Тени аль-Андалуса

Мансур Ладанов

Тени аль-Андалуса

Слова автора.

Уважаемый читатель!

Эта история «родилась» не в одночасье. Ее страницы вобрали в себя многие размышления, бессонные ночи, моменты сомнений и озарений. И прежде, чем вы начнете это путешествие, я хочу поделиться тем, что лежит за строками.

Первое – благодарность.

Все, что создается руками человека, – лишь отражение милости Творца. Поэтому в первую очередь я воздаю хвалу Всевышнему Аллаху, Который даровал мне возможность взяться за перо, наделил терпением завершить начатое и вложил в сердце стремление рассказать эту историю. Без Его воли ни одна буква не легла бы на бумагу.

Далее – я благодарен моей супруге, чья вера в меня никогда не колебалась, даже когда моя собственная уверенность давала трещину. Спасибо за то, что ты была тем ярким светом, что звал вперед, когда я терял путь. Твои поддержка и вдохновение – бесценны.

Я также благодарен всем, кто так или иначе соприкоснулся с этой книгой: близким, друзьям, коллегам – тем, кто читал первые наброски, задавал вопросы, делился впечатлениями или просто говорил: «Продолжай». Ваши слова стали кирпичиками в стене, за которой рос этот мир.

Второе – о книге.

Перед вами – исторический триллер, действие которого разворачивается в реальной эпохе, среди подлинных географических и культурных реалий. Вы встретите знакомые названия городов, отголоски настоящих событий, атмосферу, которая, как мне хочется верить, передает дух того времени.

Но все-таки давайте не забывать – это художественное произведение. Главные герои, ключевые события и некоторые локации (например, деревни аль-Хама и Бенальония) вымышлены. Я не ставил целью исказить историю – скорее, я попытался вплести вымысел в канву реальности так, чтобы он ощущался естественно. Если где-то границы между правдой и фантазией оказались размыты – это осознанный авторский выбор, а не ошибка.

Третье – к читателю.

Мне бы хотелось, чтобы эта книга стала для вас не просто развлечением. Я надеюсь, что после последней страницы у вас останется легкое послевкусие – вопрос, размышление, эмоция. Может быть, вы захотите узнать больше о той эпохе, в которой живут мои герои, или, наоборот, задумаетесь о том, как легко прошлое переплетается с реальностью.

Как бы то ни было – я благодарю вас. Для писателя нет большей награды, чем внимательный читатель.

Пусть Всевышний вас бережет!

С искренним уважением,

Мансур.

Пролог.

Год 558 от хиджры (1163 год от Рождества Христова).

Деревня Аль-Хама, граница Аль-Андалуса.

Тень креста, поднятого над головой одним из солдат, дрожала на земле, будто испуганная.

Пожар.

Деревня горела, как жертвенный костер.

Соломенные крыши вспыхивали одна за другой, и ветер гнал огненные языки от хижины к хижине, словно сам дьявол лизал землю. Дым, густой и едкий, застилал звезды, смешиваясь с криками, лязгом металла и треском пожираемых пламенем стен. Над всем этим возвышалась мечеть – ее минарет, охваченный огнем, кренился, словно подкошенный великан, готовый рухнуть и похоронить под собой последние следы молитв.

Ансельмо – еще монах, еще Анхель, присланный обращать мосарабов1 халифата, уходящих в ислам, в «истинную веру креста», – бежал по узкой улочке, спотыкаясь о брошенные кувшины и разбитые лампы. Его ряса, пропитанная запахом гари и крови, цеплялась за острые камни. Впереди, у горящей мечети, метались тени: люди в кольчугах с щитами, где кресты соседствовали с гербами – золотой лев Леона, родовые знаки кастильских наемников и даже волчья голова какого-то баскского вождя. Лица солдат, искаженные яростью, освещались пламенем, как лики демонов.

Один из них – высокий, с медвежьей гривой рыжих волос и шрамом через левый глаз – размахивал окровавленным топором, отдавая приказы хриплым голосом. На его плаще болтался потрепанный герб – золотой лев на алом поле.

– Deus vult2! – ревел он, и его люди подхватывали клич.

Ансельмо замер. Он знал этих наемников – басков и леонцев, воюющих на стороне того, кто заплатит. Их наняли для «очищения» границы, но войны не было – только резня.

– Остановитесь! – его голос, обычно тихий и кроткий, сорвался на крик. – Это же мирные люди! Это женщины! Дети!

Командир медленно повернулся. Его глаза, холодные и пустые, не согреваемые даже горящим вокруг пламенем, как лезвие ножа, скользнули по монаху.

– Мирные? – он плюнул на землю. – Они прятали оружие. А их имам призывал резать христиан.

– Ложь! – Ансельмо шагнул вперед. – Я знаю эту деревню. Их имам дал мне кров и не требовал ни от кого перехода в ислам! Их дети…

– Их дети будут гореть в аду вместе с ними, – перебил командир. – А ты, монах, либо помогаешь, либо убираешься. Или твои проповеди сделали тебя их псом?!

За его спиной двое солдат волокли за руки старика в разорванном халате. Его борода была в крови, но он что-то шептал – может, молитву, может, проклятие.

Ансельмо сжал кулаки и рванулся вперед, но меч наемника уперся ему в грудь.

– С нами или с ними.

– Ренегадо…3 – бессильно пробормотал монах и, проводив усталым взглядом солдат со стариком, побрел в сторону. Не куда-то конкретно, а просто мимо горящих домов.

Сквозь дым он увидел лежащую женщину. Еще живую. Ее живот был вспорот, а руки сжимали сверток – тряпичную куклу. Не ребенка. Просто куклу.

– Где Ты? – монах не сразу понял, что это кричал он сам. – Где Ты, когда дети горят заживо? Где Ты, когда крест стал символом палачей?

Ответом был только гул пламени.

«Небеса молчат… – Ансельмо верил, что Божья кара должна обрушиться на зло, но сейчас зло торжествовало. – Deus vult? – пронеслось в голове. – Разве этого хочет Бог?»

Он вспомнил слова аббата: «Сомнение – дьявол у твоего уха». Но разве сейчас можно было не сомневаться?

Ансельмо шел сквозь ад.

Воздух был густым от дыма, и каждый вдох обжигал легкие, словно он вдыхал не пепел, а саму боль этого места. Под ногами хрустели обугленные ветви, разбитая глиняная посуда, а где-то впереди слышались глухие удары, крики, ржание лошадей.

Люди метались между горящих домов, как затравленные звери. Женщина в разорванном покрывале прижимала к груди узел с пожитками и бежала, не разбирая дороги, пока не споткнулась о тело, лежащее поперек тропы. Мужчина с окровавленным лицом тащил за руку ребенка – мальчик молчал, широко раскрыв глаза, будто все происходящее было страшным сном.

Ансельмо хотел кричать, чтобы остановить это безумие, но язык прилип к небу.

Запахи смешивались в удушливый кокон: сладковатый дым горящего дерева, жирный смрад шерсти и кожи, медная вонь крови, свежей и уже запекающейся на камнях. И под всем этим – терпкий аромат шафрана, рассыпанного из разграбленных лавок.

Он обернулся.

Мечети уже почти не было видно – только столб огня, вздымающийся к небу. И сквозь гул пожара доносились хриплые команды на ломаном арабском: «Ищите золото!»

Где-то совсем близко послышался тихий смех.

Ансельмо дернулся. У разрушенного колодца сидел наемник – молодой, почти мальчишка, с веснушчатым лицом. Он что-то жевал, рассеянно разглядывая окровавленный нож в руке. Рядом валялась разбитая лампа, и в луже масла отражались последние языки пламени.

– Разве не прекрасно? Все их молитвы превратились в дым! – вдруг сказал парень, заметив взгляд монаха.

Ансельмо не ответил.

Он посмотрел на свои руки – они дрожали. Не от страха. От ярости.

Внутри него что-то сломалось.

Не вера – она умерла еще у мечети. Не сердце – оно билось слишком громко. А тот последний мост, что связывал его с миром, в котором Бог был милостив.

Он поднял с земли обломок кинжала.

– Эй, монах! – крикнул наемник. – Ты чего?

Ансельмо посмотрел на него. И шагнул вперед. Он уже представил, как делает это. Все, что нужно было – шагнуть еще, приблизиться, вонзить клинок в мягкое место под челюстью, туда, где пульсирует жила. Веснушчатое лицо исказилось бы в гримасе, кровь хлынула бы теплым фонтаном, а в глазах – сначала непонимание, потом ужас.

– Бесы шепчут тебе в уши, монах! – крикнул парень с тревогой в голосе.

Ансельмо сжал свое оружие.

И вдруг…

Азан.

Чистый, высокий голос пробился сквозь грохот пожара, будто минарет все еще стоял, будто огонь не коснулся его.

«Аллаху акбар!»

Наемник вскинул голову, глаза его округлились.

– Этот что, еще живой?

Но в этот момент мечеть рухнула.

Сначала послышался треск, будто ломаются кости мира. Потом – грохот, волна горячего ветра, пепла и искр. Ансельмо упал на колени, а когда поднял голову, на месте мечети осталась лишь груда камней, из-под которых валил черный дым.

Тишина.

Даже пламя будто замерло на мгновение.

А потом…

Хохот.

Тот самый наемник, весь в пыли, трясся от смеха, тыча пальцем в руины:

– Видишь, раб креста?! Где же их Бог?

Обломок кинжала лежал на земле. Ансельмо не помнил, как выпустил его. Он поднялся. Развернулся. И пошел прочь.

Идя, словно в бреду, монах услышал голос – не Бога, не дьявола, а собственный, но чужой, словно из глубин души – из таких глубин, о которых страшно говорить: «Он молчит. Но я отвечаю».

Губы сами шевельнулись: «Pater noster…»4 Но слова пусты. Крест на его груди внезапно стал тяжелым, как камень. Он сорвал его, чувствуя, как цепь рвет кожу, и швырнул в огонь.

– Тогда я выбираю тебя, – прошептал он тьме.

Глава 1.

Год 581 от хиджры, месяц Шаабан (ноябрь 1185 года от Рождества Христова).

Порт Альмерии.

Альмерийский порт тонул в утреннем тумане. Дау5 «Аль-Амин» – некогда белоснежный, а ныне покрытый плесенью и смоляными подтеками, словно вор, подкрался к пристани. Его паруса, потертые средиземноморскими ветрами, обвисли после долгого перехода. Дождь, холодный и назойливый, превращал причал в липкое месиво из грязи, рыбьей чешуи и конского навоза.

Вонь соленой воды смешивалась с прогорклым запахом рыбьего жира, терпкой смолой, сочащейся из бортов старых лодок, и едким дымом жаровен, где на дешевом масле жарили утреннюю рыбу. На причале толпились торговцы – арабы в шерстяных халатах, евреи в темных остроконечных шапках, христиане-мосарабы, чьи кресты едва угадывались под накидками или вовсе прятались в складках одежды. Все они жадно вглядывались в палубу, где матросы уже начинали сбрасывать канаты. Крики подоспевших грузчиков перекрывались звоном монет, пересчитываемых менялами.

Один человек стоял в стороне.

Высокий, в коричнево-желтом халате, выгоревшем до цвета пыли. Его лицо, смуглое и иссеченное морщинами, оставалось неподвижным, но пальцы медленно перебирали четки из черного дерева – одна бусина, вторая, третья, словно отсчитывая секунды до прибытия груза. Он не спешил. Товар никуда не денется.

Море перед ним расстилалось свинцовым полотном, тяжелым и безграничным. Осенние волны, вздымаясь, обрушивались на мол с глухим ревом, будто сам Творец в гневе швырял эти водяные горы к ногам ничтожных людей. Человек невольно замер, ощущая, как холодеет в груди. Величественное, страшное, прекрасное – оно напоминало ему аят: «Среди Его знамений – плывущие по морю корабли, подобные горам»6.

Его взгляд скользнул к дау. «Аль-Амин» – такое же старое судно, какими были «Аль-Кадир», на котором он двадцать лет назад бежал из Тлемсена, и как «Ат-Танмийа», на котором отец в том же году ушел ко дну у берегов Альмерии. Тогда Абдулла впервые понял: море не прощает. И теперь, глядя на потрепанные борта корабля, он снова ощутил во рту тот самый металлический привкус страха – будто соленые брызги снова жгли губы.

Пальцы сами сжали четки крепче. Товар никуда не денется…

«Велик Аллах! Велик Аллах!» – прошептал он.

Абдулла вспомнил рассказы нескольких спасшихся матросов: «Твой отец… Он не должен был утонуть. Он был отличным пловцом… Но Ильяс, матрос… Его выбросило в море, когда корабль кинуло на камни. Юсуф без раздумий кинулся в воду. Он хотел спасти. Их… Их обоих прижало к борту… Мы не могли им помочь… Прости…»

Тело отца не нашли.

В горле встал ком, как двадцать лет назад.

– Пусть Аллах дарует тебе Рай, отец, – прошептал Абдулла.

Он вспомнил разговоры, которые еще несколько дней не утихали в порту.

«Штормы в сентябре… Это не просто так… В сентябре их обычно не бывает… – качая головой, говорили люди. – Не иначе, кара Аллаха! На корабле везли бумагу для христиан…»

Эхом повторились пересуды: «Бумага для христиан… Кара…»

– Как будто они не торгуют с иноверцами! – усмехнулся Абдулла. – Мой отец пытался спасти человека… И если бы я…

Мысль оборвалась. На причале что-то грохнуло. Абдулла повернул голову на звук и увидел, как тяжелый дубовый трап, брошенный матросами, ударился о камни. С корабля сошел капитан – коренастый сицилиец с лицом, напоминающим старую пергаментную карту.

– Бараат! – рявкнул он, и писарь-мальчишка бросился разворачивать свиток с описью груза.

Тюки начали выносить, а капитан стал читать документ.

– Шелк – для Якуба аль-Хасана!

– Финики – Исмаилу ибн Фараджу!

– Шафран и специи – для Абдуллы ибн Юсуфа аль-Магриби!

Человек в выгоревшем халате слегка кивнул. Его товар.

Альмохариф, толстый чиновник с масляными глазами и заплывшим лицом, наблюдал за процессом, разминая в пальцах липкий финик. Хозяин порта. Точно так же он разминал и судьбы купцов. Пальцами другой руки, унизанными серебряными перстнями, он нетерпеливо постукивал по свитку с перечнем пошлин.

– Взвесить, – бросил он, указывая на тюки со специями.

Рабы-носильщики потащили их к весам. Альмохариф поставил на весы гирю с выщербленным знаком «1 ритл»7, но Абдулла заметил неестественный блеск на ее дне – внутрь явно залили свинец для обмана. Его губы скривились в подобие улыбки: «Харам. Но кто об этом скажет? В Кордове Исхаку-торговцу разбили голову гирей, когда он решил вступить в спор…»

Чиновник добавил еще несколько гирь побольше, и стрелка весов дрогнула.

– Перевес, – альмохариф довольно ухмыльнулся. – На два ритла.

Торговец, чей груз проверяли – тщедушный мосараб с нервным подергиванием века, – всплеснул руками:

– Этого не может быть! В Александрии все взвешивали!

– А здесь – Альмерия, – чиновник потянулся к следующему тюку. – Может, внутри не шафран? Может у тебя там… запрещенные книги?

Торговец побледнел.

– Я… я могу объяснить…

– Объяснишь в диване8, – альмохариф сделал знак страже.

Но через мгновение мосараб сунул ему в руку небольшой кошель. Чиновник взвесил его на ладони, щелкнул языком и махнул рукой:

– Ошибка в записях. Следующий.

Абдулла наблюдал за этим, не двигаясь.

«Харам, – думал он, глядя на гирю с поддельным весом. – Горе обвешивающим!9 Но кто здесь об этом думает? Чиновник, исправно молящийся пять раз в день, крадет еще исправнее».

Он привык к подобным сценам и, чтобы не быть их участником, платил заранее. Его товар прошел проверку без вопросов. Когда он поймал взгляд альмохарифа, тот лишь усмехнулся:

– Тебе повезло сегодня, магрибиец.

Абдулла ничего не ответил. Он повернулся и пошел прочь, к своим мулам.

«Утром оскверняют мусульман своим поведением, а вечером идут в мечети, как ни в чем не бывало».

Он вспомнил старика из Тлемсена, который ругал сына за брошенный на дорогу кусок хлеба, а здесь… Грех стал так же привычен, как пыль на дороге.

За его спиной кричали люди, стучали молотки, звенели монеты.

Порт жил своей хаотичной жизнью.

Деревянные краны с грубыми лебедками, управляемые рабами, походили на гигантских журавлей и скрипели под весом тюков. Канаты, сплетенные из козьей шерсти и конопли, гудели под напряжением, а запах смолы, кипящей в медных котлах для пропитки снастей, смешивался с вонью гниющих водорослей. У самой воды, на каменных плитах, отполированных тысячами ног, толпились лодочники. Их утлые суденышки, выдолбленные из цельных стволов, качались на волнах, как скорлупки, а рыбачьи сети, развешанные на шестах для починки, шевелились на ветру, словно призраки утреннего тумана. Дальше, у глубоководных причалов, стояли дау с высокими кормами, их мачты покачивались в такт волнам. У причала для хаджиев, отплывающих в Мекку, стоял отдельный корабль, но его палуба была пуста – сезон паломничества давно кончился, а новый еще не начался.

Альмерия жила. Но Абдулле она была больше не нужна, его ждала Кордова.

Узкие улочки порта, по которым пошел магрибиец, извивались между глинобитных домов, как высохшие русла рек. Грузчики-рабы, согнувшись под тяжестью тюков, пробирались сквозь толпу, обливаясь потом, несмотря на сырой ноябрьский холод. Их босые ноги шлепали по грязи, смешанной с рыбьими потрохами и конским навозом. Двое самых сильных несли шафран Абдуллы на деревянных носилках, прикрытых промасленной кожей – даже здесь, в двухстах шагах от корабля, он не позволял драгоценному грузу отсыреть.

– Аккуратнее, иблисы! – крикнул надсмотрщик, когда один из носильщиков споткнулся о торчащий камень. – Если уроните – шкуру с вас спущу!

Они миновали кузницу, под мехами которой шипели раскаленные угли, а полуголый кузнец, покрытый копотью, вытягивал докрасна раскаленный прут; затем лавку менялы, где старик-еврей с подслеповатыми глазами щелкал счетами, а его сын, щуплый подросток, дрожащими руками взвешивал на ладони серебряные монеты; груду тюков с хлопком, которые сторожил рослый нубиец, чья сине-черная кожа, покрытая белой хлопковой пылью, делала его похожим на ожившую статую.

Абдулла шел позади. Он плотнее потянул плащ, чтобы закрыться от злого морского ветра, и машинально ощупал пояс, где лежала худжра – налоговая декларация, скрепленная печатью портового чиновника. Бумага была сложена вчетверо и зашита в кожаный мешочек: «Шафран – 5 тюков, 4 ритла каждый. Мирра: 2 амфоры, вес каждой 3 ритла. Финики: 3 корзины, вес каждой 15 ритлов. Воск: 10 плиток. Пошлина уплачена: 22 дирхема серебром». До Кордовы этот клочок бумаги будет стоить дороже меча – без него любой караван-сарай может отказать в ночлеге. Таковы законы альмохадов: уплата налогов должна быть подтверждена документом, она же говорит о легальности груза.

– Сюда, – указал он на крытый двор у дальних складов, где уже ждали его мулы. Животные нетерпеливо били копытами, чувствуя скорый путь. Раб-копьеносец, присланный вперед, проверял подпруги на вьючных седлах.

Двор был тесным и шумным. Тут же стояли две потрепанные повозки, груженые амфорами с оливковым маслом; возле них, споря о чем-то, суетились крикливые торговцы-греки; в углу двора погонщики запрягали в повозку пару уставших бурых волов; в стороне ото всех группа наемников-леонцев пила вино прямо из бурдюка и кидала игральные кости на грязные камни мостовой.

Абдулла бросил презрительный взгляд на пьяных наемников. Кости – мерзкие маленькие кубики, обглоданные зубами и почерневшие от грязи, – подпрыгивали на камнях.

«Велик Аллах!» – прошептал он про себя.

Один из леонцев, заметив его взгляд, вызывающе поднял бурдюк:

– Эй, магрибиец! Поставь дирхем на удачу!

Абдулла отвернулся, словно отбросил нечистоту. В его памяти всплыли слова отца: «Тот, кто играет в кости, целует руку шайтану».

Грузчики укладывали его товар на весы для повторной проверки – Абдулла никогда не доверял портовым чиновникам. Он мельком взглянул на небо. Солнце в тумане, бледное как старый дирхем, поднялось на высоту копья. До Кордовы – три дня пути.

– Все сошлось, сайиди10, – доложил раб-бербер, сверяясь с деревянными бирками на тюках. – И даже с прибытком: в Александрии положили шафрана на полритла больше.

Абдулла кивнул. Пусть будет так.

Последний тюк аккуратно закрепили на спине мула, и в воздухе уже витал резкий аромат предстоящего пути – пыль и опасность.

– Готово! – крикнул Заид ибн Рашид, помощник, друг и единственный человек, которому Абдулла доверял без оглядки.

Заид был высоким и жилистым, с лицом, обожженным солнцем до цвета старой меди. Хотя ему было всего двадцать два, в его тяжелом взгляде, которым он хладнокровно оценивали караван, было что-то от человека, повидавшего слишком многое.

– Мулы нагружены, провизия упакована, факелы и масло в отдельном мешке, – продолжил Заид, поправляя кинжал на поясе. – Если Аллах позволит, через три дня будем в Кордове.

Абдулла кивнул:

– Если дорога будет спокойной.

Заид усмехнулся:

– Когда она была спокойной?

Абдулла бросил взгляд на порт. Скоро Альмерия останется позади – шумная, вонючая, живая.

– В путь, – сказал он, и караван тронулся, медленно вытягиваясь из тесного двора, будто змея, выползающая из норы.

Первыми шли два бербера-разведчика – их босые ноги, привыкшие к горным тропам, бесшумно ступали по булыжникам. За ними, позвякивая колокольчиками, двигались мулы с драгоценным шафраном, каждый тюк которого был перевязан кожаными ремнями и покрыт промасленной тканью.

Абдулла, оценивая остальных охранников, шел во главе; его пальцы время от времени касались рукояти отцовского кинжала. Старая джамбия, память о погибшем родителе, лежала в ножнах. Клинок из дамасской стали, испещренный волнами узоров; на лезвии арабская вязь: «Терпение – ключ к победе»; рукоять из слоновой кости, некогда белой, теперь пожелтевшей.

Заид шагал слева, его зоркие глаза непрестанно изучали округу.

– До «Двух источников» шесть часов хода, – сказал он. – Если не задержимся в городе.

Абдулла скользнул взглядом по грязным улочкам, по которым они шли. Порт Альмерии провожал их последними подарками – запахом гниющих фруктов из сточных канав, криками разносчиков и воем голодных собак.

Почти сразу, как только караван вошел в город и направился к городским воротам, крик чаек оборвался, будто был перерезан ножом. Послышался звон цепей. Тяжелый и мертвый, не как у караванных колокольчиков, а глухой, будто удары по пустому кувшину.

И тишина. Странная, давящая, будто даже собаки боялись подать голос в этом месте.

Абдулла поднял глаза. Рынок рабов.

В облупившуюся стену – остатки некогда могучей складской постройки, построенной еще вестготами, – были вбиты железные кольца, к которым цепями прикованы живые товары: мужчины и женщины, полуобнаженные, с кожей, покрытой грязью и следами побоев. Их глаза, потухшие или полные немого ужаса, следили за каждым прохожим, будто пытаясь угадать: купят их сегодня или оставят гнить еще на сутки.

Толстый торговец, обмахиваясь веером из павлиньих перьев, подталкивал вперед нубийского мальчика лет десяти.

– Сильный! Видишь эти мышцы? – он щелкнул пальцами, заставляя ребенка напрячь худые руки. – Будет носить ваши тюки, как мул, а есть – как птица!

Тень от павлиньего веера скользнула по лицу мальчика, превращая его в живую маску: темные глазницы, синеватые губы. Мальчик молчал, его глаза, слишком взрослые для такого возраста, скользнули по Абдулле – не с мольбой, а с холодной покорностью.

«Я уже видел этот взгляд, – вспомнил Абдулла. – У нищего, замерзшего в горах, когда мы шли в мосарабские села. Такой взгляд встречается слишком часто в моей жизни».

Заид отвернулся, сжав кулаки.

– Проклятое место… – прошипел он сквозь зубы.

Абдулла остановился так внезапно, что мул позади него споткнулся. Его пальцы, только что скользившие по четкам, замерли.

– Сколько? – голос прозвучал резко, как удар клинка по камню.

Торговец с павлиньим веером замер, его жирные щеки дрогнули в подобии улыбки.

– О-о, знатный господин! Для вас – всего пятнадцать динаров! – он хлопнул в ладоши, и мальчик по привычке встал на колени, подставив шею для ошейника.

Заид резко развернулся:

– Абдулла, мы…

Но Абдулла уже вытаскивал кошель.

– Десять. И ни дирхемом больше.

Торговец запричитал, закатывая глаза.

– Десять, – повторил Абдулла и указал на едва заметное на шее мальчика клеймо: – Или я спрошу, откуда у тебя ребенок с клеймом кордовского эмира.

Наступила тишина. Даже цепи перестали звенеть. На шее мальчика, под слоем грязи, действительно угадывался полустертый знак – клеймо дворцовых слуг.

Торговец побледнел.

Абдулла бросил ему монеты, те звякнули о камень, как кандалы.

Торговец отстегнул цепь, и Абдулла одним движением кинжала перерезал веревку на запястьях мальчика.

– Имя?

Мальчик поднял глаза, впервые за день проявляя что-то кроме покорности.

– Юсуф… господин.

Эти слова ударили под ребра, сердце забилось так, что зазвенело в ушах, Абдулла вздрогнул – так звали отца. Он снял свой плащ и накинул на дрожащие плечи ребенка.