Тени аль-Андалуса

Элиэзер вздохнул, понизив голос до едва слышного шепота:

– Три недели назад я лечил кузнеца из Бенальонии. Он умирал от лихорадки и в бреду бормотал о «новом знаке в доме Господнем» и «золотой крови», – врач нервно облизал пересохшие губы. – Когда я спросил, что это за знак, он… – еврей стал говорить еще тише, почти беззвучно шевеля губами: – Умер, не договорив.

– Бред! Горячка! – фыркнул Абдулла.

– Возможно. Но двое других… Погонщик мулов и старуха-травница… – Элиэзер содрогнулся. – Тоже упоминали этот знак… А когда трое шепчут одно – мудрый прислушивается.

Абдулла почувствовал, как по спине пробежал холодок, но тут же сердито нахмурился:

– Бред больных и россказни старухи!

– Может и так, – кивнул врач. – Я сказал, что знал; верить или нет – твоя воля.

– И много кому ты уже успел рассказать об этом?

Элиэзер уловил нотки презрения в голосе Абдуллы и, странно улыбнувшись, ответил:

– За годы скитаний у меня появилось чутье на опасности. И в Бенальонии пахнет чем-то дурным. Когда-то я бежал из Феса… Альмохады начали жечь библиотеки. До этого в Толедо меня судили за «ересь» – хотели отрубить правую руку, чтобы не смел лечить. А потом в Леоне… – он резко оборвал речь, показав шрам на шее. – В аль-Андалусе пока терпят. Но фанатики везде одинаковы. Так что я привык доверять своим предчувствиям.

Абдулла хотел было отмахнуться, но что-то в глазах еврея остановило его – не страх, а усталая убежденность человека, повидавшего слишком много.

– Суеверия, – все же пробормотал он.

За спинами послышался шум. Элиэзер обернулся – больного торговца вырвало, и вокруг него теперь суетились слуги.

– Мне надо к нему, – кивнул врач. – Подумай над моими словами.

Луна, безжизненная, как отрезанная голова, круглая и холодная, как лед, плыла, затягивая звезды в свой мертвенный свет. Во дворе караван-сарая царила странная тишина, которую нарушали только легкие порывы ветра, треск огня факела, тени от которого плясали на стенах, будто запертые в камне демоны, и возня Заида. Он сидел на обрубке дерева у коновязи, его сильные руки ловко плели новую подпругу из сыромятной кожи. В свете факела его лицо казалось высеченным из старого дуба. Он работал молча, лишь иногда кряхтя, когда узел не поддавался.

Из тени робко вышел Юсуф. Мальчик остановился в двух шагах, боясь приблизиться.

– Садись, – не оборачиваясь, сказал Заид.

Юсуф послушно опустился на край того же обрубка. Ветер шевелил его грязные волосы.

Долгое время слышался только скрип кожи в руках Заида да далекий вой шакалов в горах. Потом воин неожиданно протянул мальчику нож – тот самый, что всегда висел у него на поясе.

– Бери.

Юсуф замер, глаза расширились от неожиданности и страха.

– Я… я не умею…

– Вот потому и бери, – Заид повернулся к нему. – Я был как ты. На пять зим старше. И так же дрожал у костра в первую ночь, не зная, что меня ждет.

Он резким движением вложил нож в дрожащие пальцы мальчика и поправил хват.

– Абдулла-сайиди купил меня у торговцев. Дал имя. Научил читать и торговать. Потом дал свободу, – голос Заида звучал жестко, но с благодарностью. – Теперь твоя очередь учиться.

Юсуф сжал рукоять и дотронулся до лезвия. Клинок был холодным, как зимняя земля.

– Я могу…

– Можешь, – кивнул Заид. – Но сначала научись держать. Вот так. Большой палец здесь.

Он поправил пальцы мальчика, показал простой удар снизу вверх.

– Если кто подойдет сзади – бей вот так. Не думай. Просто бей.

Луна, в какой-то момент скрытая облаками, снова появилась, и тени побежали по двору, как живые. Где-то далеко в горах завыл шакал – долгий, тоскливый звук, от которого по спине побежали мурашки.

Но Юсуф больше не дрожал. В его руке был нож, который вдруг показался ему таким тяжелым, каким не был ни один из кувшинов, которые ему довелось таскать. Впервые за несколько последних лет он почувствовал надежду.

– Чем ты занимался до этого? – спросил Заид.

Юсуф опустил глаза.

– Я носил воду, – прошептал он. – С рассвета до заката. Колодец был далеко, а кувшины тяжелые… – он показал на свои плечи – тонкие, но уже покрытые грубыми мозолями. – Еще чистил конюшни. Собирал навоз для печей.

– Нож держал когда-нибудь? – спросил Заид, кивнув на клинок.

Мальчик отрицательно покачал головой.

Ветер донес из-за стен караван-сарая крик ночной птицы – резкий, как предостережение.

– Теперь научишься, – сказал Заид. – И не только нож держать, – он встал, отряхнул колени и указал на мулов: – Завтра покажу, как седлать. Как укладывать груз. А потом – как считать. А сейчас иди спать.

Мальчик кивнул, но не сразу отдал нож. Он смотрел на него, как завороженный – с оружием в руках Юсуф уже не чувствовал себя таким беспомощным.

В черном небе мерцали звезды, холодные и далекие. Их было также много, как путей, что открывались перед человеком, если он осмелится сделать первый шаг.

Заид стоял, наблюдая за мальчиком. В его глазах отражались лунный свет и воспоминания. Он видел себя семь лет назад: такого же испуганного, сжимающего впервые в жизни нож, не верящего, что кто-то может дать ему шанс. Тогда ему было пятнадцать.

«О чем ты думаешь? – пронеслось в голове Заида. – О страхе? О свободе? Или просто о том, что будет завтра?»

Пальцы Заида машинально потянулись к шраму на боку – «подарку» от старого хозяина. Он помнил день, когда Абдулла вручил ему первый подарок, тот самый нож, который держал в руках Юсуф. Помнил, как тогда смотрел на клинок, словно тот был лишь миражом.

«Это твой первый шаг, – Заид поднял голову к звездам. За семь лет, проведенных с Абдуллой, он знал, что магрибиец никогда не делает ничего просто так. – Вырастешь. Может, станешь торговцем, может, воином. А может, просто свободным человеком».

Он хлопнул Юсуфа по плечу, забрал нож и мягко подтолкнул к двери караван-сарая:

– Иди спать. Завтра рано вставать.

Мальчик ушел. А Заид остался стоять под холодными звездами, слушая, как ветер шепчет что-то в темноте. Ветер, который, как и торговцы, не знал покоя и вечно куда-то направлялся.

Абдулла проснулся до рассвета, когда серый свет только начал пробиваться сквозь щели затянутых тканью окон. Вместе со светом в помещение проникал сизый, колючий туман – холодный, как дыханье мертвеца. На глиняных кувшинах у стен застыли ледяные узоры: дождевая вода за ночь превратилась в хрустальные когти. Вместе с тем, тело Абдуллы было покрыто липким потом, а в груди стучало, будто он бежал всю ночь. Перед глазами еще стояли обрывки сна – яркие, но ускользающие, как дым.

Снова сон. Снова беспокойный.

Он видел разбитый кувшин с тремя ручками – странный, неестественный сосуд, который никак не мог удержаться в руках. Каждая ручка была разной: одна – с арабской вязью, вторая – с крестом, третья – со словами на арамейском. Они распадались на части, едва он к ним прикасался, и каждый раз, когда он пытался собрать черепки, они резали пальцы, оставляя кровавые следы.

А еще был запах. Сладковатый, дурманящий аромат шафрана, смешанный с чем-то металлическим, железным. Кровью?

И звуки…

Отдаленный звон колокола, сливающийся с азаном и молитвой на иврите. Диссонанс, от которого сводило зубы. Все сплеталось в один вопль.

Абдулла резко сел, пытаясь отдышаться, и провел рукой по лицу: пальцы пахли шафраном. Или… Показалось?

«Что это было?» – спросил он себя.

Он не верил в вещие сны, но этот… Он казался больше, чем просто игрой разума. Он будто был бессмысленным продолжением сна про отца прошлой ночью.

Абдулла зажмурился, пытаясь поймать ускользающие образы. Оба сна – и вчерашний, и этот – оставляли во рту одинаковый привкус: смесь морской соли и шафрана. Но если первый был явно о прошлом, то второй… Второй словно разрывал время на части, смешивая символы, которых он не понимал.

«В чем смысл? – пытался понять Абдулла. – Что в них общего? И есть ли это общее вообще?»

Да, что-то связывало эти сны, что-то едва уловимое, но что?

Не страх. Страх был бы проще. Что-то более глубокое. Вспоминая сны, у Абдуллы возникало ощущение, будто он стоит на краю пропасти, а за спиной кто-то медленно режет веревку, удерживающую его. В первом сне этот «кто-то» – море, утягивающие отца. Во втором – кувшин, рассыпающийся в руках.

И звук.

В первом сне отец кричал без голоса, а во втором… Колокол, азан и молитва сливались в один вопль. Будто мир трещал по швам, и через эти трещины в него просачивалось что-то древнее, чего не должны видеть люди.

Абдулла сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Он не суеверен. Но если это не знак, почему тело помнит сны лучше, чем разум?

– А’узу биЛляхи мин аш-шайтани-р-раджим16, – трижды прошептал магрибиец и трижды сплюнул влево от себя.

За окном послышалось, как Заид начал призыв к утренней молитве. Абдулла встал, омыл лицо холодной водой и вышел во двор, где уже собирались его люди.

Юсуф стоял в стороне, наблюдая за тем, как расстилаются коврики и выстраивается ряд.

Абдулла быстро сделал омовение и встал во главе группы, поднял руки и начал:

– Аллаху акбар…

Сердце Абдуллы было обращено к Аллаху, слова молитвы лились из самых глубин души, но тревога, словно колючая трава пустыни, цеплялась за сознание.

«Что означал этот сон? Это знак? Знак к чему? – в этот раз сконцентрироваться на молитве Абдулле было трудно, как никогда. – Разбитый кувшин с тремя ручками… Шафран, смешанный с кровью… Колокол, переплетающийся с азаном… Как это все толковать?»

Он завершил молитву.

«Аллах ведет верующих по прямому пути, – напомнил он себе. – Если этот сон имеет значение – оно откроется. Если нет – значит он от шайтана и его нужно скорее забыть».

Но тревога не уходила, а предчувствие опасности давило.

Солнце оторвалось от горизонта и, разгоняя утренний туман, медленно поползло вверх. Караван отправился в путь. Еще немного – и Кордова.

Глава 4.

Год 581 от хиджры месяц, Шаабан (ноябрь 1185 года от Рождества Христова).

Кордова.

Последний участок пути караван преодолел под солнцем. Земля просохла от дождей, и пыль, поднятая копытами мулов, оседала на одежде, смешиваясь с потом. Впереди, за изгибом дороги, показались высокие стены Кордовы, а над ними – зубчатые башни и купола мечетей.

Когда караван подошел к Баб аль-Кантара – Мостовым воротам, через которые торговцы входили в город с юга, – уже вечерело. Массивные створки из ливанского кедра были испещрены глубокими трещинами и выбоинами от столетий службы, каменный порог внизу протерся до блеска колесами бесчисленных повозок, а на самой кладке ворот виднелись многочисленные царапины, будто от ударов копьями.

Привратник-мосараб в потертом плаще с капюшоном и вышитым на краю крестом, так тщательно запрятанным, что его почти не было видно, лениво протянул руку за документами. Его лицо, изрезанное морщинами, не выражало ни интереса, ни дружелюбия.

– Специи? – пробурчал он, разглядывая худжру. – Скоро этот товар и даром брать не станут. Альмохады обложили его, как осаду – налог на ввоз, налог на продажу, налог на воздух, которым дышишь, пока везешь… Лучше сразу увозите его в горы…

Абдулла молча кивнул, не вступая в разговор. Он привык к ворчанию чиновников и тех, кто им служил.

Стражник-мосараб, заметив, как Юсуф разглядывает надпись, хрипло рассмеялся, обнажив желтые зубы:

– Читать умеешь, мальчик? Грамотных рабов ценят!

Юсуф, давно принявший за должное, что к нему обращаются как к вещи, машинально опустил глаза, и не поднимал их пока караван не прошел ворота.

Он уже видел города раньше.

Альмерию, шумный порт, где людей, как товар, перегружали с корабля на корабль, а воздух был плотным от криков работорговцев и едким от морской соли, он называл «вонючим зверинцем». А Кордова… Кордова была иной. В ней даже воздух вибрировал от тысяч голосов, сливавшихся в вечный, будто пчелиный, гул. Она обрушилась на Юсуфа золотом куполов мечетей, слепящим после серой дороги; растянутыми голосами муэдзинов, сплетающимися с глухими ударами церковных колоколов; грохотом колес по каменным мостовым, под которыми журчали сточные канавы; звяканьем монет в ладонях менял, пересчитывающих динары с маниакальной точностью; и горьковатым дымом кузнечных горнов, где ковали оружие для халифской гвардии. Горячие брызги масла из харчевен, где на вертелах плясали румяные туши ягнят, смешивались с едкой вонью дубильных чанов и вдруг перебивались сладким дымком жареного миндаля, будто Кордова дразнила этими противоречиями и контрастами: роскошь и грязь, изысканность и гниль.

Это был не город – организм, где каждый камень пульсировал жизнью. Альмерия жила торговлей, Кордова – властью.

Сейчас Юсуф шел по улицам без оков, и город раскрывался перед ним во всем своем шуме и великолепии. На миг глаза мальчика распахнулись, впитывая краски, как высохшая земля первый дождь. Он забылся. Забылся и забыл, что беглый раб не имеет права смотреть вверх. И тут же согнулся пополам, будто получив удар в живот. Старые шрамы на спине заныли, напоминая о плетях, а шея под воротником загорелась, будто клеймо снова прожгло кожу.

Он узнал эти улицы.

Ему были знакомы некоторые повороты, запахи и даже крики торговцев – все то, что он видел мельком, когда бежал из дворца. Вот здесь, у медресе, он когда-то прятался в нише, прижимая к груди украденную лепешку. А здесь, у фонтана, он наткнулся на проходящего мимо купца. Тот поймал его за волосы и швырнул на камни… Шрамы до сих пор не сошли с колен. Сердце забилось так сильно, что стало трудно дышать.

«А если меня узнают? Если кто-то из дворцовых слуг увидит? Если визирь…» – его пальцы сами собой потянулись к шее, к клейму, которое безуспешно пытались свести работорговцы кислотой. В его очертаниях угадывался тот самый контур «Ас-Сакалиба»17. Правда, теперь оно было скрыто под высоким воротником плаща, подаренного Абдуллой.

Заид, идущий рядом, хлопнул его по плечу:

– Что замер? Идем.

Его голос вырвал Юсуфа из оцепенения, и мальчик, кивнув, ускорил шаг, все еще озираясь по сторонам в поисках знакомых лиц.

«Нет, они не станут искать меня здесь…» – успокаивал он себя, но страх не уходил. Юсуф знал: если его найдут – смерть будет милостью.

От резкого крика продавца воды Юсуф вздрогнул. Он обернулся и увидел, как мальчишка-разносчик протискивался сквозь толпу с тяжелым кувшином на плече. На мгновение страх отступил, уступив место странному чувству: Юсуф будто смотрел на себя со стороны. А потом…

Как волна, на него обрушились запахи горячего хлеба из старой пекарни; кисловатого дыма оливковых веток, горевших в уличных жаровнях; резкий дух конского навоза, смешанный с ароматом специй из лавки торговца; едкий, въедливый аромат дубильных мастерских.

За криком продавца воды, сливаясь в странную, но живую симфонию, посыпались голоса:

– Свежие финики!

– Чистая вода!

– Горячие каштаны с гор!

– Мед из Альпухарры!

– Свежий творог и сыр!

– Финиковый сироп!

– Теплые плащи из Овьедо!

– Благовония из Александрии!

– Веревки и сбруя! Крепче камня!

Звон кузнечных молотов из мастерской за углом ворвался в плотный гул рыночных голосов, и над всем этим вдруг заплакал медленный, протяжный азан.

Юсуф замер.

Нет, он продолжал идти, но делал это машинально, стараясь не отставать от Заида и не потеряться в толпе, а внутри него все трепетало: он все еще тот мальчик, бегущий по этим улицам, прячущийся и ищущий спасения, но все-таки уже другой. Еще не свободный, но уже и не раб.

Караван миновал шумный рынок и людные улицы, прошел мимо караван-сарая для левантийских купцов и медресе, где из открытых окон доносились споры студентов, обогнул фонтан на площади и толпу у расположившегося рядом хаммама, прошел под арками акведука, с которых капала вода, и, наконец, свернул в узкий переулок, вымощенный булыжником с характерными желобами для стока дождевой воды, и остановился перед высокими деревянными воротами, обитыми коваными полосами в виде арабской вязи. Заид стукнул в них рукоятью кинжала – изнутри послышались шаги.

Деревянные ворота со скрипом распахнулись, выпустив навстречу теплый запах домашнего очага.

Дом Абдуллы. Он стоял в торговом квартале, недалеко от реки, и не был роскошным, но крепким и ухоженным: двухэтажный, с толстыми стенами из обожженного кирпича; патио18 с небольшим фонтаном в центре; на первом этаже склады, кухня, комната для переговоров; на втором – комнаты и личные покои.

Абдулла первым переступил порог, войдя во внутренний двор. Его взгляд мгновенно оценил каждую деталь.

«Фонтан работает, – отметил он, видя ровную струйку воды в каменной чаше. – Циновки новые, – скользнул взгляд по свежим пальмовым плетениям у входа. – Стены не коптят. Значит, Умм Джамиля не экономила на масле и не подмешивала дешевый рыбий жир, как в прошлый раз. Хорошо».

Он ненавидел копоть: она напоминала ему лачуги в порту, где воздух густел от гари и лжи.

Пожилая кухарка-берберка уже стояла у дверей кухни, вытирая иссеченные ожогами руки о передник. Ее темные глаза блеснули при виде хозяина.

– Ассаламу алейкум, сайиди, – прошептала она. – Хлеб свежий, финики и баранина ждут.

– Ваалейкуму салам, Умм Джамиля, – Абдулла кивнул и обернулся к каравану. Его голос прозвучал четко, как удар медного щита: – Разгружайте шафран в северный склад. Мирру – в прохладную кладовую. Остальное – под навес.

Двое слуг-мувалладов19, низкорослые, жилистые, уже спешили к мулам. Их движения были отработаны годами: один брал тюки, другой отмечал в восковой табличке.

Заид тем временем расплачивался с охраной. Четыре бербера и два леонца стояли в тени, переминаясь с ноги на ногу.

– По динару каждому, как договаривались, – сказал Заид, вкладывая монеты в натруженные ладони. – И по мешку фиников в дорогу.

Охранники закивали, пряча деньги за пазухи. Самый старший, с седыми прядями в черной бороде, хотел что-то сказать, но Абдулла опередил:

– Если будет работа, найму вас снова.

Повернувшись к дому, он сбросил дорожный плащ прямо на руки старшему из мувалладов:

– Горячую воду в хаммам. И скажи Умм Джамиле, чтобы добавила лаванды. А мы пока совершим молитву.

Абдулла, Заид и остальные мусульмане вошли в дом: пахло воском, мятой и чем-то неуловимо родным – тем самым запахом «родных стен», который не выветрился за неделю отсутствия хозяина. Они совершили омовение и молитву, а после – разошлись по своим делам.

Абдулла прошел в переговорную комнату, где на низком столе уже дымился кувшин с чаем, а рядом с пиалой на тарелке лежали миндальные сладости. Его руки сами нашли знакомые углубления на резных подлокотниках кресла.

– Отчет, – потребовал он, и один из слуг тут же подал деревянную, гладко отполированную, дощечку. Слуга протянул ее вместе с тонкой палочкой – на восковом слое дощечки виднелись цифры, выдавленные слугой и составляющие отчет.

Пока Абдулла изучал записи, дом оживал вокруг него: в кухне зазвенела посуда – Умм Джамиля грела ужин; во дворе скрипели ворота склада – муваллады раскладывали товар; где-то наверху хлопнула дверь – Заид отнес свои вещи в комнату.

Юсуф, вошедший в переговорную вместе с Абдуллой, стоял у стены, внимательно наблюдая за хозяином, и не решался двинуться. Его глаза метались от одной двери к другой, будто ища путь к отступлению.

– Ты будешь спать в сеннике, – сказал Абдулла, не поднимая глаз от дощечки. – Заид покажет.

Слуги и Юсуф вышли, и Абдулла, наконец, позволил себе расслабиться, откинувшись на подушки. Шесть дней пути. Шесть ночей неполного сна. Сначала в Альмерию, потом обратно. Теперь можно было по-настоящему закрыть глаза – хотя бы ненадолго.

Но уже через мгновение его рука потянулась к счетам. Дом ждал хозяина.

Однако углубиться в отчет Абдулла не успел, так как в дверь постучали.

– Войди, – сказал он, даже не подняв глаз.

Дверь скрипнула, и в комнату вошла Умм Джамиля. Сложив руки на животе, она замерла в ожидании.

– Что-то случилось пока меня не было? – спросил он, наконец оторвав взгляд от цифр.

– Нет, сайиди, все спокойно, – ответила она, но в ее глазах мелькнуло что-то, что заставило Абдуллу нахмуриться.

– Говори.

– Маленькие дела, ничего важного, – начала она, слегка покачивая головой. – Соседский мальчишка разбил кувшин у наших ворот. Я заставила его подмести осколки и прогнала. Торговец пряностями спрашивал, когда ты вернешься, хотел предложить большую партию корицы.

Абдулла кивнул, ожидая продолжения. Он знал, что Умм Джамиля не стала бы отвлекать его из-за таких мелочей.

– И… – она слегка замялась. – Снова приходил Абдулла аль-Куртуби.

Глаза хозяина сузились. Абдулла Аль-Куртуби. Богатый купец, из тех, кто считал, что кровь20 и деньги дают право лезть в чужие дела.

– Он спрашивал, когда ты вернешься, – продолжила Умм Джамиля, осторожно подбирая слова. – Говорил, что хочет обсудить с тобой… Какое-то важное дело.

Абдулла ничего не ответил. Он знал, о каком «важном деле» шла речь. Амина. Дочь аль-Куртуби. Красивая, воспитанная, с приданым, которое могло бы удвоить состояние Абдуллы.

Но он не хотел жениться.

Не сейчас. Может быть, никогда.

– Еда подана? – спросил он, обрубая дальнейшие разговоры на эту тему.

Умм Джамиля поняла намек:

– Да, сайиди.

– Хорошо. Иди.

Когда дверь за ней закрылась, магрибиец откинулся на подушки и закрыл глаза. Шесть дней пути. Шесть ночей неполного сна. И даже теперь, дома, покой не приходил.

Аль-Куртуби. Амина. Брак.

Абдулла помнил, как этот аль-Куртуби называл его отца «мягкотелым философом» за то, что тот высказывался в защиту мосарабов.

«Важное дело! – усмехнулся Абдулла. – Богач, считающий, что ему дозволено все».

Каждую пятницу, выходя из мечети, он с холодным презрением расталкивал нищих, просящих милостыню.

«И за что ему такая благонравная дочь!»

Абдулла резко встал, отшвырнув мысли прочь, и пошел ужинать.

Во время трапезы Абдулла разделил с Заидом и Юсуфом баранину с приправами, лепешки, финики и чай, а затем оставил распоряжения слугам и удалился в хаммам. Заид тем временем повел мальчика через двор к сеннику. В глубине, за рядами мешков с зерном, скрывалась узкая дверца – вход в темную и тесную сторожку.

Комната оказалась тесной, но сухой: глинобитные стены, низкий деревянный настил с тонким тюфяком, набитым соломой, на нем плетеная циновка и грубый шерстяной бурнус вместо одеяла. В нише тлела масляная лампадка – Абдулла хоть и не баловал слуг роскошью, разрешал свет до комендантского часа.

– Не дворец, – сказал Заид, ставя у порога глиняный кувшин с водой, – но крыша над головой и никаких цепей.

Его рука на мгновение сжала плечо Юсуфа:

– Самые темные дороги тобою уже пройдены. Теперь бояться нечего.

Когда шаги Заида затихли, Юсуф сел на жесткий тюфяк, прислушиваясь к шуму фонтана во дворе. В дрожащем свете лампадки тени на стенах казались меньше, чем страхи в его груди. Абдулла… Хозяин, купивший его, но не ударивший ни разу. Заид… Воин, показавший, как держать нож, а не срывающийся на нем, как прежние надсмотрщики. Мальчик сжал кулаки, чтобы еще раз почувствовать под пальцами мозоли от дворцовых кувшинов. Впервые за долгие годы он не хотел бежать.

За окном зашуршали первые капли дождя, погода снова испортилась. Юсуф потушил лампадку и лег. Сквозь узкое окошко он видел, как тучи пожирают звезды одну за другой.

Он закрыл глаза.

А когда открыл – в комнату уже проникал серый утренний свет. Дождь все еще стучал по крыше, но уже тише, будто устал. Во дворе скрипели ворота, слышались частые и быстрые шаги, а также плеск воды и глухие удары деревянных ведер о каменный край колодца. Юсуф потянулся, ощущая в мышцах непривычную легкость, и встал.

Глава 5.

Год 581 от хиджры, месяц Шаабан (ноябрь 1185 года от Рождества Христова).

Кордова.

Абдулла распродавал шафран и мирру быстрее, чем ожидал, но кошель становился тяжелее незначительно – альмохадские чиновники вычерпали прибыль налогами, как воры мед из кувшина, а конкуренты-купцы так сбили цены, что торговать стало бессмысленно. Заид напомнил в конце очередного дня, что в горных селах, где конкурентов намного меньше, тот же товар можно продать вдвое дороже, хотя, конечно, есть риск нарваться на ренегатов – бывших солдат и дезертиров, грабящих караваны и случайных путников.

Абдулла согласился:

– Городские дела завершены. Завтра двинемся в горы.

Он нанял ту же охрану, что сопровождала их в Альмерию: четверых берберов-лучников и двух леонцев. Вместе с охраной, Заидом, молчаливым рабом-копьеносцем, тремя погонщиками-мувалладами и Юсуфом караван выглядел пусть и небольшим, но готовым к опасностям горной дороги.