-то, за чем нужно ухаживать. Ничего не просило внимания. И в этом было не одиночество, а уют. У меня дома было так, как мне нужно: спокойно.

Светлая квартира всегда казалась мне визуально стерильной, чистой. И каждый раз, когда я заходила внутрь, возникало ощущение, будто очищается не только пространство, но и я. Как будто вся грязь дня – в словах, в взглядах, в чужих настроениях – оставалась где-то там, за дверью.

Я прошла в ванную, включила теплую воду. Когда струя коснулась кожи, я вздрогнула – вода попала на ссадины и защипала неприятно и резко. Я подняла руки ближе к лампе и внимательно осмотрела их: несколько свежих царапин, пара грубых следов. На моей работе такое случалось. Не каждый день, но достаточно часто, чтобы не удивляться.

Работая социальным работником в службе опеки, ты неизбежно сталкиваешься с людьми, которые искренне считают, что боль – допустимый метод. И хотя это не должно быть нормой, оно было частью реальности.

Но я любила свою работу. Но не так, как любят ее те, кто говорит о высоком долге и миссии. Я не ощущала себя человеком с большой буквы. Меня не грела романтика “спасения”. Мне нравилась сама мысль галочки – отметки где-то внутри, что я полезна обществу. И при этом получаю за это деньги. Будто честный обмен в этом мире.

И еще – мне подходило то, как устроена эта сфера. Здесь нельзя растворяться в чужих историях. Если ты проживаешь каждую – тебя размажет. А я могла не проживать. Мне нравилось работать по регламенту, держаться в рамках, выполнять порядок. Мне нравилось осознавать, что это мой плюс. Что я могу оставаться холодной, собранной, спокойной. Не плакать. Не разваливаться. Делать дело. Было в этом странное, даже приятное ощущение – будто ты создан для такой работы. И от этого я любила ее еще больше.

Я была рада, когда меня 3 месяца назад перевели в офис Фрактауна. Я выросла здесь. Не то чтобы у меня было много теплых воспоминаний или близких людей. Когда я уехала отсюда, 5 лет назад, старые друзья исчезли сами собой. И это нормально. Мир не вращается вокруг кого-то конкретного. Люди расходятся, их жизни продолжаются отдельно, и никто не обязан держаться за прошлое.

И все же здесь мне было спокойнее. Я ехала по улицам, которые знала с детства, видела знакомые перекрестки, одинаковые дома, вывески, которые менялись, но не до конца. И в этом было ощущение правильности, будто я всегда должна была быть здесь. Будто город просто принял меня обратно без вопросов.

Я вытерла руки и пошла на кухню. Достала из холодильника вчерашний кусок пиццы, поставила в микроволновку. Открыла колу. Не самое правильное питание, но времени и желания тратить вечер на доставку или готовку не было. Я хотела только одного – чтобы было просто.

Когда микроволновка пискнула, я забрала еду и ушла с ней в спальню. Большой плюс жизни в одиночку – ты сам устанавливаешь правила. И в моем пространстве правила были простые: ужинать на кровати перед телевизором.

Я слышала, что это “неправильно”. Что так человек переедает. Что мозг начинает связывать еду с развлечением. Но я никогда не видела в этом проблемы. Вкусная еда и правда была частью удовольствия. Если твои вкусовые рецепторы радуются – почему бы не считать это развлечением?

Пока я переодевалась в домашнюю одежду, телефон коротко завибрировал. Сообщение от Адама.

“Ты в порядке?”

Я ответила сухо: что все хорошо и я устала. Больше он не писал – видимо, решил не беспокоить.

Адам был хорошим человеком. Коллегой из тех, кого называют “золотистый ретривер”: спокойный, добрый, открытый. Мы общались не так много, но я не могла не заметить, что он популярен в офисе. И это было логично. Он высокий, с приятной улыбкой, и даже его одежда – как и аксессуары – выглядели дорого. Я иногда ловила себя на мысли: что такой человек вообще делает в нашей сфере? Неужели бывает так, что у человека одновременно большой кошелек и большая душа?

Мы не были близки. Я вообще ни с кем не стала близка на работе. Я не тот человек, к которому тянутся. Не слишком эмоциональна, не выдавливаю улыбки, не умею делать вид, что мне интересно просто потому, что так принято. На работе я просто работающий человек. Не больше. Поэтому момента “подружиться” у меня как будто не возникало.

Хотя… ничего плохого в дружеских отношениях с коллегами я не видела. Я просто правда не знала, как это делается.

Я растянулась на кровати и включила телевизор. На фоне шел один из тех сериалов, где можно не следить за сюжетом. И это было идеально: никаких усилий, никакого включения, ничего, что перегружает. Можно лежать, есть и иногда думать о своем.

Будильник прозвенел в 7:00.

Первые секунды я не понимала, что происходит. Я открыла глаза и увидела на кровати пустую бутылку от колы и тарелку, где остался только бортик от пиццы. Я даже не заметила, как вчерашний вечер закончился и я уснула.

Молча я отнесла все на кухню, поставила в раковину и отметила для себя: сегодня после работы нужно убраться. Точно.

Я быстро оделась во вчерашние вещи – те, что оставила на стуле. Уже в коридоре заметила грязь на рукаве. Темное пятно, словно след от чего-то липкого.

Прошла в ванную и начала отмывать рукав, стараясь не думать, где именно вчера могла это испачкать. Вода стекала по ткани, пальцы терли сильнее, чем нужно, как будто я пыталась стереть не грязь, а само ощущение липкости.

Сегодня я обязательно уберусь.

Обязательно постираю вещи.

Обязательно.

На работе пахло бумагой и кофе. В этом был порядок этого места. Разговоры людей, звонящие телефоны, звук печати – всё сливалось в ровный фон, в белый шум, который не раздражал, а наоборот, помогал держаться собранной. В офисе всегда было легче, чем на выездах. Здесь даже хаос выглядел организованным.

Не до конца высохший рукав неприятно тянул кожу и напоминал о вчерашнем. Это раздражало, но я не дала себе задержаться на этом чувстве – просто переключилась. Рабочий режим был привычной кнопкой.

Адам подошел ко мне почти сразу, как заметил. У него была та самая улыбка, которая всегда выглядела чуть слишком лучезарной для служебного утра.

– Отдохнула, Джейн? Нет повреждений со вчера? – спросил он с легкой ноткой волнения. – Прости, что так поздно среагировал. Сам не ожидал.

Я посмотрела на него спокойно. Не холодно – просто ровно.

– Ничего страшного, Адам. Повреждений нет.

Похоже, ему этого было достаточно. Он будто выдохнул, улыбнулся уже легче и пошел к своему столу.

Я взяла кофе из кофемашины и вернулась к своему месту. Он был вкусным. Наверное, я просто не разбиралась в кофе. Коллеги часто говорили, что в офисе он “дерьмовый”, но для меня он был таким же, как любой другой: горячий, горьковатый, настоящий. Мне нравилось его пить. Нравился запах, который оставался на столе, будто маленький знак того, что день начался правильно.

Через какое-то время меня позвала начальница отдела. Сьюзи.

Она была из тех женщин, которых сложно представить растерянными. У нее всё звучало четко, ровно, по делу. Мне даже казалось, что мы с ней могли бы найти общий язык. Но, возможно, мы были слишком похожи – настолько, что ни одна из нас не пыталась выйти за границы рабочих отношений.

– Джейн, сегодня нужно проверить семью Тёрнер. Учительница сказала, что мальчик долгое время не появляется в школе.

Я кивнула, не задавая лишних вопросов. Фамилия уже успела стать знакомой.

Семья Тёрнер состояла всего из двух человек: Мэтью и его мать – Анджелы. У Анджелы были проблемы с алкоголем. Не из тех случаев, где можно сказать “она плохая мать” и поставить точку. Она вроде любила сына. И вроде даже пыталась. Иногда у неё даже получалось держаться. Просто алкоголь, думаю она любила больше.

Но её сын Мэтью всегда удивлял меня. В нем было слишком много любви к матери. Не той легкой детской привязанности, которая естественна, а какой-то взрослой, болезненной преданности. Каждый раз, когда мы забирали его на время запоя, он спрашивал одно и то же:

Когда его вернут домой.

И в этих словах не было страха. Не было обиды. Было ожидание, будто мама просто задержалась. Будто это временно и скоро всё станет нормально.

Анджела стояла на ограничениях. Обычно после запоя она собиралась, держалась правильно, говорила правильные вещи, делала всё, чтобы вернуть сына. И какое-то время действительно выглядела достойно. Я не могла понять, что в этом было сильнее: её желание начать заново или страх остаться одной. В такие моменты она даже казалась почти… нормальной.

Я пролистала документы, собрала папку и подошла предупредить Адама:

– Мы скоро выезжаем. Проверка Тёрнеров.

Мы поехали к Тёрнерам. За рулём, как всегда, был Адам. Я не умела водить – даже не училась. Дорога казалась мне чем-то слишком хаотичным, слишком живым, будто отдельным организмом, где каждое движение может стать ошибкой. Я не чувствовала, что справлюсь. И, честно, у меня не было желания проверять это на практике.

Машина была служебной. Иногда я ловила себя на мысли: есть ли у Адама собственная? И выглядит ли она так же дорого, как он сам. Он всегда был аккуратным, подтянутым, у него всё сидело идеально – от рубашки до часов. У таких людей обычно даже ключи от машины выглядят будто частью образа.

В дороге Адам был привычно молчалив. Я думала, что это, возможно, из-за меня. Я видела, как он общается с коллегами – легко, живо, без пауз. С ними он будто всегда находит темы. Со мной же… когда-то он, кажется, пытался завести разговор. А я, видимо, не смогла. Не поддержала, не дала этому развиться. И теперь всё выглядело так, будто уже поздно что-то менять.

Но мне было комфортно. Мы просто молчали в машине – и это молчание не давило. Не всегда находишь человека, с которым можно молчать спокойно, без ощущения, что ты обязан что-то говорить. Адам, кажется, вообще был “комфортным” человеком. Даже в этой тишине.

Мы въехали в неблагополучный район. В таких местах всегда был характерный запах – густой, тяжёлый, въевшийся. Даже если вокруг чисто. Даже если только что прошёл дождь. Этот запах всё равно оставался: в асфальте, в стенах домов, в подъездах. Мне иногда казалось, что если залить весь район химией, он просто станет пахнуть химией поверх того же самого.

Здесь невозможно было почувствовать себя уютно.

Мы поднялись на нужный этаж. Дверь в квартиру была не заперта. Но мы не зашли сразу – Адам постучал.

Дверь приоткрылась совсем немного. В щели появился детский глаз.

Я присела, чтобы наши лица оказались на одном уровне. Сделала голос мягче, спокойнее.

– Мэтью, привет. Ты нас помнишь? Я хотела зайти в гости, поговорить с твоей мамой. Впустишь нас?

Мэтью говорил плохо. Это было нормально для таких детей. Школу он посещал редко, а образование точно не было тем, чем здесь занимались всерьёз. Ему было восемь, но речь у него была как у пятилетнего – короткая, неровная, осторожная. Он отвечал так, будто стеснялся самого факта, что говорит.

– Она спит.

– Думаю, мы сможем разбудить твою маму.

Он открыл дверь полностью и пошёл в сторону комнаты, не оглядываясь, просто показывая, куда нужно идти.

Запах внутри был знакомым. Сигареты. Моча. Перегар. Протухшая посуда. Мусор. Непонятные липкие следы на полу. Пятна, которые не хочется разглядывать. На стенах были фотографии, какие-то бумажки, что-то прибитое и приклеенное, что было сложно различить – но это было неважно. Стены были грязные. Вся квартира выглядела так, будто она давно перестала быть домом.

Идя за Мэтью, я осматривала не только помещение, но и его самого.

Он был худым. Слишком худым. Запястья казались тонкими, почти ломкими, особенно в одежде, которая висела на нём мешком. Неясно, откуда она вообще у него. Но при этом волосы были чистые. И сама одежда – чистая. Это было заметно сразу. Ребёнок старался ухаживать за собой сам. Хороший навык, отметила я.

В спальне прямо на полу, в луже рвоты, лежала Анджела. Адам подошёл к ней сразу – проверил дыхание, попытался разбудить. В этом он был быстрым, аккуратным, собранным. Без паники и без брезгливости на лице – хотя я знала, что внутри брезгливость есть.

Я отвела Мэтью в гостиную.

– Мэтью, давай здесь подождём. Хорошо? Пока Адам разбудит маму.

Я села на диван и жестом пригласила его рядом. Он сел, но будто не совсем. Держал дистанцию даже на диване.

Через какое-то время Адам смог поднять женщину. Усилием усадил её в кресло рядом. На губах у неё ещё оставались следы рвоты. Кожа была болезненного оттенка, глаза – желтоватые. Я отметила это почти автоматически: обезвоживание, интоксикация, возможно проблемы с печенью. В таких случаях тело всегда выглядит так, будто оно устало жить.

– Адам, можешь найти ей воды? – попросила я.

Он кивнул и без удовольствия пошёл на кухню искать хоть что-то чистое.

Я смотрела на Анджелу и говорила медленно, простыми словами, как положено в таких ситуациях.

– Здравствуйте, мисс Тёрнер. Вы меня слышите?

Она кивнула.

– Я Джейн Небел. А тот мужчина – Адам Мур. Помните нас? Мы были у вас месяц назад.

Снова кивок. Тяжёлый, как будто даже это движение ей давалось с трудом.

Адам вернулся с кружкой воды. Анджела смогла удержать её и сделала глоток. Рука дрожала.

Я объяснила ей, что Мэтью нужно разместить в безопасные условия. Что в текущем состоянии она сама обеспечить безопасность не может. Я всё время уточняла, понимает ли она, что я говорю. Она кивала, будто соглашаясь не столько со мной, сколько с неизбежностью.

Я начала готовить документы на изъятие ребёнка.

К счастью, Анджела не возражала. Либо была слишком не в себе, либо понимала, что снова сорвалась. И в этом было что-то почти честное – без истерики, без попыток выкручиваться. Просто тишина.

Я посмотрела на неё ещё раз.

И вдруг подумала, что, возможно, это последнее изъятие Мэтью. Состояние женщины было уже на грани. И мне показалось, что так даже будет лучше. Зачем ребёнку туда-сюда, по кругу, в ожидании, что взрослый наконец станет взрослым?

Если бы она умерла, Мэтью, возможно, было бы легче.

Мысль мелькнула быстро и остро. И почти следом – а может не вызывать скорую.

Я убрала эту мысль сразу, как чужую руку с плеча. Такие мысли нельзя допускать на работе. Нельзя.

– Адам, вызови скорую, пожалуйста, – сказала я вслух.

Он сделал это без вопросов.

Мы уладили формальности, дождались врачей. Когда всё было закончено, мы снова сели в машину.

Мэтью сидел на заднем сиденье. Слишком тихий. Слишком маленький, но слишком взрослый.

Я посмотрела на него через зеркало и подумала, что перед офисом было бы правильно дать ему возможность поесть.

– Адам, ты не против, если мы заедем куда-нибудь перекусить? – спросила я.

Мне показалось, Адам обрадовался этой идее больше всех в машине.

– Конечно, – сказал он. – У меня есть одно место.

– Только что-то лёгкое, – уточнила я.

Он кивнул.

Как только мы выехали из района, дышать стало легче. Даже запах загазованных улиц казался приятнее. В зеркале заднего вида я видела Мэтью – и мне показалось, что даже он стал выглядеть лучше, когда мы уехали.

Адам привёз нас к небольшому кафе. Оно выглядело как пряничный домик – яркое, тёплое, немного сказочное. Мы в своих офисных костюмах смотрелись здесь странно, будто случайно зашли не туда.

Внутри было тепло. Тепло визуально, тепло в свете, в запахе выпечки, в цветах, в голосах. Такое место не давило. Оно обнимало.

К Адаму сразу подошла женщина в фартуке и крепко обняла его. Она была очень красивая. И сходство было очевидным сразу – тот же свет в улыбке, те же черты. Мать, подумала я почти автоматически.

Адам попытался что-то объяснить, но она уже заметила ребёнка. Она сказала нам присаживаться и ушла на кухню.

Мы сели. Адам тихо сказал:

– Это кафе моей мамы.

– Я поняла, – ответила я.

И, не думая заранее, добавила:

– Она такая же красивая, как и ты.

Адам явно растерялся. Это было видно мгновенно. Он посмотрел на меня так, будто я сказала что-то, что не соответствовало моему образу.

Я даже не хотела сделать комплимент. Я просто констатировала факт. Но слова прозвучали именно так.

Я усмехнулась, пытаясь убрать неловкость, и сказала:

– Расслабься. Я не подкатываю. Я просто заметила, что твоя мама красивая женщина.

Кажется, мои слова удивили его ещё больше. Он продолжал смотреть пару секунд, будто пытался обработать происходящее. Мне не было неловко – я просто отметила про себя, что мои социальные навыки, похоже, хуже некуда. Я умею говорить ровно и по делу, но когда нужно сказать что-то “нормально”, получается странно.

Я повернулась к Мэтью.

– Как ты себя чувствуешь? Тебе здесь комфортно?

Он кротко сказал:

– Да.

И продолжил смотреть в окно.

Адам тихо хихикнул. Очень тихо, будто думал, что я не услышу. Но я услышала. И заметила, как он сразу же задумался о чем-то своём.

Я не стала продолжать разговор. Не потому что боялась сделать ещё более неловко.

А потому что сказать мне было нечего.

Я достала телефон и начала бездумно скроллить ленту – нужно было чем-то занять себя. Через какое-то время к столику подошла мама Адама. Она поставила перед Мэтью тарелку супа и сухари. Он тихо поблагодарил её и начал есть. Ел аккуратно, сосредоточенно, будто боялся сделать что-то не так. После пары ложек он поднял голову и сказал:

– Вкусно.

Одного этого слова хватило, чтобы лицо женщины заметно просветлело. Было видно, как она обрадовалась – не показно, а искренне.

Я сказала, что тоже буду суп. Адам тут же спросил, не хочу ли я попробовать кофе, добавив, что здесь он особенно хороший и, скорее всего, приятно меня удивит. Я согласилась. Адам заказал себе только кофе. Значит, он не был голоден – скорее всего, просто хотел показать кафе своей мамы коллеге, привлечь ещё одного потенциального клиента. Хороший ход, отметила я про себя.

Нам принесли суп и кофе. Суп оказался хорошим – в меру жирным, тёплым, таким, к которому невозможно придраться. Кофе меня не удивил. Я честно не заметила в нём никакой особой разницы. Когда Адам с интересом спросил, как мне кофе, я так же честно ответила:

– Такой же, как в офисе.

Он явно удивился, сделал ещё глоток, будто проверяя сам себя, и сказал с мягкой улыбкой:

– У тебя, кажется, что-то не так с рецепторами.

Сказал это шутя, аккуратно, явно опасаясь меня задеть.

– Возможно, – ответила я. – Я правда не разбираюсь в кофе.

– Вот как… – протянул он и, кажется, на этом немного растерялся, не зная, что сказать дальше.

Я подумала, что если и пробовать с кем-то сближаться на работе, то легче всего это сделать именно с Адамом. Он легко шёл на контакт, и, возможно, мне стоило хотя бы немного помочь этому процессу. Поэтому я сама задала вопрос:

– Давно твоя мама владеет этим кафе?

Адаму, кажется, понравилось, что я проявила инициативу. Он охотно рассказал, что они с мамой переехали сюда полгода назад, и что открытие кафе было её давней мечтой. Посетителей пока немного, но, по его словам, этому просто нужно время.

– Тут и правда вкусно, – добавила я. – Думаю, тебе стоит позвать сюда коллег. Сарафанное радио – лучшее решение.

Он кивнул.

– Спасибо за честный отзыв. Почему-то именно от тебя хотелось его услышать. Мне кажется, ты бы не стала врать.

– Спасибо за комплимент, – сказала я.

Адам тут же расплылся в своей привычной лучезарной улыбке. А я мысленно похвалила себя: кажется, я всё-таки сделала шаг навстречу.

Когда мы закончили с трапезой, Адам спросил, можем ли мы подождать его в машине пару минут – ему нужно было перекинуться парой слов с мамой. Я кивнула, и мы с Мэтью вышли. В машине я поймала себя на мысли, что мама Адама выглядит замечательным человеком – внимательным, тёплым, живым. Наверное, именно поэтому Адам был таким. Ему просто показали правильный пример. И вот в мире уже есть два хороших человека.

Я невольно подумала о Мэтью. Сможет ли он стать таким же, имея совсем другой пример перед глазами?

До офиса было недалеко. Мы доехали быстро и молча. Мэтью всю дорогу смотрел в окно. Он не задавал вопросов – он уже знал этот маршрут и всё, что будет дальше. Сотрудники встретили нас привычно. Я передала документы, формальности заняли всего несколько минут.

Когда сотрудница протянула Мэтью руку, чтобы сопроводить его дальше, он задержал взгляд на моём лице. Не испуганно и не растерянно – скорее, как будто сказал глазами: «Мы ещё увидимся». Я решила озвучить это сама.

– Скоро встретимся, Мэтью.

Он кивнул и слегка улыбнулся. Как будто теперь все формальности были соблюдены и для него тоже.

Позже я подошла к Сьюзан, чтобы отчитаться. Она так же ровно похвалила меня и сказала, что всё было выполнено правильно. Мы – два профессионала: без лишних эмоций, без ненужных слов. Обсудили работу и разошлись по своим местам. Я подумала, что, наверное, у меня так и не получится стать ближе к Сьюзан. Она была слишком похожа на меня на работе. Возможно, ей это просто не нужно.

Адам был другим. С ним инициативу мог брать он, а я – потихоньку выходить из своей зоны комфорта.

Ближе к концу рабочего дня Адам подошёл к моему столу.

– Мы завтра с ребятами идём после работы выпить. Пойдёшь с нами?

Мне стало интересно, почему он позвал именно меня. Неужели моя маленькая инициатива в кафе уже дала какой-то эффект? Я быстро прокрутила в голове завтрашний день. Планов не было.

– Пойду, – ответила я.

Адам улыбнулся – мягко и искренне. А я подумала, что это, возможно, хороший момент, чтобы наконец начать с кем-то сближаться на работе.

Вечером после работы я сделала всё, что запланировала. Закинула вещи в стиральную машину, вымыла пол, посуду. Сменив постельное бельё, я легла на кровать, несколько минут просто лежала, вдыхая запах кондиционера, и смотрела на белую стену.

Как же тут хорошо, подумала я.

Квартира была в порядке. И я тоже.

Я открыла телефон, чтобы заказать еду на вечер. Листала доставки и вдруг вспомнила вкус того супа. Проверила – есть ли это кафе в сервисах. Его не было. Поэтому я просто заказала фастфуд, чтобы быстрее привезли, и на этом закончила свой вечер.

Следующий рабочий день прошёл легко. Мы занимались только бумажной работой, без выездов и экстренных ситуаций. Время пролетело почти незаметно.

Под вечер я собрала вещи. Адам предложил поехать вместе до кафе. Я согласилась. С нами ехала Мэри – кажется, мы с ней из всего офиса были единственными, кто не умел водить.

Я села на заднее сиденье. И, судя по взгляду Адама в зеркало заднего вида, его это удивило. Но мне показалось, что так правильнее. Будто садиться спереди – это знак, что ты исключаешь кого-то, оставляешь его отдельно. Мэри, судя по всему, так не думала и села на переднее сиденье. Я поймала себя на мысли, что моя логика, возможно, странная.

По дороге Мэри сказала, что она выбрала кафе и нам должно понравиться.

Когда мы приехали, я сразу подумала, что это место ей подходит. Аккуратное, продуманное, с мягким светом. Утончённое, красивое, спокойное.

Мэри тоже была социальным работником. Мы часто пересекались, пару раз были вместе на выездах. Она чем-то напоминала Адама – тем, как к ней тянулись люди и как легко ей давалось общение.

Мэри была блондинкой с пышными волосами и не менее пышными формами, но при этом казалась удивительно хрупкой. Макияж подчёркивал её большие карие глаза, и иногда, когда она улыбалась, в них было что-то щенячье – доверчивое, тёплое, трогательное.

Она относилась ко всем одинаково. Было видно, что она понимает свою привлекательность. Мужского внимания на работе она получала достаточно, и, думаю, ей это нравилось. В этом не было ничего плохого – просто иногда создавалось ощущение, что мужчины ждут от неё большего, а ей от них большего не нужно.

Ещё одна общая черта с Адамом – красивая одежда и, кажется, дорогие украшения. Я не знала их стоимости, но на ней они выглядели органично. Это был ещё один человек, про которого я не понимала, почему он работает именно здесь.