Ад невинных

Справа на столике щипцы, скальпели, зажимы, зеркала и пинцеты. Мне точно известно название каждого инструмента: пила Джильи, распаторы, крючки Фарабефа. Я так же знаю, для чего именно используется каждый из них.

Прямо передо мной некое подобие операционного стола. Кто на столе разглядеть не могу, всё словно в тумане. Внезапно мной овладевает ужас. Муравьями по телу разбегаются мурашки. Делаю несколько шагов в сторону, выламываюсь в дверь. Выбегаю из операционной, оказываюсь в длинном коридоре. Над головой гудят и потрескивают лампы. Я снова возвращаюсь назад, прочь от этого яркого света.

В моей руке что-то твёрдое и тонкое, шевелится и пытается вырваться наружу, словно пойманный в траве кузнечик. Разжимаю ладонь, и кузнечик спрыгивает на бетонный пол. Уши пронзает короткий звон.

Я хочу разглядеть что там, на полу. Наклоняюсь и замираю, в ожидании очередной вспышки лампы над головой.

Не дышу.

Яркий свет на секунду выхватывает из темноты окровавленный скальпель на бетонном полу. Я отшвыриваю его ногой в сторону, и он жалобно повизгивает, ударившись о стену.

– Саша, вы меня пугаете…

В проеме двери я вижу моего коллегу, но не могу разглядеть его лицо, слишком яркий свет у него за спиной.

Но меня сейчас больше занимают бинты, которые валяются везде, на полу, на столе, свисают с потолка.

Грязные.

Бурые от пропитавшей их крови.

Мне страшно и неуютно от того, что в операционной творится такой бардак. Мне кажется, если просто навести здесь порядок, то все встанет на свои места, все исправится. Все будет иначе.

***

Мне нет нужды открывать глаза, всю картину я ощущаю по звукам. Мои чувства обострились, обоняние стало вторым зрением. Справа копошится Сэм, я пока не слышу его голоса, но точно знаю, что это он. По еле уловимому ещё живому выхлопу. Видимо Сэм в одиночку опустошил графин, когда я подписал этот нелепый распорядок и ретировался.

В ногах постели Боб. Он оправдывается, нервничает. В комнате есть кто-то ещё, но я не могу понять кто именно. Я стараюсь не напрягаться, чтобы веки не дрогнули. Не хочу выдавать себя раньше времени.

– Я не пугал, Сэм. Просто хотел проверить, насколько он может быть правдивым… до какого предела. Я имею в виду нижний предел, ничего не значащие детали.

– И?

– Он лжёт. Причём, постоянно.

Чувствую на своей груди руки Сэма. Он снимает с меня какие-то липкие пластины. Слышу чваканье, с которым они отсоединяются от кожи. Поперёк живота тянется прохладный провод. Совсем рядом замолкает тягучий зуммер.

– Не стоило стравливать его с Александрой, – говорит Сэм.

– Это произошло случайно. Он зашёл за сигаретами.

– Тебе уже пора привыкнуть… на этом этапе мы должны быть особенно осторожны.

Слышу, как Боб хлопает себя руками по бёдрам и отходит к окну. Теперь его голос сделался более глухим, значит, он стоит спиной ко мне.

– Сэм, ну я не думал, что он рванёт к периметру.

– Против этого у нас только одно средство.

– Не ломать же ему ноги в первую субботу? – возразил Боб, и я почувствовал к нему приступ симпатии.

Я испугался. Веки всё-таки дрогнули. Позвоночник выпрямился, и ладони предательски сжались в кулаки. Я замер, ожидая реакции, но они слишком увлечены спором. Скорее всего, не заметили.

– Почему бы и нет? Чем он лучше Брендона?

– Брендон просто нездоров. От него нужно было избавиться ещё тогда, я ведь сразу предложил…

– Давайте не будем сейчас обсуждать феномен Брендона, – голос Сэма напомнил шипение змеи, – это новая проблема и её необходимо решить. И тут все средства сгодятся, если понадобится – сломаем ноги, если не поможет – ослепим. У нас нет права на ещё одну ошибку.

В этот момент в разговор вступает женщина, которая до сих пор молчала. От звука её голоса по спине пробегает волна мурашек.

– Я смогу его удержать.

Несколько минут длится молчание. Я слышу, как Сэм и женщина уходят из комнаты, остаётся только Боб. Не могу определить, повернулся он лицом ко мне или продолжает смотреть в окно. Обострившиеся ранее чувства притупились, видимо я окончательно пришёл в себя. На всякий случай, продолжаю изображать параличного.

– Хватит прикидываться, вставай.

Лежу без движения, с закрытыми глазами. Что бы там ни было, но я не стану себя выдавать.

– Как знаешь, – говорит Боб и уходит. Аккуратно прикрывает за собой дверь.

Глава 5. El infierno inocentes

До темноты я не выхожу из бунгало. Прячусь, словно нашкодивший кот, да и ко мне никто не заходит. Немного не по себе от того, что не удалось провести Боба. Интересно, с какого момента он понял, что я в сознании? Может, когда моя рука сжалась в кулак? Или раньше? И почему Сэм не почувствовал, что я всё слышу? Возможно, это часть игры. В таком случае, они добились того, чего хотели – история с загадочным Брендоном меня здорово напугала. Даже сейчас, вспомнив о нём, я ощущаю зуд в голенях.

Закидываюсь вопросами, а из головы не идёт голос женщины, которая грозилась меня удержать. Слишком самоуверенно, вероятно у неё есть на то причина. Кто она? Не Саша, не Мария и не Серафима. Ха! Дело даже не в том, что я знаю их голоса. Ни одна из них не сможет меня удержать в этом месте и на пять минут. Голос тихий, как будто звуки зарождаются там, где обычно зарождаются желания. Белла? Есть ещё несколько женщин, но я их не видел за завтраком.

Я обхожу своё временное жилище, терзаю ящики стола и шкафа. Заглядываю во все углы, не находя ничего необычного. В тумбочке у кровати – Библия, в шкафу – бельё и полотенца. На стене в гостиной, абстрактный портрет какой-то черноволосой лахудры. Мне совершенно нечем заняться, явно не хватает капли никотина.

Иду в ванную и пытаюсь мастурбировать. Одной рукой опираюсь на стену и трясухозяйством над раковиной. В зеркале вижу своё отражение, и мне становится тоскливо, как будто я дрочу сам на себя. Думаю о женщине, сказавшей – Я смогу его удержать. Где, собственно они зарождаются, эти женские желания? Нет, точно не в животе. Скорей всего, в голове. Со мной проще. Моё желание на данный момент умещается в кулаке. И если захочу, могу запросто его придушить. Впрочем, оно уже и так умерло, без моего вмешательства. Бросаю это нелепое занятие, выхожу на улицу и сажусь на крыльцо.

Сверху опускается прохлада. Над крышами уже не пляшет раскалённый воздух, верхушки деревьев как будто оживают.

В мою сторону направляется Майки. Он один на дорожке между домами. Готов поклясться, что все остальные притаились за жалюзи и занавесками. Ждут вечерней корриды.

Майки останавливается напротив, в паре шагов. Если постарается, может меня достать. Если постараюсь я – смогу увернуться. Дальше – как ляжет.

– Тебе нехрен, чем заняться?

Если человек виноват – морду бьют сразу, не спрашивая. Уверенности в том, что я виноват у Майки нет. Поэтому, будет лучше, если я сразу попытаюсь сменить тему разговора.

– Мне бы покурить… – отвечаю нарочито жалобно.

– Накуришься ещё.

Майки молчит, я тоже. Но цель почти достигнута, и инициатива повисает между нами. Тут уж, кто первый ухватит. И мы пытаемся опередить друг друга, говорим одновременно. Он, что-то о коленках, я про курево. И тут же оба замолкаем. После паузы я снова спрашиваю:

– Сигаретка есть?

Майки роется в кармане и достаёт пачку. Пока я вытаскиваю сигарету, он вырывается вперёд:

– Какого хрена ты пялился на мою девчонку?

– У меня нет спичек…

Он снова лезет в карман, и я отвечаю на его вопрос:

– Да это полнейшая чушь, я ни на кого не пялился.

– Она врёт, по-твоему?

Я прикуриваю. Рука Майки прямо возле моего лица. Держит зажигалку. Если захочет, может заехать мне в рыло, но он не будет этого делать, я почти уверен.

– Я этого не говорил. Ей просто показалось.

– Слушай, я не буду разбираться – показалось или нет. Ещё раз увижу тебя с ней – будем разговаривать по-другому, понял?

Отвечу, что понял – признаю свою вину. Не отвечу – будет коррида.

– У меня был тяжёлый день, Майки.

– Он ещё не закончился.

Я поднимаюсь. Теперь я на ступеньке и его голова на уровне моей груди. Вижу, как Майки борется с желанием сделать шаг назад, мнётся на месте.

– Ты понял?

Теперь можно и ответить. Это будет похоже на уступку маленькому ребёнку. Затягиваюсь поглубже и выпускаю дым над бритой макушкой Майки.

– Понял.

Для полноты картины остаётся только, чтобы мой оппонент махнул в сторону дорожки и сказал что-то вроде:ну… так это… я пойду?Но это было бы уж слишком унизительно. И Майки ничего не говорит.

***

Помещение тёмное. Длинная барная стойка с зеркалом за бутылочными спинами. На стенах имитация кирпичной кладки и неоновые пятна, которые оттеняют углы и призывают к откровенности. Тут можно всё. Можно рассказать школьному приятелю о своём первом опыте воровства, и он не станет над вами смеяться. Наоборот, поведает о том, как он привязывал к железнодорожным рельсам кошку. Здесь вы можете поговорить со своей девушкой об анальном сексе и не получить в ухо. Единственно, чего я вам не советую – рассказывать сослуживцу о своих махинациях на фирме и о том, каким образом вы обкрадываете шефа. Об этом лучше не говорить никому и нигде, даже собственной жене в спальне.

За барной стойкой я вижу одного из мясников Сэма. К ужасу своему, замечаю в зале Серафиму. Напротив неё седой сумасшедший, которого я видел утром в столовой. В свете неона он смахивает на безумного Паганини – похожую иллюстрацию я видел однажды в какой-то театральной брошюре.

– Идите к нам!

Серафима призывно машет, Паганини поворачивает голову, вращает глазами. Я присаживаюсь у барной стойки и неопределённо киваю головой, что на языке полярных пингвинов означает –Возможно, чуть позже. Но меня не хотят оставить в покое. Пока я заказываю выпивку, поэтесса уже тут как тут. Фамильярно кладёт мне руку на плечо и заглядывает в глаза:

Пойми меня, как я тебя,

Когда-то понимала.

Мы убежим из октября,

Под звуки карнавала.

Цветущим маем оботри,

Мои немые слёзы.

Пригрелись у меня внутри,

Обиды и неврозы.

– Бесподобно, – говорю я и залпом выпиваю порцию бурбона.

– Если вы присядете к нам, мы устроим небольшую поэтическую вечеринку. Обещаю, вы не пожалеете.

Наверняка эти слова должны были прозвучать для меня как слово Господне для Моисея, но я не внял. Более того, был напуган как весь народ египетский.

– Ну-у… пойдёмте.

В голосе поэтессы бисером раскатываются непривычные для её возраста, капризные нотки. Я соглашаюсь. В конце концов, любое общение сейчас мне только на пользу. А вдруг что-то узнаю. Информация сейчас важнее испорченного вечера. Беру стакан и сажусь за столик. Седовласый идиот таращит глаза и тянет через трубочку зелёное пойло. Серафима присаживается рядом и греет меня тёплым боком.

– С чего начнём?

– Для начала неплохо было бы познакомиться.

Протягиваю руку сумасшедшему, но тот продолжает всасывать через соломинку рубленую мяту и лайм. Держится за стакан двумя руками, словно маленький ребенок и смотрит прямо перед собой.

– Меня зовут Саша.

Продолжаю держать вытянутую руку над столом. Паганини не реагирует.

– Да ну его! – Серафима кладёт голову мне на плечо. – Я сегодня начала поэму. Думаю, к понедельнику закончить. Хочу собрать всех в Зелёном театре и прочесть. Вы будете?

Обещаю, что буду, что в нетерпении и так далее. Не забываю напомнить, как много значит для меня поэзия.

– Не будет его, – внезапно оторвавшись от поедания мяты, изрекает сумасшедший.

Меня как током прошибает. Я смотрю в глаза оракулу, но его взгляд остаётся стеклянным. Серафима машет на него рукой.

– Не слушайте его, Саша. Он сам не ведает, что говорит.

Мне, напротив, интересно всё, что скажет Паганини, я перехватываю руку поэтессы и прижимаю её к столу, при этом она крепко сжимает мою ладонь.

– Что вы сказали? Повторите, эй!

– Не будет его, – послушно дублирует сумасшедший.

Не могу объяснить почему, но я верю каждому слову, которое произносит седой.

– Меня не будет в Зелёном театре или в посёлке? – с надеждой уточняю я.

– В Зелёном.

В этот момент Серафима выдает очередной шедевр:

В саду моём пионы были жалки,

И розы куст зачах давным-давно,

Подернулись проказою фиалки,

Лишь мёртвый труп в цветастом кимоно…

Я трясу Паганини за плечо, а Серафима наседает слева:

– Ну, как вам?

– А в посёлке я буду? – спрашиваю оракула, – в самом

посёлке?

– Как вам стихи? – лезет в душу Серафима.

– Что?

– Как вам стихи?

– Мне про мёртвый труп не очень, – отвечаю поэтессе и снова

обращаюсь к сумасшедшему, – так что?

– Это лучшее место… – говорит Серафима обиженным тоном.

И в этот момент сумасшедший давится листком мяты. Кашляет,

орошая столешницу слюнями и кусочками пережёванной травы.

– Твою же мать! – слова поэтессы звенят как два железных листа,

которые сбросили на бетонный пол. Она закрывается руками и прячется за мою спину. В этот момент я вижу, как по ступенькам в зал спускается Александра. Серафима выглядывает у меня из-за спины:

– Сашенька, идите к нам! У нас поэтические вечера!

Голос её снова становится елейным. Я поднимаюсь из-за столика и пододвигаю стул под костлявую задницу Саши. Вижу, что оракул старательно обтирает слюни с лица и понимаю – от него я уже не получу ответа.

– Простите, я вынужден вас покинуть.

– Как же так? А вечера? – почти плачет Серафима.

– Вечера переносятся на завтра.

Я действительно очень устал. Собираюсь раскланяться. Александра откидывается чуть назад и смотрит через плечо, ехидно и вызывающе.

– Бегаешь от меня?

– С чего бы? – отвечаю безразлично.

– Бегаешь, бегаешь… я вижу. Испугался?

– Мне нечего бояться.

Слышу шаги за спиной и оборачиваюсь. Ну, конечно! Кто же ещё! Майки идёт на меня словно обиженный молодой бычок на нерадивого фермера, желая отомстить за скотскую жизнь.

– Я тебя предупреждал, сука!

В следующую секунду он делает резкий выпад, я не успеваю увернуться, и получаю кулаком в челюсть. Заваливаюсь на пол,

увлекая за собой Александру вместе со стулом. Майки наваливается

сверху. Какое-то время мы катаемся по полу, под визг Серафимы и

смех Саши. Бью, сам получаю удары, пока бармен не поднимает Майки в воздух, как Геракл Антея. Я встаю на ноги, ощупываю лицо, вижу кровь на руке.

– Ну, ты и идиот!

– Она моя девчонка, мать твою! Понял? – барахтаясь в воздухе,

орёт Майки. Серафима напугана, Саша заливисто хохочет, сумасшедший оракул, как и положено, отсутствует. Бармен кивает на дверь, и я быстро ретируюсь.

Пошатываясь, выхожу из кабака. В башке каруселью титры –Вторник – работа над собой. Не день, а триллер, отснятый подуставшим режиссёром. Интересно, по местным меркам я хорошо поработал? Вторую ночь сплю как убитый.

Глава 6. Среда. Паук плачет

Проснулся – на улице ещё темно. Последний вечер кажется нереальным, тревожным, как небо на этюдах Тома Шаллера. Не моя жизнь – чужая.

Потянулся в постели, ощутил острую боль в боку. Поморщился, и появилось жжение в висках. Провел пальцами по распухшей губе – Майки несколько раз крепко меня приложил.

В ванной с опаской заглядываю в зеркало. Не так всё плохо, мужественности прибавилось.

Итак, что мне удалось вчера выяснить? Почти ничего. Сбежать отсюда нельзя. Это место словно за кадык тебя держит, не отпускает. То, что меня окружают сумасшедшие, стало очевидным фактом. За провинность тут ломают ноги. Глаза выкалывают. Что-то ещё… Коммутатор! Вот куда нужно добраться. Единственная ниточка, ведущая из этого логова.

Перед глазами снова акварель Шаллера. Откуда это?

***

Галерея залита светом. После полутёмного фойе рецепторы не успевают сработать, я останавливаюсь на входе, моргаю. Меня толкают, не обращаю внимания, просто делаю несколько шагов вперёд. Вслепую. Привыкаю к свету, пересекаю зал не останавливаясь. У меня определённая цель. В третьем зале Редон. Его литографии и несколько графических картин черного периода.

Ворон, Плачущий паук, Парсифаль. Это же надо было ваять такое в пику импрессионистам! Везде глаза, рассматривающие зрителя. Это не ты оцениваешь. Ты сегодня на приёме у окулиста, который будет изучать тебя сквозь свою сумасшедшую оптику.

Я разглядываю тёмное лицо реально-ирреального создания. Паук с человеческой головой.

– У вас профессиональный интерес?

Оборачиваюсь. Она из той породы, что раз ухватив, уже не отпустит. Высокий лоб, раскосые глаза, уголки которых приподняты вверх, тонкий нос. Большой алый рот. Короткое черное каре обрамляет всё это хозяйство. Одета не к месту скромно: джинсы, цветная футболка и босоножки на плоской подошве. Но всё очень дорого, меня не обманешь – у подобных дам вполне приличный гардероб, пополняемый из бюджета любовника или мужа.

– Да.

– Вы художник или критик?

Мы из разных слоёв общественного пирога. Она – взбитые сливки, я подгоревший корж в самом низу. Перед подобными людьми стараюсь держаться независимо, дружбы с ними не вожу, поэтому всё время сижу в глубокой заднице.

– Ни то, ни другое. Скорей я мистик.

Ответ был неправильным, брюнетка явно проявила интерес. Но я отворачиваюсь и изучаю жутковатый рисунок углём. Чувствую, как спину мою буравит взгляд незнакомки.

– Вот как?

Смотрю в глаза Плачущего паука, но мыслям теперь сложно сконцентрироваться. Брюнетка становится рядом, и я уже не могу не заметить её руки, протянутой для рукопожатия.

– Эмми.

Ничего не остаётся делать, я оборачиваюсь и пожимаю её маленькую ладошку.

– Пол.

***

Какой к чёрту Пол?! Откуда эти картинки, из чьей жизни? Уж точно не из моей. Возможно – сон, который я видел когда-то давно. Но всё увиденное было реальным, совершенно непохожим на сновидение. Картинная галерея, паук с головой человека, девушка…

Наваждение какое-то…

Мне страшно, по телу ползёт холод, цепляет за кожу колючими лапками. Бегу в ванную и встаю под горячий душ. Но согреться не получается, холод уже внутри меня. Я словно термос с ледяной водой, который позабыли на пляже.

Второе утро, и снова первый кого я вижу у себя в бунгало – Боб. Он разглядывает синяки на моём лице.

– Боксировал?

– Нет, посещал поэтические вечера.

Мне неловко перед Бобом из-за вчерашнего. Напрасно я прикидывался параличным. Теперь между нами выросла стена недоверия. Но мне страшно, и я ищу помощи.

– Что мне делать, Боб?

– С чем?

– Я не могу здесь оставаться.

– Уйти не получится.

– Мне нужно в Гуаякиль. У меня контракт, меня люди ждут! Можешь ты это понять? И там и в Москве, небось, уже всех на ноги подняли, ищут…

Боб делает такое лицо, как будто я рассказываю о том, как воевал с марсианами и дослужился до звания межпланетного прапорщика.

– Зачем я здесь? – спрашиваю. – Какого хера вы меня тут держите?

– Ты должен вдохнуть в это пространство жизнь.

– Охуеть!

– Я же просил без мата…

– Ладно, ладно, я понял. Что я должен делать? Говорить правду?

– Не обязательно. Вернее, не всегда.

– Тогда что?

– Я здесь не для того, чтобы отвечать на твои вопросы.

– А кто ответит?

– Ты сам.

– Да у меня самого вопросов больше, чем ответов!

Боб машет рукой, направляется к двери. Наверняка, пойдёт в столовую, жрать свою овсянку, или что там сегодня.

– Где я, Боб? Это Перу? Колумбия! – ору ему в спину.

Боб выходит, так и не удостоив меня ответом.

– Да пошёл ты!

Хватаю со столика стакан и швыряю его в закрытую дверь. Он отскакивает, ударяется о стену, падает на циновку и катится к моим ногам. Я сажусь прямо на пол и уже не сдерживаю слёз.

***

В столовой ещё и те, кого я раньше не видел. Не присматриваюсь, иду прямо к столу, за которым сидит Боб. Плюхаюсь напротив.

– Хорошо, проясни мне ситуацию.

Боб жуёт, смотрит на меня и не отвечает.

– Мне, правда, нужно на фирму. Хотя бы позвонить, понимаешь?

Мой визави пожимает плечами.

– Телефон тут есть?

– Нет.

– Я знаю, что есть. У Сэма. У Сэма в доме есть коммутатор.

Боб откидывается на спинку стула. Смотрит в сторону. Я перехватываю его взгляд и вижу, как к столику плывёт поэтесса. Приподнимаюсь и отгораживаюсь рукой.

– ¡Ahora no!

– No voy a interferer, – отвечает Серафима.

– Идите в жопу!

Глаза Серафимы мгновенно становятся влажными. Поднос дрожит в её руках. Я уже жалею, что был грубым. Она разворачивается и уходит.

– Ты в своём уме? – спрашивает Боб.

– Как думаешь?

– Она здесь ни при чём, Саша. Держи себя в руках.

– Ты мне не ответил про коммутатор. Я могу позвонить?

– Нет!

Боб ударяет ладонью по столу. Подпрыгивает и испуганно звенит посуда. Все присутствующие поворачивают голову в нашу сторону.

Вскакиваю из-за стола и выхожу из зала. Без колебания поворачиваю в сторону бунгало Сэма. Возле дверей вижу одного из мясников, того самого – из бара. И страшно вроде, и терять мне нечего. Шаги, словно мысли в голове – одновременно и робкие, и решительные. Шаг правой – вперёд, левой – чуть в сторону. Иду как контуженный.

Охранник неспешно спускается по ступеням. Руки упёрты в бока, глазами сверлит воздух перед собой. Сворачивать мне уже некуда, иду прямо на него, пока расстояние не сокращается до допустимого минимума.

– Сэм дома? Мне позвонить нужно.

Мясник смотрит сквозь меня и молчит.

– Necesito un teléfono.

Мой голос похож на предсмертное бормотание. Становится неуютно и пакостно. Развернуться и уйти кажется самым лучшим вариантом, хотя и унизительным.

Охранник вытягивает руку и показывает на что-то за моей спиной. Я оборачиваюсь. Это Сэм. Идёт и улыбается мне, словно дорогому гостю, которого так долго ждали. Он кладёт мне на плечо руку и отводит в сторону от крыльца. Я вроде бы даже рад этому. Теперь уже не так позорно будет смотреться моё отступление.

– Проблемы?

– Мне позвонить нужно. А у вас есть коммутатор, я знаю.

– Боюсь, ничем не смогу тебе помочь, Саша.

Я даже не спрашиваю – почему. Киваю, при каждом слове опуская голову всё ниже и ниже. Как будто под гнётом лапши, которая виснет у меня на ушах.

– Во-первых, коммутатор местный. А во-вторых, связи нет. Это всё, что ты хотел узнать?

– Всё, – отвечаю.

– Тогда иди, готовься. Вечером посмотрим, на что ты способен.

Глава 7. Проституция, фотоискусство и посредственная живопись