Ад невинных

Вячеслав Ракитянский

Ад невинных

Глава 1. Вторник. Эпизод с картами

– Значит так, сдаю по одной карте, рубашкой вверх. Ты её не открываешь. Не открываешь, говорю! Руки убери.

Я машинально прячу ладони, зажимаю между коленями, словно школьник, которому врезали линейкой по пальцам.

Вторую карту Боб кладёт перед собой. Смотрит на меня очень внимательно, как будто первый раз увидел и изучает. Мне неприятно глядеть в его глубоко посаженные глаза. У Боба иссиня черные расширенные зрачки. Под матовой оболочкой совсем нет света, ни искры, ни малейшего намёка на проблеск. И жизни нет. Наверное, такой взгляд должен быть у беса. Меня холодком прошибает, я вздрагиваю и сосредотачиваюсь на цветастой рубашке карты. Кажется, рисунок этот называется китайский огурец. В тот самый момент, когда я разглядываю узор, мне закладывает уши. Так бывает в самолёте при наборе высоты. И ещё сердцебиение участилось. Ощущения настолько сильные, что голос Боба становится глухим, словно мой карточный партнёр из-за стенки вещает, хотя он сидит напротив меня. Думаю, что со здоровьем у меня и вправду не всё в порядке. Это не мудрено, принимая в расчет то, что со мной произошло несколько дней назад.

– Смысл игры простой, мы проверяем твою интуицию. Понятно?

Я послушно киваю, при этом разглядываю пёстрые огурцы, которые начинают двигаться, словно потревоженные опарыши. С замиранием сердца жду указаний Боба.

– Для начала попробуй просто определить цвет.

В его голосе уже не чувствуется ноток превосходства, сейчас мы на равных. Я настраиваюсь на карту, но выбрать оказывается не так просто, хотя всего-то два варианта. Вроде бы ерунда, сущая безделица. Но господи, как же сложно!

– Я не могу.

– Думай о чём-нибудь, – подсказывает Боб.

– О чём?

– Я откуда знаю? Первое, что в голову придёт о том и думай.

И я начинаю думать. В голове крутятся обрывки воспоминаний, похожие на детские страхи.

Ярко освещенная комната. Стены и пол выложены белым кафелем… на полу тёмное пятно. Инструменты. Много блестящих медицинских инструментов.

Внезапно мне становится страшно, просто так, без видимой причины. Какой-то животный страх. Я даже не задумываюсь, просто отгоняю видения.

Почти сразу окружающее пространство наполняется людским гомоном, криками, суматохой и шарканьем сотен ног. Страх постепенно оставляет меня. На голову давит раскалённый полуденный шар, воздух наливается духотой, вокруг сутолока, пряные запахи, смех, липкие лужи, заискивающие взгляды и непринуждённый обман – неизменные составляющие любого южного базара. Присматриваюсь и понимаю, это действительно рынок. Самый настоящий мясной ряд, где всё пронизано запахом молока, помоев и мертвечины. Меня пихают в спину, и я натыкаюсь на металлический стол, укрытый выцветшей клеенкой. Прямо у меня под носом в лучах солнца поблёскивает бурое как свекла коровье сердце. Кажется, что оно ещё дымится, настолько свежее. По ту сторону прилавка кавказец с грустными глазами. Сквозь впалую кожу щёк пробивается щетина.

– Слющай, бэри! – умоляет кавказец, – ошень хароший.

Хочу удержать равновесие, облокачиваюсь на стол, и ладонь моя вязнет в липкой луже. Сначала я злюсь на того, кто толкнул меня в спину, потом радуюсь, ведь это всего лишь моё воображение, и оно мне подсказывает нужную связку: кровь – сердце – черви – красный. Логическая цепочка верна, цвет угадан. Но уже в следующую секунду я понимаю – нет, это не подходит. Слишком уж всё просто, этак не бывает. Попробуем ещё раз.

Кадр послушно сменяется. Теперь я вижу водоём, опушку леса и тропинку, убегающую вверх. Впереди меня идёт девушка. Я разглядываю её попу, обтянутую джинсами. Это Юля. Хорошая девушка, мы учились на параллельных вСеченовке, я на ИПО, а она на стомате, вроде.

Но у нас как-то не срослось. Наверное, по причине её хорошести, а может из-за моей никчёмности. Она была чужая девушка, а я её увёл, сам не знаю зачем. Даже подрался с её тогдашним женихом. А потом взял, да и отказался от неё. Не срослось у нас, не получилось, скучно стало.

И опять постная аналогия: любовь – не срослось – сердце – черви. Мне не нравится, что у меня всё так просто получается, до тошноты банально, но мне трудно напрягать мозги. Не могу понять, лень это или усталость. А может быть всему виной моё состояние. Это здорово раздражает, я сначала злюсь, а потом меня внезапно накрывает апатия, и я сдаюсь.

– Красный.

– Хорошо подумал? – интересуется Боб.

Киваю и тянусь к карте.

– Руки! – голос у Боба в этот момент жесткий, стальной.

И я испуганно срываюсь на крик, покрываюсь мурашками и вздрагиваю как капризный ребёнок, которого подловили на вранье.

– Да хорошо я подумал! Хорошо!

Мне тошно, потому что я понимаю, это не так. И обманываю я не столько Боба, сколько себя. Ни хрена я не подумал! Боб молча наблюдает, а меня выкручивает от нетерпения и в моём голосе проскальзывают страдальческие нотки.

– Ну, открывать что ли?

Нервничаю, словно дитя. Моя ладонь уже накрыла карту. Мне странно, что я так переживаю. Не могу понять, откуда взялись эти перепады настроения.

– Ладно, открывай, – соглашается Боб.

Переворачиваю. Никаких червей. Мало того – даже никакой не красный, а совсем наоборот – крестовая девятка. Черная и костлявая, совсем непохожая ни на коровье сердце, ни на Юлину попку. Нужно признать, что моя интуиция на нулевом уровне, как у амёбы.

Очередь Боба. Он сосредоточенно смотрит на свою карту. Затем на стоящий в углу сундук. Что таится в этом сундуке? Может там подсказка? Я не успеваю развить эту мысль, а Боб уже отвечает.

– Валет треф.

Вальяжно тянет руку к карте, переворачивает. Сначала смотрит сам, затем бросает её на стол. Я склоняюсь над картой, на которой изображен молодой повеса в камзоле и при шпаге. Надменный такой, самодовольный. Мне даже померещилось, что он слегка повернул голову и снисходительно усмехнулся.

Валет треф, чёрт его подери! Валет треф! Мой противник мухлюет, это как пить дать. Ну да ладно, я не стану в дебюте права качать, посмотрим, что дальше будет. Ещё немного и я раскрою хитрость Боба, но вопросы здесь пока задаёт он.

– Ты о чём думал, паря? – спрашивает Боб.

Смотрит в упор, но взгляд его меняется. В черных зрачках появляются огоньки, проблёскивает жизнь. Нет, на чёрта он больше не похож, улетучивается бесовское.

– Какая разница… так, ни о чём.

– Мне нужно знать. Иначе, мы с тобой далеко не уедем.

Мне не хочется признаваться про Юлину попу, и я отчаянно вру. Боб останавливает меня жестом. Конечно, он все понял. Боб сосредоточен, серьёзен и вообще производит впечатление хитрого всезнайки. Нет, он точно жульничает.

– Ладно, хватит. Давай сначала. Только на этот раз, думай о чём-то серьёзном, хорошо? О чём-нибудь значительном, о том, что важно для тебя или для кого-то из близких. Договорились?

Я ухмыляюсь. То, о чём я думал, было достаточно значимо для моей девушки, да и для меня тоже представляло интерес. Впрочем, откуда мне знать, что думала Юля на самом деле.

– Договорились. Только это… давай я сдам.

Заранее злорадствую, предвкушая, что сейчас выведу противника на чистую воду, но Боб спокойно протягивает мне колоду. Я перетасовываю карты, опускаю руки ниже уровня столешницы, таким образом, чтобы партнер не видел моих манипуляций, но похоже его это мало волнует. Тем временем я краем глаза пытаюсь рассмотреть картинки, прощупываю пальцами картон. Колода не краплёная, совершенно обычная.

Сдаю. Теперь Боб угадывает первым. Он почти сразу отвечает, даже на карту не смотрит.

– Валет треф.

– Опять? Да ладно, быть этого не может!

Боб поддевает карту ногтем и переворачивает. Только сейчас заметил, какие у него длинные, ухоженные ногти. А что там на карте? Всё тот же молодой человек со шпагой. Только теперь он уже открыто и издевательски показывает свои белые зубы.

– Сука! – я звонко шлёпаю ладонью по краю стола.

– Давай поменьше эмоций, это мешает.

– Хорошо.

– Теперь ты, паря. Только думай сначала.

Мы начинаем новый круг, сдаёт Боб. Смотрю на огурцы, затем на сундук в углу – может там и вправду подсказка – и снова на карту. Огурцы меня заинтересовали. Это уже не просто шевеление личинок, там секрет есть, как в чемодане с двойным дном. Нечто этакое темное и тайное, о чем до поры до времени не вспоминают. Как о зашитой в ворот рубахи ампуле с цианидом. Кстати, по поводу рубахи!

У моего отца была рубашка в китайский огурец. Чёрная с красными и зелёными завитушками, из самого что ни на есть Китая.

***

– Папа, ты куда?

– Он за лимонадом, – не раздумывая, отвечает мама.

Я не верю и ловлю его за рукав уже в прихожей. Он поворачивается очень медленно и смотрит на меня сверху вниз. Я вижу волосы у него в носу. Чувствую его запах, крепкую мужскую эссенцию из табака, пота и мочи.

– Я за хлебом.

– С чемоданом?

Он смотрит на чемодан, на меня. Ничего не говорит, разворачивается и уходит. Хлопает входная дверь, лампочка под потолком жалобно пульсирует. И гореть не хочет, и погаснуть сил у неё нет. Горит всё-таки. Я удовлетворенно киваю и иду в комнату, ждать лимонад. Или хлеб.

В следующий раз я увидел отца через семнадцать лет. Без хлеба и лимонада, но всё с тем же чемоданом. Теперь уже я смотрел на него сверху вниз. И снова чувствовал запах. Это был запах смерти.

Отец умер в номере гостиницы ровно через две недели, после своего визита ко мне. Совершенно одинокий и надломанный бессмысленным существованием человек. Погас как свет, который забыли оплатить.

Это сейчас я жалею, что не позволил ему остановиться у нас дома. Побыть рядом всего несколько дней…

Жена сверкнула карими очами так, что я понял и без слов – отец будет нам в тягость, ведь мы только-только начали обживаться на новом месте. Я в тот момент испытал несколько чувств одновременно: горечь, стыд и нечто скользкое, отдаленно напоминавшее облегчение. Предательская отговорка, что не я отказал, а именно «мы отказали» – сработала. Это предательское «мы» потом ещё долго по жизни меня преследовало, и я использовал это «мы» тогда, когда мне было выгодно. И не использовал, если мне это было неинтересно.

***

– Чёрный.

Я тянусь к карте, но Боб перехватывает мою руку.

– Точно?

– Точнее не бывает, – уверенность у меня не только в словах, но и в жесте.

– Почему?

– Что почему?

– Объясни своими словами, почему именно чёрный.

– Хорошо. Зелёный отпадает, это и так понятно, красный тоже, потому что… потому что основной тон был чёрным. Ну, спроси меня – какого цвета была рубаха, ответил бы – чёрная.

– Какая рубаха?

– Отцова.

Боб кивает, и я переворачиваю карту. Пиковая семёрка. Ну вот, работает. Меня это заводит, я уже хочу продолжения, хочу играть и угадывать, о чём и сообщаю Бобу.

– Не угадывать, а определять.

– Это так важно?

– Это принципиально важно, Саша.

– Боб, давай ещё.

– На сегодня хватит. По пятницам будешь приходить вместе со всеми, а в остальные дни, когда захочешь.

– По пятницам во сколько? – спрашиваю.

– Здесь время не имеет значения.

Боб при этом хитро щурится, а я пожимаю плечами, недоумение показываю. Я ещё не совсем привык, мне многое непонятно. Хочу подловить его напятнице. В конце концов, что за двойные стандарты такие, если время здесь не имеет значения? Тогда какая к чёрту пятница?

– Это не время, это график… расписание, – объясняет Боб.

– Какой ещё график?

– Утверждённый. В пятницу утром разбор полётов, раздача пряников и кнута. Увидишь, это самый лучший день.

– А сегодня?

– Сегодня вторник.

Мы прощаемся, и я выхожу на крыльцо.

***

Как я попал в этот паноптикум, расскажу позже. Сейчас в двух словах о некоторых обитателях и о месте их проживания. Сначала о лагере. Именно так они его называют. Несколько комфортабельных бунгало, расположенных в строгом порядке по обе стороны единственной улицы. Все домики похожи как братья-близнецы. Мой не исключение. Он по соседству с домом Боба.

В конце улицы бунгало Сэма, управляющего здешней богадельней. Сэм хитрый худощавый живчик лет шестидесяти, с маленькой плешивой головой, веселыми искорками в глазах и этаким смешным прищуром. Он наигранно вежлив, обходителен и педантичен как налоговый инспектор, который сдаст тебя при первом удобном случае. Его жену и двух сыновей я пока не видел, не успел.

Я здесь второй день, причём вчера несколько часов провалялся в постели, и вышел на улицу, только когда солнце спряталось за вершину горы.

Тем же вечером, когда курил на веранде, заметил, как по тропинке между домами идёт очень красивая женщина, насколько можно было разглядеть в темноте. Она показалась мне привлекательной, может быть потому, что просто посмотрела в мою сторону. А может из-за того, что в сумерках они все кажутся идеальными и теплыми, словно вылепленными из воска. При свете дня всё меняется, солнце превращает их в холодный фарфор, готовый разбиться при малейшем прикосновении. Но я всегда надеялся, что когда-нибудь утром застану свою женщину мягкой и податливой.

Я на всякий случай проследил, в какой именно домик она зашла. Подумал ещё, что ради этой женщины можно остаться в этом чёртовом лагере на какое-то время, потерпеть.

А утром у меня в комнате появился Боб. Широкоплечий, уверенный как гора. Крепкая большая голова, черные волосы и бычья шея. Он тут вроде психоаналитика и как я понял, ведёт по пятницам игрища в своём интуитивном казино. Тогда же я и расспросил его о женщине, которую заметил вечером.

– Белла. Не советую, молодой человек, – Боб скептически поморщился и покачал головой.

– Что так?

– Я вообще не советую крутить романы с замужними женщинами. Тем более, если у них ревнивые мужья.

Я ответил, что мне не привыкать. Это, конечно же, была бравада, но Боб уцепился за мою фразу. Глазами блеснул и носом повёл, словно волк почуявший запах развороченной пашины.

– Ну-ка, ну-ка. Не хочешь рассказать?

Я быстро замял тему. Именно потому, что был в курсе каково это: стоять лицом к лицу с обманутым мужем. Боб не настаивал, сказал, что времени у нас будет достаточно и у меня от этих слов холодок побежал по позвоночнику.

– Через неделю, полторы, когда ты тут пооботрёшься немного, мы с тобой об этом поговорим, хорошо?

– Я не собираюсь тут торчать целую неделю.

Боб пожал плечами и ничего не ответил. А потом предложил пойти к нему и перекинуться в картишки.

От него я узнал о некоторых обитателях лагеря. Кроме семьи Сэма, Беллы с мужем и самого Боба, в поселке находилась ещё дюжина типчиков, с которыми мне предстояло в скором времени познакомиться. Две молодые влюблённые парочки занимают крайние домики у самого леса. Рядом с ними ещё одна семья с ребёнком. По описанию Боба – натуральные ботаны. Он профессор, его жена преподаватель университета. Ещё один тип, самый настоящий сумасшедший, помешанный навуду. Остальных я не запомнил.

Глава 2. Овсянка и поэзия

Есть не хотелось, но когда зашёл Боб и предложил позавтракать, отказываться было глупо. Я не знаю местного распорядка, и когда будут кормить в следующий раз – одному господу ведомо. Денег у меня нет, да и неизвестно имеется ли на территории лагеря супермаркет или какая-нибудь забегаловка.

Мы выходим на дорожку, вымощенную камнем, и направляемся в конец улицы. Почти все местные аборигены уже идут в направлении столовой. Среди прочих, я безошибочно узнаю двух ботанов, в комплекте с их сыном, тщедушным очкариком. Сумасшедшего поклонника Вуду идентифицирую по всклокоченной шевелюре, стремительной походке и нездоровому воодушевлению.

Белла, как будто специально задерживается на веранде, пока её муж спускается по ступеням. Она встряхивает головой, поправляет рукой длинные прямые волосы, скользит по мне взглядом. Теперь я могу хорошенько её рассмотреть. Не женщина – мечта. Плотно сбитая, высокая и загорелая. Мне нравятся женщины, у которых выпукло то, что должно быть выпуклым – бедра, грудь, животик.

Лицо Беллы, помимо воли притягивает мой взгляд. Поднятые вверх уголки глаз, пухлая нижняя губа. Описывать можно бесконечно долго и бесконечно долго ходить вокруг неё кругами. Точно знаю, такие женщины не для меня. Нет у меня шансов.

Вижу, что Боб внимательно за мной следит.

– Ты чего? – спрашиваю.

– Даже не думай, – цедит он сквозь зубы.

Муж Беллы обжигает меня недружелюбным взглядом. Видимо, в каждом видит соперника. Тяжела ноша, что тут скажешь. Он подходит к нам, протягивает руку. В тесных рукавах футболки задыхаются его рельефные накачанные банки.

– Альберт.

– Саша.

Он так крепко стискивает мою ладонь, как будто хочет показать всю свою силу. Ну и я поднажал – знай наших.

– Это тебя вчера подобрали?

Мне не нравится ни сама фраза, ни то, как Альберт её произносит. Во-первых –подобрали. Я что, беременная кошка или полуголодный щенок? Во-вторых, меня возмутил тон, которым это было сказано. Этакий развязно-презрительный. А в-третьих, нас тут не так уж и много вчера подобранных, выбирать особо не из кого. Несмотря на возмущение, я давлю в себе самолюбие и отвечаю с интонацией беременной кошки:

– Да, меня.

Альберт останавливается, дожидается жену. Мы с Бобом уходим вперёд. Мне противно до тошноты.

– Ты испугался, – говорит Боб.

– С чего бы?

– Вот и я думаю, с чего?

– Слушай, крутить тут роман я не собираюсь. Оклемаюсь немного и пока-пока. Arrivederci, понял? Меня дома ждут.

– Кто?

– Конь в пальто.

Это была неправда, дома меня никто не ждал. После того как мояврачебная практика внезапно закончилась я остался на мели и престал быть интересен абсолютно всем. Жена, которая спит и видит, когда я уже наиграюсь в неудавшуюся семейную жизнь и свалю на съёмную хату. Дочка от первого брака, которая и не дочка совсем, а настоящая леди на выданье. Пёс, который меня не слушается, кот, которого я ненавижу. Единственные живые существа, ожидающие моего появления с распростёртыми объятиями – кредиторы. Но мне им нечего сказать. Вернее, им вряд ли понравится то, что они услышат.

***

Я долго топчусь вокруг столика, пока не устраиваюсь таким образом, чтобы держать в поле зрения Беллу и в то же время скрыть свой интерес к ней. Боб только посмеивается беззвучно. Такое ощущение, что для него это продолжение игры в карты. Все окружающие, словно подопытные животные. Он внимательно наблюдает, анализирует. Боб в курсе всего, что творится вокруг.

Появляется молодая пара. Этих я ещё не видел. Нервный парень и девица. Оба садятся у окна. Он развалился на красном диване, закурил и часто затягивается, рыщет глазами по залу. Находит меня и теперь не спускает колючих глаз. Его спутница из той породы взбалмошных девиц, от которых никогда не знаешь, чего ожидать в следующую секунду, да и выглядит она соответственно. Как правило, подобные создания носят средней длины ровные волосы, едва достающие до плеч и широкие длинные юбки. Девушка трещит без умолку, ёрзает на стуле и постоянно дёргает парня за руку. Тот только молча кивает, но видно, что все её слова не достигают его ушей. Пролетают мимо, прыгают по столешнице, рассыпаются по полу и пугают тараканов под красным диваном.

– Это Майки и Саша – говорит Боб, перехватив мой взгляд, – довольно странная парочка. Она явно ему в тягость, но он за неё убить готов.

Час от часу не легче. Ещё один Отелло. Не слишком ли много, для небольшого поселка.

– Кто из них Саша? – спрашиваю я.

– Девушку зовут Саша. Она твоя тёзка.

К нашему столику направляется невысокая дама, убийственно неопределённого возраста. Она ещё издали начинает сладостно улыбаться.

– Здравствуйте.

Я приподнимаюсь, и понимаю, что дама протягивает мне ладонь не для рукопожатия, а для поцелуя. Мне никогда не нравились эти ветхозаветные штучки, поэтому я беру её пухлую ладошку, разворачиваю и пожимаю.

– Простите, никак не могу привыкнуть… – извиняется дама и присаживается за наш столик, – я вся там… в том времени.

Она взмахивает рукой, показывая в каком именно времени её следует искать, если вдруг что.

– Вы не возражаете? – запоздало спрашивает дама и переводит взгляд с меня на Боба и обратно.

Я возражаю, но молчу. Боб не возражает и всеми силами пытается это показать.

– Ну что вы, конечно-конечно, присаживайтесь. Мне всегда приятно ваше общество. Это Александр, Саша.

Боб кладёт мне на плечо руку, я киваю.

– Серафима, – при этом дама склоняет голову на бок. – Вы любите поэзию, Саша?

– Очень, – отвечаю я, хотя терпеть не могу стихов.

– Я так и поняла. Знаете, вам повезло. Я пишу стихи. Как только вас увидела, сразу подумала – этот человек не может быть равнодушен к поэзии.

Вот и хорошо, вот и думай себе на здоровье. Самое ужасное наступит тогда, когда ты начнёшь декламировать. Очень надеюсь, что это будет не прямо сейчас, – думаю я.

– У нас впереди будет много поэтических вечеров, – обещает Серафима и меня начинает мутить.

Я с надеждой смотрю в сторону дверей, ведущих на кухню. Быть может порция овсянки заставит её замолчать. Но двери остаются закрытыми, лицо Серафимы наполняется поэтической грустью, её уже несёт:

Стенания мои не слышны богу,

Я вожделею, это ли грешно?

Зачем, скажи, ты смотришь на дорогу,

Ужель…

В этот момент двери открываются, и безумная поэтесса замолкает. Мне остаётся только гадать, по поводу чего были стенания Серафимы.

В зал входят трое из ларца, напоминающие мясников. Каждый бережно катит перед собой хромированную тележку с дымящимися кастрюльками. Когда одна из кастрюлек оказывается у нас на столе, я улавливаю характерный запах. Так и есть, это овсянка. Я заговорщически толкаю Боба локтем.

– Что?

– Я угадал. Про овсянку.

– Да? – Боб рассеянно кивает головой.

– Я подумал, и вот – получилось! Я угадал, Боб.

– Именно, что угадал.

Я злюсь, мне хочется ответить, что я перепутал, что я именно определил это. Но ещё больше злюсь оттого, что Белла, за которой я всё время украдкой наблюдаю, как будто нарочно смотрит куда угодно, но только не на меня.

А тут ещё и растревоженная поэтессова душа добавляет яду в окончательно отравленное утро:

Мне жаль немую скупость полустанка,

Когда прогрохотав по полотну,

Уходят поезда, а я как самка,

Ищу в тебе и в каждом новизну.

При этом Серафима томно смотрит мне в глаза и поигрывает маленькой ложечкой, которая кружится в тарелке с овсянкой, как заблудившаяся на свалке балерина.

– Божественно, – говорит Боб.

Ничего не остаётся, как кивнуть в знак согласия. На самом деле у меня только Белла на уме. Вижу, как она наклонилась к Альберту и что-то шепчет ему на ухо. Она закинула ногу на ногу, я наслаждаюсь грацией и мысленно забираюсь под подол её василькового сарафана, скольжу губами по плотным бёдрам.

Торопливо глотаю мерзкую размазню, хочу выйти из-за стола, прежде чем услышу свежую порцию поэтических рыданий. Я бормочу Серафиме масляную любезность и неловко развернувшись, роняю стул. Вижу, что Белла таки снизошла, посмотрела в мою сторону. Может быть, виной этому упавший стул, или причина все-таки во мне… не знаю. Надеюсь на последнее.