Тени аль-Андалуса

Юсуф же, хоть и оставался рабом, теперь считался подручным погонщиков – Заид научил его за эти несколько дней в Кордове основам: как подгонять подпруги, распределять груз, даже разводить костер в сырую погоду.

Утро было тяжелым, затянутым в серую пелену низкого неба; воздух сырым и неподвижным, будто природа затаила дыхание, ожидая чего-то недоброго. Дождя не было, но вся Кордова будто выцвела: глиняные стены домов казались блеклыми, деревья стояли безмолвные, с поникшими ветвями, а на каменных дорожках патио лежала холодная влага.

Караван был готов отправиться в путь.

Абдулла потрогал рукоять джамбии – кинжал отца, как всегда, лежал у него за поясом. Он в очередной раз вспомнил выгравированные на лезвие слова: «Терпение – ключ к победе». Сегодня почему-то они казались ему насмешкой. В груди засело странное чувство – не страх, а скорее глухое предостережение, будто невидимая рука сжимала его сердце холодными пальцами. Оно не кричало, не требовало немедленно отменить поход, но настойчиво шептало: «Не сейчас… Не этой дорогой…»

Он вспомнил Элиэзера и его слова: «За годы скитаний у меня появилось чутье на опасности… Я привык доверять своим предчувствиям…» Что сейчас сделал бы старый врач? Прислушался к этому внутреннему голосу, отложил поход? Или, стиснув зубы, все равно бы отправился в путь, презрев тревожные знаки?

Вспомнился сон – разбитый кувшин с тремя ручками, запах шафрана, смешанный с кровью, звон колокола с голосом муэдзина. В горле появился тот самый привкус, как перед штормом, как в детстве, когда он впервые увидел море и понял, что оно может убить.

А затем мысли плавно перешли к визиту Абдуллы аль-Куртуби. В прошлый раз, когда он приходил, Абдулла был дома, и разговор зашел о женитьбе.

– Ты же не хочешь, чтобы твое дело кануло в Лету? – спрашивал аль-Куртуби, – Мужчину без наследника ветер уносит быстрее, чем осенний лист.

Конечно, он сватал свою дочь. Амину. Абдулла признавал, что она красива, даже очень, как миниатюры из персидских книг, и умна, даже знала наизусть Коран, но сердце к ней у него оставалось холодным.

Он уже был женат.

Это был 1160 год. Тлемсен. Ему двадцать пять, он учился в медресе, где преподавал его отец, изучал маликитский фикх, Коран и хадисы, арабскую риторику и математику. Отец выбрал ему жену – Фатиму, дочь своего друга-факиха, тоже преподававшего в медресе. Свадьба была скромной, без лишней пышности, но брак продлился лишь два года. Фатима, тихая и красивая, с глазами, как у газели, и голосом, похожим на журчание воды, умерла. Лихорадка, подхваченная во время эпидемии после наводнения. Целый год после этого Абдулла ни с кем не разговаривал, закопавшись в книгах и отдав себя полностью учебе.

А еще через три года погиб отец…

Эти воспоминания… Лицо Фатимы, такое живое в утреннем свете… И отец, поправляющий свиток на лекции… Все это теперь существовало лишь в хрупком мире памяти, где время не лечит, а лишь приглушает боль.

И теперь аль-Куртуби предлагает ему Амину? Как будто Фатимы не было. Как будто его сердце – просто пустой кувшин, который можно наполнить любой водой.

«Нет! Не сейчас! И, может быть, никогда!»

Абдулла мотнул головой, словно смахивая накатившие мысли, и посмотрел на приготовления каравана. Берберы молча проверяли тетивы луков, леонцы нервно покусывали губы, поглядывая в сторону гор, где прятались тропы ренегатов. Даже мулы, обычно нетерпеливые в дорогу, сегодня покорно ждали, лишь изредка всхрапывая.

Абдулла выпрямился, с силой выдохнув скопившееся напряжение.

«Суеверия!» – мысленно выругался он.

Товар нужно продать. Нельзя отменять поход из-за каких-то смутных ощущений.

– В путь! – голос Абдуллы прозвучал резко, почти грубо, перекрывая последние сомнения.

Караван медленно удалялся от Кордовы, оставляя позади последние глинобитные постройки городских окраин. Вскоре и зубчатые крепостные стены, и высокий минарет растворились в серой дымке. Дорога, сначала широкая и утоптанная тысячами подков, постепенно сужалась, превращаясь в каменистую тропу, петляющую между холмов.

Перед ними выросли горы, которые из-за темных сланцевых пород арабы называли Джабаль аль-Асвад21 – древние, изрезанные временем хребты, покрытые редкими зарослями карликового дуба и колючего дрока. Воздух стал еще тяжелее – с запада наползали темные тучи, цепляясь за вершины гор, – и к полудню начался мелкий, назойливый дождь, больше похожий на холодную пыль. Тропа превратилась в скользкую ленту, где копыта мулов то и дело скользили на обнаженных корнях и мокрых камнях.

Юсуф, кутаясь в подаренный Абдуллой плащ, крепче вцепился в гриву мула и старался сильнее прижаться к его телу, хоть немного согревающему воздух вокруг. Он украдкой наблюдал, как леонцы все чаще оглядывались назад, к давно исчезнувшему из виду городу, а берберы в своих темных хирках почти сливались со скалами; только луки, обмотанные сыромятной кожей, выделяли их желтоватыми пятнами.

Абдулла ехал впереди. Пальцы в почти бессознательном жесте касались рукояти джамбии. Горы вокруг молчали. Даже ветер, обычно свистящий в ущельях, сегодня затих, оставив только мерный стук копыт да редкие окрики погонщиков.

Где-то впереди, за этими складками земли, уже ждало первое горное село, первая остановка…

Прошло несколько дней. Третье горное село.

Караван расположился на ночлег в заброшенном караван-сарае на окраине селения – каменном строении с провалившейся крышей, где когда-то останавливались купцы, везущие мед и миндаль из Альпухарры. Теперь здесь ютились лишь путники да торговцы. Товар сложили в дальнем углу под присмотром раба-копьеносца и двух берберов; остальные ночевали рядом с мулами в полуразрушенной конюшне.

Абдулла сидел у чадящего костра, разведенного под открытым небом среди обвалившихся колонн. Пламя освещало его осунувшееся за эти дни лицо.

– В этом селе почти ничего не купили, – он бросил в огонь сухую ветку, наблюдая, как искры взмывают в черное небо. – В прошлом – тоже. В первом – взяли хоть что-то. Цену дают хорошую, но берут по крупицам.

Заид хмыкнул:

– Значит, кто-то уже прошел по этим селам до нас. И недавно.

– Верно говоришь, – Абдулла потер переносицу. – Только кто бы это мог быть? Из Кордовы в последнее время караваны в эту сторону не выходили.

Где-то в стороне заскрипела дверь – из темноты выскользнул Юсуф. Он принес чай в походном кувшине, заваренный на каменной нише, сохранившейся от старого очага внутри караван-сарая.

– В лавке старик говорил про «чужаков с севера», – прошептал Заид, глядя, как мальчик разливает напиток по глиняным чашкам.

Молчание, нарушаемое лишь треском пламени, легло между ними. Где-то в горах тоскливо завыл шакал.

Абдулла заговорил первым:

– Аль-Калиб в дне пути. Нам следовало бы направиться туда.

Заид нахмурился, вспоминая карту торговых путей:

– Аль-Калиб? Через Воронье ущелье?

– Именно, – кивнул Абдулла.

Заид покачал головой:

– Там даже джинны теряют дорогу… Опасность не может столько раз обходить нас стороной…

– Что ты имеешь ввиду?

– Шесть дней пути до Альмерии и обратно, еще пять – по этим селам… И ни одной засады, сайиди. В Вороньем ущелье нам боя не миновать.

– Поэтому туда и не ходят торговцы, – Абдулла провел рукой по клинку джамбии, поблескивавшему в его руках. – В Аль-Кулибе дают тройную цену за любой товар. Если мы и там не сможем ничего продать… – он резко сжал горсть пепла, и теплый прах просочился сквозь пальцы. – С этого товара будут одни убытки.

Заид молча кивнул.

Абдулла встал, отряхивая халат.

– Тогда завтра после утренней молитвы выходим.

Караван медленно продвигался по горной тропе, окутанной серой дымкой. Солнце, спрятанное за плотными тучами, отбрасывало бледный, почти призрачный свет на камни. Воздух был тяжелым и влажным, но дождь не начинался.

Было пройдено полпути, когда впереди, за поворотом, показалась одинокая фигура. Мужчина лет сорока, в потрепанном халате из дешевой шерсти и сбитых сандалиях, шагал навстречу, слегка прихрамывая. Увидев караван, он резко остановился, словно испугался, но затем робко помахал рукой.

– Мир вам, путники! – голос его дрожал. – Аллах милостив, что послал мне встречу с людьми!

Абдулла жестом остановил караван, внимательно осматривая незнакомца. Тот выглядел изможденным: лицо покрыто пылью, в глазах смесь страха и облегчения. На его правом предплечье виднелась грязная повязка, пропитанная запекшейся кровью.

– Кто ты? – спросил Абдулла, не убирая руки с кинжала.

– Ибрагим аль-Магари, торговец из Гранады, – мужчина низко поклонился, но глаза его бегали, как мыши в амбаре. – Точнее… Бывший торговец. Теперь просто тот, кому повезло выжить. Мой караван разграбили два дня назад у Вороньего ущелья… Я чудом спасся.

Заид переглянулся с Абдуллой.

«Глаза у этого человека бегают, как у вора… Но рана настоящая. Значит, не лжет? Или он нанес ее сам?» – подумал Абдулла и спросил:

– Говоришь, разбойники?

– Да, – Ибрагим кивнул, нервно озираясь. – Их не меньше десятка. Устроили засаду на скалах – сверху лучники, внизу… – он дрожащей рукой указал на рану. – Мне повезло, я упал в кусты. Они меня не заметили и пока делили добычу, я уполз…

Абдулла нахмурился.

– Ты видел их вблизи?

– Мельком… Но слышал голоса. Говорили на смеси берберского и кастильского, – Ибрагим понизил голос. – Они ждут купцов, идущих в аль-Калиб.

Заид скрестил руки на груди.

– Есть путь через Бенальонию, если вы направляетесь в аль-Калиб, – быстро сказал Ибрагим. – Дольше на два дня, но лучше обойти. Безопаснее. Да и… – он запнулся, – там можно продать товар. Что вы везете? Староста Бенальонии христианин, но готов скупить шафран и мирру тайком. Платит вдвое дороже.

Абдулла резко поднял голову.

– Зачем христианам столько шафрана?

Ибрагим побледнел. Его пальцы судорожно сжали край халата.

– Не спрашивайте… Я не знаю. Но мой совет – не испытывайте судьбу, идите через Бенальонию. И… Можно глоток воды?

Абдулла кивнул погонщикам, чтобы дали ему бурдюк с водой, а сам задумался: «Идти через Воронье ущелье… Опасно… Но Бенальония… Почему этот путник так настаивает?»

Заид с Юсуфом выжидательно посмотрели на него. Повисшую тишину прерывало лишь тревожное карканье ворона где-то в ветвях корявых сосен, тянущихся к небу искривленными ветвями, словно иссохшими пальцами. Где-то вдали ворону ответил воем шакал. Рядом зашевелилась тень – на мгновение показалось, что это не просто камень… Заид тотчас натянул тетиву лука, охрана выхватила оружие и напряглась, но это был лишь горный козел, споткнувшийся на склоне о булыжник и скрывшийся в скалах.

Абдулла подвел своего коня ближе к Заиду и тихо прошептал:

– Этот человек врет – но в чем именно, я пока не понимаю.

Заид едва заметно кивнул:

– Бенальония – христианское село. Нам нельзя торговать с ними.

– Верно, нужен пропуск на торговлю с зиммиями, – пробормотал Абдулла. – А если альмохады узнают…

– Лучше пройти село, не торгуя, – предложил Заид. – Пройти мимо, избежав засады, а дальше – в аль-Калиб.

Абдулла вновь задумался. Рисковать караваном из-за Вороньего ущелья было безумием. Но и Бенальония вызывала смутную тревогу: «Не дай Аллах альмохадским надсмотрщикам унюхать контрабанду…»

В памяти всплыли слова Элиэзера: «Там скупают шафран мешками, но… Не для красилен и не для кухонь».

Рука сама схватила рукоять джамбии. Два лишних дня пути – это не только потеря времени, но и новые расходы на корм для животных, и лишние ночи в горах, где каждый рассвет встречаешь с оружием в руках.

«Когда трое шепчут одно – мудрый прислушивается», – настойчиво звучал в голове голос старого еврея.

– Заид, – тихо сказал Абдулла другу, – помнишь рассказ того иудея-целителя? О Бенальонии?

Заид нахмурился, стиснув бороду в кулак:

– Помню. Но разве это не пустые страхи?

– Быть может. Но смотри, – Абдулла кивнул в сторону путника, жадно глотавшего воду из бурдюка, – как рьяно он направляет нас именно туда.

Высоко в скалах снова прокаркал ворон. Абдулла вдруг ясно представил, как их караван втягивается в узкое ущелье, где сверху уже натянуты тетивы луков…

– Решено, – он слегка развернул коня, оставаясь лицом к Заиду, и шепнул: – Через Бенальонию. Но села не касаясь. Пройдем немного стороной. И с двойной охраной на ночлегах.

Абдулла понимал: оба пути таили опасность. И возможная засада в ущелье, и таинственная угроза, о которой предупреждал Элиэзер.

«Терпение – ключ к победе», – вспомнил он надпись на клинке.

Он повернулся к путнику и поблагодарил его:

– Да воздаст тебе Аллах за предостережение, брат мой!

Ибрагим заколебался, нервно перебирая край повязки:

– А… Какой же путь избрал мой господин?

Абдулла не удостоил Ибрагима ответом. Сделав знак каравану, он двинулся дальше.

Путник остался стоять на тропе. Он не шевелился, пока последний мул не скрылся за поворотом. Ветви сосен зашевелились: черный ворон сорвался с ветки и полетел в сторону Бенальонии, его карканье растворилось в сером небе.

Глава 6.

Год 581 от хиджры, месяц Шаабан (ноябрь 1185 года от Рождества Христова).

Бенальония.

Последние лучи солнца тонули в серой пелене над горами, когда караван Абдуллы спустился в долину. Перед ними, на склоне горы, притаилась Бенальония: низкие каменные дома, кривые заборы. Дым из труб стелился по земле, будто село курило, затягиваясь перед смертью.

– Здесь остановимся, – сказал Абдулла, сжимая поводья. Его голос звучал глухо, будто исчезал в тяжелой тишине гор.

Заид мрачно осмотрел ущелье:

– В горах ночью волки. Да и люди здесь не лучше.

Мулы фыркали, уткнувшись мордами друг в друга. Их шерсть покрылась инеем – ноябрьский ветер пробирал до костей. Даже леонцы, привыкшие к холоду, кутались в плащи.

– Верно говоришь. Идем ближе к селу, – согласился Абдулла с другом.

Старая дорога привела их к амбару на краю поселения, чьи стены были изъедены временем, словно проказой. Ворота скрипели на ржавых петлях, открывая темноту, пахнущую прелым зерном и крысиным пометом.

– Лучше не будет, – сплюнув, буркнул один из погонщиков.

Мулов загнали под навес, где еще сохранились остатки соломы. Груз сложили в дальнем углу, прикрыв брезентом; берберы остались сторожить его. Посреди двора развели костер, люди расстелили циновки вокруг. Пламя лизало сырые дрова, дым стелился низко, смешиваясь с туманом.

Абдулла с Заидом только успели совершить молитву, когда у стоянки каравана появились тени – любопытные, но осторожные. Потом, осмелев и поняв, что караван не проявил агрессии, стали подходить люди.

Первой была старуха. Увидев мусульман, она резко перекрестилась и поспешно заковыляла прочь.

– Чужаки… – шипела она, стараясь поскорее уйти.

За ней потянулись другие: женщины прятали лица в платки, шепча молитвы; дети, грязные и босые, швыряли камешки, пока рыжий леонец не рявкнул на них; старики, нервно перебирая что-то в руках, перешептывались. Все они как появлялись, так и исчезали, но вскоре к амбару подошли двое мужчин – один дородный, в годах, в кожаном фартуке, второй – тощий, юноша с кувшином. Берберы и леонцы тут же заняли позиции, готовые в любой момент выхватить оружие.

– Вино? – предложил юноша, поднимая сосуд и улыбаясь. – Собственного приготовления.

Абдулла покачал головой:

– Нам не позволено вино.

Старший мужчина усмехнулся:

– А те, что приходили раньше, не отказывались. Тогда, может, сыр? Хлеб? У нас лучшие в округе.

– Нам ничего не нужно, – твердо ответил Абдулла.

Мужчины недовольно переглянулись и отошли, но остановились неподалеку. Ждали. О чем-то шептались.

А вскоре к амбару подошла новая группа людей, ведомая высоким сухопарым мужчиной в темном плаще, отороченном выцветшим бархатом. Его поступь была легкой, почти бесшумной, словно он не ступал по земле, а скользил над ней.

– Дон Энрике де Монтес, – представился он, слегка склонив голову. У него были впалые щеки, пронзительные серые глаза, кажущиеся почти бесцветными, и нос с горбинкой, видимо, сломанный в драке. Волосы пепельные, с проседью, собранные в небрежный хвост. Голос его звучал мягко, но в нем чувствовалась сталь. – Староста Бенальонии.

Ночь уже давно стала совсем черной. Единственным светом служил костер, раздуваемый ветром, и факелы, дрожащие в руках погонщиков и людей, сопровождающих старосту. От света огня тени на земле и стенах амбара плясали, вырисовывая в этой пляске уродливые карикатуры. Дым факелов смешивался с ночным туманом и ложился на землю, будто сама ночь выдыхала его.

Абдулла оценивающе осмотрел гостя. Крест на груди старосты был скрыт складками плаща – лишь иногда, когда он двигался, серебряный блик выдавал его присутствие.

– Мир вам, – ответил Абдулла на безупречном кастильском, не сближаясь со старостой.

Дон Энрике слегка приподнял бровь. Абдулла понял его удивление: для кастильцев было непривычно, когда мусульманин говорил на их языке не хуже местного сборщика податей. Большинство мусульманских купцов либо молча кивали, либо бормотали что-то на ломаном кастильском наречии.

– О, какая редкость – мусульманин, знающий кастильские обычаи! – дон Энрике улыбнулся, но его глаза остались холодными, как горные озера. – Вы, должно быть, устали с дороги. Почему не остановились в центре села? Мы бы предоставили вам куда более удобное место.

– Нам и здесь хорошо, – сухо ответил Заид, стоя чуть позади Абдуллы.

Староста сделал вид, что не заметил тона.

– Как пожелаете. Хотя… – он кивнул в сторону тюков, – с таким ценным грузом вам не помешала бы охрана. В горах полно лихих людей.

– Мы знаем, как защитить себя, – сказал Абдулла.

Дон Энрике вздохнул, разводя руками:

– Конечно. Просто жаль, что вы терпите такие неудобства. Особенно когда можно решить все сразу, – он сделал паузу, изучая лицо Абдуллы. – Шафран, да? И мирра, если я не ошибаюсь.

Абдулла не ответил.

Староста прищурился, его взгляд скользнул по тюкам, словно он пытался увидеть их содержимое сквозь ткань.

– Понимаю, альмохады не одобряют бесконтрольную торговлю с нами, – продолжал он, снисходительно улыбаясь и выдерживая паузу. – Но здесь мы живем по своим правилам. И если вам нужно избавиться от товара быстро и выгодно… – он приблизился на шаг. – Я готов купить все. Сразу. По двойной цене. И об этом никто не узнает.

Заид и охрана напряглись. Абдулла оставался неподвижным, но его пальцы незаметно сжали рукоять джамбии.

– Щедрое предложение, дон Энрике, – произнес он и, подумав несколько секунд, добавил: – Мне нужно посоветоваться с людьми.

Староста наклонил голову, будто сочувствуя:

– Налоги растут, разбойники рыщут по дорогам… Зачем рисковать, если можно получить деньги здесь и сейчас? Завтра утром вы могли бы уже отправиться домой. С полными кошельками.

– Утром я дам ответ, – повторил Абдулла.

На мгновение в глазах дона Энрике мелькнуло что-то жесткое, но тут же исчезло. Он отступил, широко улыбаясь:

– Как скажете. Надеюсь, утро принесет вам мудрость, – он повернулся к своим людям. – Оставьте их. Пусть отдохнут.

Староста ушел. Вместе с ним ушли и селяне. Когда их шаги затихли, Абдулла и Заид переглянулись.

– Он знал, что мы везем, – тихо сказал Заид.

Абдулла кивнул:

– По крайней мере, догадывался.

Мулы внезапно насторожили уши. Откуда-то издалека, сквозь шум ветра, донеслось приглушенное, похожее на церковное, пение, которое прекратилось так же внезапно, как и началось. Абдулла провел пальцами по четкам, вспоминая из Корана: «Они замышляют хитрость, и Я замышляю хитрость (для утверждения истины)»22. Эти слова всегда успокаивали его в моменты неопределенности.

– Слишком уж рьян он в своем интересе, – прошептал Абдулла, отойдя с Заидом подальше от костра. – К чему бы это…

Заид бросил взгляд в сторону тюков:

– Шафран – для красилен и лекарств. Мирра – для благовоний и бальзамирования. Воск – для свечей. Все это церквям нужно, но… – он понизил голос. – Я бы не рискнул торговать с зиммиями без разрешения.

Абдулла посмотрел в темноту, где за пляшущими тенями костра скрывалась ночь. Ему вспомнился отец в тот злосчастный день, когда альмохадские чиновники пришли в их дом в Тлемсене. «Ты торговал с зиммиями!» – кричал кади23. Отец смиренно стоял перед ним и его охраной, не опуская взгляда: «Я не делал этого», – ответил он спокойно, но так твердо, что даже кади на миг замолчал. Было назначено разбирательство, после которого отцовскую лавку опечатали, повесив на двери деревянную табличку с печатью кади и установив десятидневный запрет на торговлю. Отцу пришлось оплатить большой штраф – и все из-за ложного доноса.

Абдулла помнил, как отец сказал ему: «Никогда не торгуй честью, сын. Деньги приходят и уходят, а мужское слово и имя остаются». Эти слова стали для Абдуллы законом.

– Староста выглядит так, будто готов заплатить чем угодно, – вывел его из раздумий голос Заида. – Меня это настораживает.

Ветер внезапно усилился, раздувая пламя костра. В его порывах Абдулле почудился шепот отца, будто из самой ночи, из тех воспоминаний, где он еще был жив: «Будь осторожен, мой сын». Абдулла и после его смерти часто советовался с ним в своем воображении, особенно в трудные моменты. И сейчас этот голос показался ему настолько близким, будто возник не из памяти, а где-то совсем рядом.

– Уходим на рассвете, – сказал Абдулла тем же тоном, каким отец ответил кадию. – Лучше меньше прибыли, чем гнев эмира и наказание.

Заид кивнул:

– Берберы по очереди будут стоять на страже всю ночь.

Заид ушел к берберам, чтобы распределить дежурство, а Абдулла остался у костра. Тревога не покидала его. Он чувствовал: староста не просто так предлагал двойную цену. Для него это не просто торговая сделка, а что-то большее, но что – пока было не понятно…

Юсуф ворочался на жесткой циновке, бормоча сквозь сон. Ему снился визирь, гнавшийся за ним по залитому солнцем рынку Кордовы и выдыхающий проклятия. Юсуф почти убежал от него, но вдруг перед ним возник силуэт. Высокий, в темном плаще, с холодным взглядом. Староста Бенальонии. Он схватил Юсуфа за руку и назвал по имени. Мальчик вздрогнул и приоткрыл глаза. Остатки сна все еще клубились в голове, как дым от угасающего костра. Было темно. Тишина. Или нет? Шорох. Во сне? Или наяву? Юсуф замер и прислушался. Сначала он подумал, что это ветер, но звук повторился. Кто-то был за стеной.

– …старосте нужен шафран… Не к добру это… – шептал чей-то детский голос.

Юсуф напрягся, затаив дыхание.

– Ты думаешь… Снова кто-нибудь пропадет? – продолжил голос совсем тихо.

– Тише! – прошипел второй. – Они услышат! – он на секунду замолчал, а потом добавил: – Не знаю… Но раз мусульмане здесь, хорошего не жди…

Голоса были детскими.

«Пропадет? – пронеслось в голове Юсуфа. Страх начал пробираться под кожу. – О чем они?»

– Нужно узнать точно, есть ли у них шафран, – шептал первый. – Староста сказал…

– Как мы узнаем? – перебил второй. – Они же охрану поставили. И тот высокий магрибиец не спит. Лучше сказать, что не смогли…

– Старосте это не понравится…

Голоса стихли, будто мальчишки испугались собственных слов. Юсуф едва слышал их тяжелое дыхание.

«Значит, староста все-таки не знает, что мы везем… – подумал Юсуф. – Подослал этих двоих узнать? Странно… Почему тогда хочет выкупить весь товар… Нужно обо всем рассказать Абдулле-сайиди. И что значит «снова кто-нибудь пропадет»?»

Сердце его забилось чаще. Он вспомнил, как в кордовском дворце тоже использовали детей для шпионажа – маленькие уши слышат больше, чем кажется, и привлекают меньше внимания.

Мальчики зашептали снова, но на этот раз их слов было не разобрать, они отдалялись, голоса стали неразборчивыми, растворяясь в шорохах ночи. И тут другие шаги. Четкие, тяжелые. Кто-то приближался к амбару. Юсуф прикрыл глаза, когда в дверь амбара заглянул один из леонцев. Охранник осмотрел спящих и, удовлетворенный, снова вышел.

«Все-таки староста очень нуждается в шафране, раз подослал шпионов… Зачем ему столько? – Юсуф снова открыл глаза и прислушался. Шаги леонца затихли. – Если мы не уйдем на рассвете…»

Мысль оборвалась. Ветер снова донес то странное пение. Теперь ближе. Навязчивее. Юсуф сжал кулаки и вжался в циновку. Почему его трясет? Он же не мерз… Может, это дрожит воздух, а не он? Ветер завыл сильнее, и сквозь его порывы Юсуф расслышал в пении знакомые слова. Спина покрылась щетиной из мурашек, будто кто-то дыхнул на нее ледяным дыханием. Юсуф резко обернулся. Никого.