Ад невинных

Мы сидим в кафе на Мэдисон Авеню. Эмми всё время улыбается и это обезоруживает. Мне ничего не остаётся делать, как рассказать ей правду.

– Так вы мне соврали, вы не мистик!

– У меня мастерская в Куинсе.

– Я бы взглянула на ваши работы.

Господи, ну куда я лезу, – ловлю себя на мысли и всё-таки пишу на салфетке адрес и номер телефона. Она допивает свой кофе и уходит. Через стеклянную витрину я вижу, как она садится в припаркованное такси.

***

Донг пьёт пиво прямо из банки. Я предпочитаю стекло.

Донг, или Дон – хочет, чтобы его называли именно так – ассимилировавшийся китаец. Жертва добровольного этнокультурного сдвига самосознания. Его родители приехали в Нью-Йорк в начале восьмидесятых. Он хотел стать коммерческим фотографом, даже сотрудничал сMax Mara какое-то время, если не врёт. Затем Дон увлёкся портретной фотографией, о рекламе и фешн пришлось забыть. В итоге он не преуспел ни здесь, ни там.

Познакомился я с ним пару лет назад. Он делал портфолио для одной известной шлюхи, и ему нужна была студия. Я предложил свою мастерскую. Мы подружились, и за последний год через нашу студию транзитом прошло больше сотни девиц. Далеко не все были проститутками, попадались вполне приличные девчонки, пожелавшие рефинансировать кредиты, которые им выдала матушка природа. Я стараюсь держаться в стороне от его амурных дел, поэтому не могу точно сказать, спит он со своими моделями или нет.

Дон бросает банку, и та летит прямо в корзину для мусора. Берёт из холодильника ещё одну и присаживается напротив.

– Ну, а ты?

– А что я? Оставил адрес.

– Нужно было везти её прямо сюда. Ты уже месяца три ничего не продавал. А вдруг?

Я отмахиваюсь, рассматриваю то, что стоит на подрамниках вдоль стен. Мне самому ничего не нравится – сплошь мазня. Наивная, переделанная, местами украденная. Слоя, наложенные один на другой, не в силах скрыть мою бездарность. Ни глубины, ни новизны. Пустые холсты вызывают больше уважения.

– Ну, значит будем жить за счёт проституции. Тебе не кажется, что это попахивает сутенёрством? – шутит Дон.

– Мне нечего показать, – отвечаю я.

Дон и сам понимает – показывать нечего. Сорбонну он не заканчивал, но вкус у него есть.

– Тебе нужно завязывать с поп-артом, приятель. Раушенберг и Энди уже сняли все пенки. Плоть нужна. Связи! Социальная драма!

– Точно, связь проститутки с неудачником-фотографом. Чем не социальная драма? Будешь моделью.

– Иди к чёрту! – смеется Дон.

***

Просыпаюсь от невыносимого назойливого дребезжания. Долго ворочаюсь, прежде чем решаюсь встать и подойти к аппарату. Мимоходом бросаю взгляд на часы – половина первого. Присвистнул – ничего себе!

В трубке живут звуки, напоминающие гудение высоковольтных проводов. И где-то там, в самом эпицентре электрических пассажей – голос. Еле слышные вскрики или всхлипывания, иначе не назовёшь. И совершенно незнакомый мне язык. Что-то русское, как мне кажется.

– Алло!

В ответ всё та же невнятная тарабарщина.

– Да говори же, чёрт бы тебя побрал!

– Нам нужно встретиться, – доносится из пустоты.

Ломаный английский. Настолько ломаный, что я с трудом разбираю слова.

– Ты кто, вообще? Налоговый инспектор?

– Не важно. Тебе угрожает опасность.

Английский становится с каждым словом всё лучше.

– Да что ты? По-твоему, это повод будить меня ни свет ни заря?

На том конце провода загадочно молчат, но я почему-то не вешаю трубку.

– Эй, на палубе… чего молчишь?

– Как тебе собачатина на вкус? – спрашивает незнакомец.

– Что?

– Папаша в детстве накормил тебя собачатиной, не помнишь?

– Да пошёл ты!

Я бросаю трубку. Неприятный звонок. Звонок из детства, которое я не хочу вспоминать. Но откуда, черт возьми этот сукин сын знает то, что знать могу только лишь я?

Не успеваю добраться до постели, как снова разрывается телефон.

На этот раз звонит Эмми. Сообщает, что она в Бруклине и у неё будет пара часов свободного времени.

– Но…

– Никаких, но. Мы же договорились.

Я даже не могу сказать, был её тон решительным или просящим. Скорее всего, присутствовало и то и другое.

– Хорошо, к двум, – соглашаюсь я.

Где-то в Бруклине трубка падает на рычаг и мне в ухо летят короткие гудки. Нужно растолкать и выпроводить Дона, прибрать в мастерской и развернуть позор лицом к стене, оставить несколько картин. На всё про всё – полтора часа.

Про идиотский утренний звонок я забыл. Слишком много хлопот, чтобы помнить подобную чушь.

Разворачивая холсты, удивляюсь, насколько мало вещей, которые не стыдно показать. Оставляю пару портретов в стиленео-поп и пейзаж, который написал ещё лет пять назад. Он мне дорог.

Дон выносит в мусорных пакетах вчерашний праздник.

– Ни пуха.

– Угу.

– Нужно говорить – иди к чёрту.

Послушно киваю, Дон скрывается за дверью, но я всё-таки говорю – иди к черту. Произношу это еле слышно, почти про себя.

***

Передо мной совсем другая Эмми. Деловой костюм, дорогие туфли, намёк на макияж. Сама элегантность, а я даже руки не успел помыть.

– Уютненько.

Следом за ней я оглядываю помещение, как будто никогда прежде его не видел. Неприкрытые кирпичные стены, деревянный пол и паутина балок под потолком. Ещё недавно диковинный, а теперь такой модныйloft. Правда, с тяжелым налётом реализма.

– Живёшь здесь?

– Меня устраивает.

Получается естественно, потому что это правда – меня устраивает. Эмми так и стоит на пороге, я как истукан – напротив. Спохватился, когда пауза уже зашкалила за красную отсечку.

– Проходи.

Эмми не спешит, при этом держится вполне уверенно, без суеты и стеснения. Садится на кушетку в центре студии. От предложения выпить не отказывается. Ставлю на столик початую бутылкуJim Beam и пару стаканов. Наливаю. К своему стакану Эмми даже не притронулась, я выпиваю свой в два приёма.

– Что показать? – спрашиваю.

– А что есть?

– Есть пара портретов у тебя за спиной. И ещё пейзаж.

Эмми поднимается и идёт к картинам. Я смотрю как она двигается и меня как будто тянет за ней. Всего несколько шагов и я становлюсь у неё за спиной. Близко, чересчур близко. И я делаю шаг назад. Неуверенно и так, чтобы она не слышала.

– Дэвид Боуи? – кивает на один из портретов.

– Да.

– Писал с натуры?

– Ха! Он даже не в курсе, что мы топчем одну планету.

Эмми понимающе кивает. Ещё несколько шагов и она смотрит на портрет рыбака в помятой соломенной шляпе. Затем на пейзаж.

– Больше ничего нет?

– Остальное, если захочешь, – отвечаю я.

Определённо, она имеет надо мной какую-то власть. Ведь я же не собирался показывать ей все свои работы. И на тебе – уже готов предстать во всём великолепии своей бесталанности. Эмми деликатно отказывается.

– Сколько ты хочешь за старика и пейзаж?

– За рыбака пять, за пейзаж три.

Она думает всего пару минут.

– Я возьму обе за семь. Наличными, идёт?

– Идёт.

Эмми направляется к двери, а я как хвост волочусь позади. Меня облагодетельствовали или как? Ведь я намеренно взвинтил цену, был уверен, что Эмми откажется.

Она оборачивается у выхода. Ещё раз оглядывает мастерскую и останавливает на мне свой пронизывающий взгляд.

– Завтра в восемь я привезу наличные. Можешь доставить картины? Я напишу адрес.

– Само собой.

Мы прощаемся, и я уже закрываю за ней дверь. Что-то заставляет меня медлить.

– В восемь вечера? – уточняю.

– В восемь вечера.

Я закрываю дверь и упираюсь лбом в её металлическую обшивку. Мне хочется рвануть ручку на себя, догнать Эмми и… и что? Ещё раз уточнить сумму и время? Или попробовать отговорить, сказать, что картины эти не стоят и половины этих денег.

Слышу, как стучат её каблуки по ступеням лестницы. Остается ощущение, что я зря во всё это ввязался. Понимаю, что покупка картин – лишь предлог.

Остаётся открытым вопрос – для чего?

Глава 8. Черви Большого яблока

Упакованные картины я складываю на заднее сидениеImpala SS шестьдесят пятого года. Это машина Дона, которую он болезненно ревниво предоставил в моё распоряжение.

– Не поцарапай, – последнее, что я слышу в открытое окно.

По мосту Квинсборо попадаю в сетку Манхеттена, по Амстердам-авеню тянусь к Верхнему Вест-Сайду. На семьдесят восьмой направо в сторону Центрального Парка. Чем ближе к указанному адресу, тем глубже пропасть. Когда-то весь остров купили за двадцать четыре доллара, а сегодня самая скромная квартирка в этом районе обойдётся тысяч в семьсот.

Передо мной красный трёхэтажный мезонет, с ярко выраженным мавританским влиянием в экстерьере. Скорее всего, работа архитектора Рафаэля Гуаставино. Нажимаю на кнопку звонка и теперь думаю, что наверняка продешевил с картинами.

По дорожке идёт крепыш под два метра ростом. Сквозь ажурную решётку сканирует меня, задаёт пару вопросов. Услышав имя Эмми, он открывает калитку, и я замечаю торчащую у него из-за пояса рукоятку пистолета.

Как только мы вошли в дом, охранник взял обе упаковки из моих рук и прислонил картины к стене. Стою в центре просторного холла со сводчатым потолком. Крепыш за спиной – дышит в затылок. Одно резкое движение и он обрушится на меня своей тушей, вдавит в деревянный пол. Но я не собираюсь никого провоцировать. Я просто привёз картины. Но как это часто бывает, стою и думаю –А что будет, если…

От нечего делать осматриваю интерьер. Синтетический мудахер безжалостно заваливающий внутреннее убранство в сторону эклектики. Я бы решил здешнее пространство несколько иначе: больше натурализма в стиле исламской Испании и живых мелочей. Как можно больше медной рыночной суеты и местечковости.

Крепыш за моей спиной молчит. В доме ни звука, только через приоткрытое окно с улицы сочится жизнь. От этих еле уловимых звуков в доме кажется ещё тише. Если прислушаться, то наверняка можно услышать, как в подвале скрипят лапками трудяги муравьи.

Наверху хлопнула дверь, я вздрогнул, мысленно сжимаясь в комок: не показалось ли моё движение слишком резким.

Вижу, как по лестнице спускается мужчина лет сорока пяти. У него ухоженный и надменный вид. Он даже не смотрит в мою сторону. Скорее всего, думает о том, какое впечатление производит. Я угадываю в нём хозяина таун-хауса.

Не говоря ни слова, мужчина берёт первую упаковку, стоящую у стены, разворачивает и ставит картину на спинку дивана. На моё счастье это пейзаж. Он с минуту разглядывает полотно, затем и меня удостаивает вниманием. У него взгляд, как у боксёра тяжеловеса перед поединком. Не обещает ничего хорошего.

– Ты из службы доставки?

Меня так и подмывает сказатьда, и смыться из этого дома. И всё-таки я говорю – Нет, я художник.

– Там что? – указывает на вторую упаковку, прислоненную к стене.

– Портрет.

По лицу вижу, что портрет ему не интересен. Впрочем, как и пейзаж. Ему, скорее всего, наплевать и на сумму, которую Эмми отвалила за обе работы. Интересно, что его связывает с моей клиенткой. Кто она ему? Жена… Дочь… или любовница? И почему меня это трогает?

– Желтого много, – внезапно говорит он.

А я уж подумал, что пейзаж его не заинтересовал.

– Это осень… – оправдываюсь, но он меня перебивает.

– Желтый любят пидарасы и либералы. А я не люблю ни тех, ни других.

На языке крутитсяя тоже, но я молчу. Мне не нужен дешёвый авторитет, а ему насрать на моё мнение. Скорее всего. Я ограничиваюсь только кивком, и только ради того, чтобы меня не причислили к лагерю пидарасов. Или либералов.

– Тони, проводи его.

– Пошли, – слышу у себя за спиной и покорно поворачиваюсь к двери. Оно и к лучшему.

***

Следующий пункт моего вояжа – частная галерея в Бронксе. Забыл сказать, что сразу после ухода Эмми я узнал ещё одну приятную новость: утром купили мойРай невинных. Об этом мне сообщил по телефону владелец галереи, русский дилер Игорь Либерман. Мне ещё подумалось, что после встречи с Эмми мои дела пошли в гору. Игорь тараторил в трубку о своём новом проекте и о том, что нам нужно срочно встретиться. Сегодня же. Я не стал возражать. И теперь я пролетаю над Гудзоном по мосту Уиллис, а на Богарт-авеню меня уже ждет Игорь.

Мы сидим на летней площадкеLydig Coffee Shop, и Либерман красочно описывает, каким образом ему удалось впарить мой Рай. Врёт, конечно. Но мне всё равно. Этот студенистый толстяк любит поговорить. Я думаю, он просто упражняется в английском, пытается довести его до совершенства. Перебравшись в Нью-Йорк пять лет назад, Либерман старается вести себя как настоящий американец. Он панически боится рака, не курит и не питается бифштексами. В меню выбирает только те блюда, напротив которых стоит значок – Полезно для сердца. При этом бедняга страдает одышкой и лишним весом.

Игорь поправляет съехавшие набок очки. Я разглядываю его суетливые, поросшие рыжими волосами пальцы-сосиски. На лбу Либермана искрятся капельки пота. Меня не покидает ощущение недоговорённости, Игорь явно тянет кота за хвост. Наконец, решается.

– Слушай, у меня к тебе дело.

– Говори.

– Есть один чудак… ирландец или француз – там сложная родословная, но это не важно. В общем, у него прабабка из России. Жуть как любит всё русское и особенно живопись.

– Прабабка?

– Да какая прабабка! Он.

– И что?

– Вот и слушай, – Игорь оглядывается по сторонам, хотя кроме нас на площадке никого нет. Наклоняется ко мне и край столешницы прячется в складке его живота, – мне нужен талантливый, кропотливый парень со знанием темы.

– Для чего?

– Чтобы сделать ирландца счастливым.

– Ты рехнулся?!

Либерман смеётся. До него доходит смысл только что сказанного. Меня раздражает эта двусмысленность в его фразах. Чисторусские штучки.Я воспринимаю всё так, как слышу. Не желаю вникать в полутона, интонацию и игру слов. И в то же время, мне нравится общаться с Либерманом. Учусь у него, хотя и не знаю – пригодится ли мне эта наука.

– Ты неправильно понял, Пол.

– Надеюсь…

– Нужно сработать классику, понимаешь? Закатать полотно под Шишкина… ну, или там… Поленова. Ещё Кандинского любит. У меня есть на примете парочка независимых экспертов, которые подтвердят, – мол, картины настоящие.

– А если он захочет своего эксперта?

– Ха! В этом вся фишка. Я не продавец, я только сведу его с человеком, который продаёт картины и всё. У ирландца тут связей особых нет, недавно в штатах. Но со мной у него уже всё тип-топ. Я его штурман в море искусства. Он в первую очередь ко мне обратится. Ну, это не твои проблемы. От тебя требуется только одно – закосить под классика.

– Закосить?

– Подделать.

Я молчу, соображая, чем может закончится такая афера. Если Либермана возьмут за жопу, он меня сразу сдаст. С другой стороны, это тебе не три тонны заРай невинных. Тут речь идёт о миллионах. Понятно, что львиную долю подгребёт Игорь, но за хорошо сымитированного Поленова я могу получить сотню штук, как минимум. Тогда можно подумать о реставрации исламской Испании в каком-нибудь райском уголке. Пускай и не здесь, пускай в Джерси. Можно попробовать, чем чёрт не шутит.

– Ну, так что? – торопит меня Либерман.

– Мне надо подумать. Хотя бы несколько дней. Я не могу так вот – сразу…

– Тут и думать нечего. За Поленова я тебе откину полторы сотни, за Шишкина сто. Если возьмёшься за Кандинского – триста тысяч у тебя в кармане.

– Кандинского не смогу, – отвечаю, – Поленова, пожалуй, да. Шишкина, тем более.

– Так что, по рукам? Я на следующей неделе подберу список работ и…

– Подожди, какой список? Я думал, неизвестная работа нужна… он что, идиот?!

– Не совсем. У него игорный дом вBig Easy. Деньги есть, а по каталогам он шерстить не будет. Не из той породы. Нувориш, хочет соответствовать, понимаешь? Тем более, работы возьмём из частных коллекций.

– Ты сам-то понимаешь, что если вскроется – нам крышка? Этот твой ирландец и без экспертов расколет нас в два счёта!

– Слушай, я тоже не вчера родился.

Либерман нервничает, протирает очки и снова тулит их на свой мясистый нос. Выдыхает, успокаивается и спрашивает:

– Ты знаешь, сколько картин написал Каро?

– Нет, – отвечаю.

– Шесть сотен. За всю карьеру.

– Ну? И что?

– А то, что по Штатам их гуляет аж три тысячи! И это только в Америке. В Лондонской галерее десятки лет висел портрет Веллингтона, а в шестьдесят пятом оказалось, что никакой это, нахрен, не Гойя, а так… фальшивка. Я уж не говорю, сколько говна навезли в Метрополитен. Дай бог, процентов тридцать из всего этого хлама, действительно представляет ценность.

Игорь почти убедил меня, и я сказал, что мне нужно время, для того чтобы обдумать его предложение.

– Ты не подумай Пол, что после этой сделки я буду сидеть на жопе в Бронксе и с умным видом толкать левые картины. Это разовая акция, я уже давно хочу уйти на покой. Снимаем деньги и растворяемся. Ты вообще не при делах, чего переживать? Тебе даже не придётся встречаться с покупателем.

– Почему я?

– Потому что я с тобой уже три года работаю. И знаю тебя. Это, во-первых. А во-вторых, может, креатива в тебе ноль, но сымитировать Поленова для тебя – раз плюнуть. Думаю, и Кандинского тоже.

Мне почему-то хочется заехать ему прямо по центру тонкой металлической оправы очков. Так, чтобы они сложились вдвое. Интересно, пот с его рожи останется у меня на кулаке? Креатива нет, сука такая!

– Ну?!

– Я же сказал – подумаю.

– Думай быстрее.

В дорожных тянучках размышляю, не слишком ли широкие горизонты открылись для меня сегодня.Chevrolet Дона соглашается со мной, содрогается капотом и глохнет на светофорах. Под яркой оболочкой постукивает и захлёбывается его изношенное сердце.

***

Дон трепетно осматривает машину. Я виновато чешу в затылке.

– Правую дверь тиранул слегка, извини…

– Где? – китаец обегает Impala и возит ладошкой по сияющему оранжевому боку.

– Шучу.

– Да пошёл ты…

Дону я о своём разговоре с Либерманом не рассказываю. Говорю, что всё о’кей, и что продал три картины. Этого достаточно.

Глава 9. Среда. Сальса

Мы сидим в последнем ряду Зелёного театра – я и Боб. Сидим давно, с полчаса, наверное. Остальных участников намечающегося действа пока не видно. А тем временем уже вечер.

Упоминание о том, что меня ждут в Сантьяго-Гуаякиль, просьбы созвониться с фирмой, или хотя бы с родственниками в Москве, Боба даже не раздражают. Он просто оставляет их без внимания. Разговор постепенно сводится к танцам. Я намекаю Бобу, что никогда не танцевал сальсу.

– Когда-нибудь всё приходится делать впервые.

– Спасибо, ты даже не представляешь, насколько мне стало спокойнее. Я просто порву сейчас всех! Выйду и порву нахер! Ты сам-то понимаешь, что этому нужно учиться? Возможно несколько лет!

– Что сложнее: совершить предательство или заняться сексом?

– Ты достал своими вопросами.

– Не можешь ответить?

Я молчу, и Боб продолжает:

– И то и другое одинаково просто. Знаешь, почему?

Я продолжаю молчать и делать вид, что мне не интересно.

– Способности в нас заложены с пелёнок. И то и другое так же естественно для человека, как пописать.

– При чём тут секс и предательство?

– Танцы, это вертикальное выражение горизонтальных желаний. Это что касается секса.

– Кто тебе сказал?

– Бернард Шоу. Не лично мне, конечно.

Чёрт с ним, мирюсь с неизбежностью, стараюсь разузнать больше о сегодняшней вечеринке.

– И в чём фишка?

– Для начала, необходимо выбрать партнёршу.

– Я уже выбрал, – отвечаю не задумываясь.

Боб скалится.

– Не сомневаюсь, но боюсь, что мотиваций у тебя маловато.

– А кто участники? – спрашиваю, – женщины, я имею в виду.

– Александра, Серафима, Белла и Мария – это из тех, с кем ты знаком. Ещё двое, это Марта и Урсула.

– Марта, это жена ботана? Профессора?

– Да. Профессора Питера.

– А Урсула?

– Она девушка Сверчка.

– Сверчка?

– Его имя Саймон, но мы называем его Сверчок.

– Это та самая влюблённая пара? Что возле леса живут?

– Они самые.

– Хорошо, я уже выбрал. Что дальше?

– Повторюсь. Мотиваций у тебя недостаточно.

– Мотивации у меня самые что ни на есть горизонтальные, ага. По Бернарду.

Боб цокает языком и покачивает головой.

В этот момент появляются остальные участники. На сцену поднимаются те, кого только что назвал Боб. Из мужчин: идиот Майки, профессор Питер, влюблённый Сверчок, ненормальный из бара, имени которого я до сих пор не знаю, и счастливчик Альберт.

Боб толкает меня локтем, кивает в сторону сцены, и я иду к остальным. К нам присоединяются Сэм и Боб. Замечаю, что на входе топчутся двое охранников. Ещё парочка справа и слева от сцены. Обложили, суки. Сам не захочу – заставят. И это будет просто нелепо выглядеть. Придётся забиваться в танце, как ни крути.

Перед нами стеклянный шар с отверстием. На дне свёрнутые бумажки. Эдакая незатейливая мандолина для розыгрыша малобюджетной лотереи. Жду своей очереди и вполголоса переговариваюсь с Бобом.

– И что? Ты это называешь выбором? Уважаемый, а вам понятие теория вероятностей знакомо?

– На ментальном уровне ошибка практически сводится к нулю.

– Что за хрень! Какой ментальный уровень?

Подходит моя очередь и Боб подталкивает меня к шару.

– Тяни.

Качаю головой, улыбаюсь, больше от бессилия. Подхожу к стекляшке и запускаю руку в отверстие. Перебираю бумажки и думаю только о супруге Альберта. Скольжу взглядом по участницам и вижу, что Белла не сводит с меня глаз. Впрочем, как и Серафима. Черт меня побери, все остальные так же пялятся на меня!

Вытаскиваю свёрнутый в трубочку клочок и разворачиваю. С ужасом вижу имя, написанное печатными буквами:Александра.

– Твою мать… – говорю сквозь зубы, продолжая улыбаться.

Иду в зал, занимаю место в первом ряду в ожидании своей очереди. В процессевыбора выясняется, что Белла танцует с Альбертом, остальные меня мало интересуют. Я не то, чтобы опечален. Я зол. Рядом присаживается Боб.

– Чушь, эта ваша жеребьёвка. Простая случайность. Или всё подстроено. Белла досталась собственному мужу, вот это я понимаю – мотивация!

– Тут нет ничего случайного, – отвечает Боб. – Твои желания недостаточно сформированы, Саша. В них нет главного.

– Тогда объясни – почему эта чокнутая? Почему именно она?! А, понял! Там есть главное? – последнюю фразу произношу нарочито таинственным тоном.

– У тебя обязательства.

– Какого чёрта! Что ещё за обязательства?

– Ты ей соврал. И не один раз. И соврал ты не только ей.

Боб пристально смотрит мне прямо в глаза.

– То есть, если я с ней станцую, то сниму с себя обязательства?

– Смотря как станцуешь…

– Бред! Да вы тут идиоты все!

– Хорошо. Ты заметил, что бумажек в шаре гораздо больше, чем участников?

– И что?

– А то, что имена там повторяются. Но ты вытянул именно эту бумажку. Это к вопросу о ментальном уровне.