БОЛЬНОЙ

Я поднёс стакан к губам. Вкус холодного стекла. Потом – вкус.

Я выпил. Залпом. Один длинный, жгучий глоток. Огонь ударил в голову, смывая последние острые углы, последние обрывки мыслей о сегодняшнем дне, о реанимации, о путепроводе, об абсурде.

Эксперимент над собой был отменен. Не из-за слабости. Из-за холодного, трезвого, пока ещё, понимания. Понимания того, что в этой игре без правил, в этом хаосе, где ты – лишь пылинка, пьянство – это одно из немногих доступных тебе, простых, понятных ходов. Пусть заведомо проигрышный. Пусть ведущий в тупик. Но это твой ход. Ты можешь его сделать. И в этом акте – твоя мизерная, уродливая, но свобода. Свобода выбрать форму своего поражения.

Я налил ещё.

Глава 5. Театр химических превращений

Последняя капля, выпитая из стакана, не просто оставила во рту горьковато-сладкий привкус распада. Она стала триггером, невидимым переключателем в глубинах мозга. Я поставил пустой стакан на стол, и звук был уже другим – не глухим и одиноким, а звонким, почти музыкальным, отдаваясь в моих пьянеющих ушах приятным эхом. Я протянул руку к пачке сигарет, и движение было уже не скованным жестом усталого человека, а широким, плавным взмахом пианиста, берущего аккорд. Шуршание целлофана превратилось в шёпот обещаний, щелчок зажигалки – в камертон, настраивающий мир на новый лад. Первая, долгая, глубокая затяжка. Дым, обычно едкий и колючий, стал обволакивающим, ласковым, как дымок от костра в детстве, пахнущий свободой и приключениями.

И началось великое превращение.

Это был не просто эффект опьянения. Это была настоящая метаморфоза. Словно каждая молекула этанола была не химическим соединением, а крошечным носителем иллюзии, микроскопическим рабочим, который методично, слой за слоем, закрашивал серую, трещиноватую реальность яркими, пусть и дешёвыми, красками. Я чувствовал, как из центра моего существа, из солнечного сплетения, растекается волна тёплой, густой патоки. Она медленно заполняла все внутренние полости: щемящую пустоту в груди, холодный комок в желудке, тугие узлы тревоги у висков. Она сглаживала острые углы мыслей, превращая их из режущих лезвий в гладкие, обкатанные гальки. Тяжесть, давившая на плечи с момента пробуждения в реанимации, с прогулки по городу-призраку, с леденящих размышлений на путепроводе – эта тяжесть стала таять, испаряться, оставляя после себя лёгкость, почти невесомость. Мускулы на лице, привыкшие к напряжённой маске цинизма или усталости, расслабились. Я не заметил, как уголки губ сами собой, без моего ведома, потянулись вверх, образуя лёгкую, бессмысленную и оттого прекрасную улыбку. Улыбку человека, который внезапно вспомнил что-то хорошее, хотя вспоминать было решительно нечего.

В памяти всплыл образ, точный и ироничный. Учёный, создавший эликсир, чтобы выпустить на волю своего внутреннего монстра, своего двойника, тёмную сторону. Но у меня, как всегда, всё было наоборот, с ног на голову. Алкоголь был не сывороткой, выпускающей чудовище. Он был противоядием от него. «Я» трезвое, мрачное, рефлексирующее, видящее всю гниль, абсурд и бессмысленность бытия – вот кто был настоящим чудовищем, поселившимся в моём черепе и отравляющим каждый миг. А эта простая, дешёвая, химическая смесь этанола, сивушных масел и воды была тем самым волшебным зельем, превращающим чудовище обратно в человека. В простого, доброго, незамысловатого, легкомысленного человека, который смотрит на мир не как на тюрьму, а как на игровую площадку. Я не становился умнее или мудрее. Я становился глупее. И в этой благословенной, химически индуцированной глупости заключалось моё спасение. Мир переставал быть сложной, мучительной, неразрешимой загадкой. Он упрощался до набора примитивных, понятных стимулов и реакций: выпить – стало тепло и хорошо; закурить – стало приятно и спокойно; посмотреть вокруг – и всё выглядит не так уж плохо, а даже местами интересно. Проблемы не исчезали. Они просто переставали быть проблемами. Они становились фоном, декорациями, на которых разворачивался простой, весёлый спектакль под названием «Сейчас».

Я налил ещё. Вторую порцию. Выпил уже не залпом, а смакуя, чувствуя, как каждый глоток усиливает и углубляет метаморфозу. Горло немного обожгло, но это было приятное, ожидаемое жжение, как от острой пищи. Жидкость, достигнув желудка, разлилась там новым, более мощным теплом. Голова слегка закружилась, но это было приятное, лёгкое головокружение, как на качелях в далёком детстве, когда мир превращался в цветной вихрь, а смех мамы звучал где-то рядом. Я встал из-за стола. Ноги слушались идеально, движения были плавными, грациозными, уверенными, как у большого, сытого, довольного жизнью кота. Я направился в спальню, и каждый шаг отдавался в теле лёгкой, приятной волной.

Кот уже проснулся. Он сидел посреди моей скомканной постели, в луче уличного фонаря, пробивавшегося сквозь грязное окно, и с невозмутимым видом вылизывал свою пушистую рыжую лапу. Увидев меня, он остановился и уставился на меня своими жёлтыми, полуприкрытыми, абсолютно невыразительными глазами, в которых читалась лишь вечная кошачья отстранённость от человеческих глупостей.

– Вафлик, – сказал я, и мой голос прозвучал неожиданно тепло, бархатисто и ласково, будто я обращался не к животному, а к старому другу. – Иди ко мне, дружок.

Он, конечно, не пошёл. Кошки не ходят на зов, если только он не сулит еды. Но он и не убежал, не спрятался под кровать. Он остался сидеть, наблюдая. Я подошёл, опустился на край продавленного матраса, стараясь не спугнуть это хрупкое перемирие, и протянул руку. Он с деловым видом обнюхал мои пальцы, пахнущие табаком, спиртом и больничным антисептиком, который, кажется, въелся в кожу навсегда. Видимо, запах показался ему приемлемым, или же он просто смирился с неизбежным. Он позволил мне провести рукой по его спине. Шерсть под пальцами оказалась невероятно мягкой, шелковистой, живой и тёплой. Я начал гладить его основательно: за ушами, по холке, вдоль позвоночника. И тут случилось чудо: его тихое, обычно едва слышное мурлыканье внезапно усилилось, превратилось в громкий, басовитый, настоящий урчащий мотор. Вибрация передавалась через ладонь прямо в кость, успокаивающе, гипнотически.

– Вот видишь, – сказал я ему, продолжая гладить, – а ты говоришь, я злой. Я ведь совсем не злой, Вафлик. Я хороший. Просто… иногда устаю. А мы с тобой – друзья, да? Сообщники по этой берлоге.

В трезвом, обычном состоянии подобный монолог показался бы мне верхом идиотизма, сентиментальным бредом опустившегося человека. Но сейчас, под действием волшебного зелья, эти слова казались единственно верными, естественными, глубокими. Вафля перестал быть просто бездомным животным, навязанным обстоятельствами. Он стал соратником, немым свидетелем, живым существом, разделяющим со мной это подвальное, маргинальное существование. И сейчас, под действием зелья, между нами установилась та самая дружеская нота, простая, честная связь, лишённая подоплёки, претензий и сложных эмоций. Он мурлыкал, я его гладил. Всё было идеально.

Я оторвался от кота и огляделся по-новому. Комната преобразилась. Нет, физически ничего не изменилось: тот же треснувший шкаф с кривым зеркалом, в котором моё отражение всё так же было раздробленным; та же железная кровать с тонким, продавленным матрасом и серыми простынями; те же грязные, запотевшие окна, через которые едва пробивался свет. Но смотрелась она кардинально иначе. Не как камера одинокого заключения, не как склеп для неживой души, а как… как скромное, но по-своему уютное пристанище. Пыль, лежавшая на полу толстым слоем, перестала быть признаком запустения и отчаяния. Она стала просто пылью, бытовой пылью, которую можно и нужно подмести, когда-нибудь, не сейчас. Коричневое пятно на потолке от давней протечки теперь не выглядело грязным подтёком. Оно превратилось в забавную абстракцию, в которую можно было всмотреться и разглядеть профиль какого-то фантастического зверя, облако или даже лицо. Всё вокруг стало мягче, расплывчатее, приемлемее. Критик внутри уснул. Оценщик уволился. Оставался только довольный обитатель.

Я вышел из спальни и прошёл в пустую комнату с диваном. И она предстала в новом свете. Пустота, которая ещё час назад звенела леденящей тишиной и давила своим отсутствием жизни, теперь казалась не зловещей, а просторной, многообещающей. В ней был потенциал, чистое поле для деятельности. Здесь можно было бы расставить мебель, если бы она была. Повесить картину или постер, если бы было что вешать. А этот синий, потертый, складной диван из дерматина, обычно выглядевший как жалкое пристанище для ночных, полупьяных визитов, вдруг стал выглядеть как удобное, практичное, даже стильное место для отдыха и бесед. Он был здесь уместен. Более того, он был здесь нужен. Как якорь в этом пространстве возможностей.

Кухня, когда я вернулся в неё, уже не была алтарём систематического забвения и отчаяния. Это была просто кухня. Место, где готовят иногда и едят чаще. Стол – не жертвенник, залитый следами пороков, а просто обеденный стол, за которым могут собраться люди. Прокуренные, пожелтевшие стены – не свидетельство деградации, а просто история, атмосфера, «налёт времени», придающий помещению характер. Даже одинокая бутылка водки на столе теперь смотрелась не как зловещий символ бегства от реальности, а как приятный, весёлый аксессуар, гарантия продолжения хорошего, тёплого вечера. Всё было хорошо. Всё было правильно.

И тут меня осенило, как яркая вспышка. Я взглянул на старые часы с маятником, тикающие на стене. Сегодня же воскресенье. Вечер воскресенья. Мне не надо идти на подработку в бар. Не нужно надевать чёрный фартук, не нужно улыбаться «на три зуба» пьяным посетителям, не нужно разливать дешёвые коктейли и слушать чужой бред. Весь вечер, вся ночь – целиком и полностью мои. Свободные. Незаполненные. Чистый холст времени. И эту пустоту, этот девственный снег, нужно было немедленно, пока действует зелье, заполнить яркими, весёлыми, громкими цветами. Нужно было создать праздник. Прямо здесь. Прямо сейчас.

Первая, инстинктивная мысль – позвонить Павлу и Алексею. Но я тут же, почти физически, сморщился от внутреннего отторжения. Павел со своим идиотским, натужным, картонным оптимизмом сейчас, в моём текущем, химически совершенном состоянии, казался бы не соратником, а жалким конкурентом в глупости. Его бодряческий тон, его готовые, дешёвые аффирмации могли нарушить хрупкую, волшебную гармонию моего собственного, естественного, пусть и индуцированного веселья. Он был бы как фальшивая нота в сладкозвучной симфонии. Алексей со своим тяжёлым, молчаливым недоверием, своим взглядом уличного зверя, оценивающего обстановку, и вовсе был бы убийцей любой вечеринки. Он бы сидел, хмурый, букой, пил молча, и его присутствие тяжелой тенью легло бы на всё происходящее, напоминая о том, что за стенами этой квартиры существует другой, суровый мир.

Нет, нужен был кто-то совершенно иной. Кто-то, кто понимает негласные правила этой ночной игры, кто играет в неё легко и азартно, не задумываясь о смысле. И тогда, как озарение, я вспомнил про Сергея.

Сергей работал официантом в этом же баре, где и я. Мы не были закадычными друзьями, не делились сокровенным, но мы были коллегами по ночной жизни, братьями по оружию в войне со скукой и одиночеством. Это в нашем мире значило больше, чем просто знакомство. Он был из той же породы – любил выпить, погулять, завести знакомства, был душой любой компании, когда этого требовала ситуация. Он не рефлексировал, не копался в себе. Он жил. Я нашёл его номер в памяти телефона. Он был записан под простым и безличным «Серёга-официант» и набрал, чувствуя прилив азарта.

Он снял трубку быстро, на фоне слышались приглушённые звуки какого-то телешоу и щёлканье зажигалки.

– Алло? – его голос был слегка сонным, но узнаваемым.

– Серёг, привет, это я, – сказал я, и мой голос звучал уже уверенно, по-дружески распахнуто, излучая в эфир волны хорошего настроения.

– Друг! Здарова, брат! Как ты? Жив-здоров?

– Да вот, сижу, скучаю, как суслик в поле, – ответил я с лёгкой, уместной шуткой. – Вечер свободный выдался, водка на столе манит, а компания подкачала. Думаю, кого бы осчастливить. Ты свободен?

– О, – в его голосе мгновенно послышалось живое, немедленное оживление, как у собаки, услышавшей слово «гулять». – Водка говоришь? А я как раз не знаю, чем заняться… то есть нечем… короче, ничего не делаю. Сижу, туплю в ящик, сериал какой-то идиотский. Можно и размяться, да. Очень даже можно.

– Вот и славно. Заскочишь? Только, понимаешь… – я сделал паузу для драматического эффекта, – одного тебя мало. Воздух пустотой веет. Может, кого ещё захватишь? А то я тут, знаешь, одиноко как-то в своих хоромах.

Сергей засмеялся, коротким, понимающим смешком. Он всё понял с полуслова.

– Понял, понял, шеф. Держи карман шире. Я как раз знаю пару девчонок, они сегодня тоже, по ходу, скучают. Притащим с собой развлечение. Цветов и перьев добавим.

– Идеально, – сказал я, и удовлетворение разлилось по мне тёплой волной. – Жду. Торопись, а то водка заскучает.

Я положил трубку, чувствуя, как план обретает чёткость. Вечер обещал быть правильным, классическим, таким, каким он должен быть. Я позволил себе ещё одну, небольшую, поддерживающую порцию из бутылки, чтобы закрепить достигнутый уровень химического просветления, и начал готовиться к встрече. Подготовка, впрочем, была минимальной и заключалась в следующем: я сгрёб самый очевидный мусор со стола в кухне в ладонь и выбросил его в ведро; протёр стол влажной, сомнительной чистоты тряпкой, оставив разводы; расставил на столе три наиболее чистых стакана, которые нашёл, и одну чашку для асимметрии. Большего ни от жизни, ни от моих кулинарных или хозяйственных талантов, да и от меня самого, сейчас требовать было нельзя. Атмосфера была важнее порядка.

Сергей. С его описанием стоило разобраться отдельно, ибо он был моей полной, зеркальной противоположностью. Если я был тёмным, рефлексирующим, угловатым, то он был существом света, действия и гладких поверхностей. Высокий, под метр девяносто, с широкими, но не грубыми плечами и спортивной, подтянутой фигурой, которую он, видимо, поддерживал не изнурительными тренировками, а хорошей генетикой и активным метаболизмом. Но главным в нём была даже не фигура, а его внешность. Он был красив. Не просто симпатичен, мил или приятен. Он был именно красив, почти по-голливудски, по плакатному: правильные, чёткие черты лица, прямой нос, сильный подбородок, густые тёмные брови, образующие почти идеальную линию. И его улыбка – открытая, белоснежная, что в нашем городе, где стоматология была роскошью, было редкостью, излучающая беззаботность и здоровье. Но венцом всего, его визитной карточкой, был его волосяной покров. Вернее, его причёска. Это было нечто. Он отрастил волосы до плеч и укладывал их в сложную, высокую, почти архитектурную конструкцию. Волосы были зачёсаны высоко вверх и назад, сформированы в некий помпезный, пышный вал с помощью немыслимого количества дешёвого геля и лака для волос «сильной фиксации». Они держались, как скала, не шелохнувшись даже на сильном ветру. За эту причёску в баре его тут же окрестили «Улей». И что удивительно – он не просто принял это прозвище, он им гордился. Он отзывался на него, как на имя. Сергей был существом иного, солнечного порядка. Он не копался в себе, не мучился вопросами о смысле, не видел трещин в мироздании. Он жил, чтобы жить: работать без особого энтузиазма, пить с большим энтузиазмом, гулять, заводить лёгкие, ни к чему не обязывающие связи с девушками. Его оптимизм не был натужным, вымученным, как у Павла. Он был естественным, животным, происходящим от крепкого здоровья, приятной внешности и предельно простого, почти инфантильного восприятия мира. Он был идеальным компаньоном для такого вечера. Он был тем, кем я мог бы стать, если бы выпил волшебного зелья и забыл всё навсегда.

Время текло медленно, сладко, как густой сироп. Я курил на кухне, изредка поглядывая в грязное окно на темнеющую улицу, слушая, как где-то в спальне Вафля возится с бумажкой или собственным хвостом. Внутри всё было тихо, мирно, гармонично. Мысли, если они и пробивались сквозь алкогольный туман, текли медленно, тягуче, как густой цветочный мёд, и ни одна из них не имела острых, режущих краёв. Они были округлыми, гладкими, приятными.

Наконец, в дверь постучали. Не позвонили в звонок, который часто не работал, а именно постучали – громко, ритмично, уверенно, твёрдыми костяшками. Три чётких удара, потом пауза, ещё два. Это был фирменный стук Сергея. Я встал, поправил на ходу футболку бесполезный жест и открыл дверь.

На площадке, под тусклой, мигающей лампочкой, стоял Сергей в своей лучшей, праздничной форме. Чёрная, облегающая водолазка из тонкого трикотажа, подчёркивающая рельеф торса. Свежие, тёмно-синие джинсы без единой складки. На плече небрежно болталась недорогая, но стильная кожаная куртка. Его знаменитый «улей» блестел в свете лампы, как шлем из лакированного дерева. И за его широкой спиной, чуть смущённо переминаясь с ноги на ногу, кутаясь в куртки и стараясь не смотреть друг на друга, стояли три девушки. Они принесли с собой вихрь воздуха, пахнущего улицей, дешёвым, но сладким парфюмом типа «клубничные поля» или «морозная вишня», и то самое ощущение молодости, которое физически, почти осязаемо наполнило собой мою унылую, прокуренную прихожую.

– Ну, входите, проходите, места хватит на всех! – широко, гостеприимно улыбнулся я, чувствуя, как моя алкогольная аура доброжелательности и радушия излучается вовне настоящими волнами. – Раздевайтесь, располагайтесь, как дома!

Они, немного робея, вошли, снимая обувь, куртки, шарфы. Сергей, как опытный импресарио, представил их на ходу, размахивая рукой:

– Девушки, это Илья, наш местный бармен, душа компании, между прочим. А это… э… – он на секунду запнулся, – это Катя, Лена и… Света, кажется? Да, Света. Девчонки из училища, скучали, я их спас.

Я быстро оценил их. Катя – самая смелая и, видимо, старшая. Невысокая, жилистая, с короткой, почти мальчишеской стрижкой, выкрашенной в медно-рыжий цвет. Глаза с насмешливым, оценивающим блеском, губы подведены тёмной помадой. Одета в кожаную куртку, очень похожую на ту, что у Сергея, только поменьше, и в узкие чёрные джинсы. Лена – полноватая, пышная, с круглым, добрым, немного испуганным лицом и большими, голубыми, наивными глазами. Волосы тёмные, собраны в неаккуратный хвост. Одежда простая, даже бедная: розовая кофта с катышками и потёртые джинсы. Света – тихая, стройная блондинка с длинными, прямыми, как солома, волосами. Лицо нежное, почти без косметики, губы естественного розового цвета. Она всё время смотрела в пол или на свои руки, и на её лице застыла неуверенная, почти виноватая полуулыбка. Одета скромно: светлая кофта и юбка.

Мы переместились на кухню. Стол, заставленный бутылкой, стаканами и пепельницей, мгновенно стал центром вселенной, камином, вокруг которого собралось племя. Я разлил всем по первой порции. Жидкость, попадая в стекло, звенела обещанием. Первый тост был бессмысленным, всеобщим и потому идеальным:

– Ну, за встречу! За новых людей и старые дрожжи!

Мы чокнулись. Девушки поморщились от крепости, но мужественно выпили. Лена даже поперхнулась, и Катя похлопала её по спине. Лёд был сломан. Ледник одиночества дал трещину, и из неё хлынул поток общения.

И понеслись диалоги. Длинные, запутанные, весёлые, глупые, прекрасные в своей абсолютной, ничем не прикрытой простоте. Алкоголь делал меня не просто общительным. Он делал меня очаровательным. Я с удивлением ловил себя на том, что шучу, причём шутки, которые приходили в голову, были не циничными и едкими, как обычно, а лёгкими, самоироничными, даже добрыми. Я рассказывал анекдоты, большинство из которых, конечно, были похабными, но в этой компании, в этом состоянии, это сходило за остроумие и смелость. Я задавал девушкам вопросы, и мой интерес, подогретый спиртом и общей атмосферой, был настолько искренним и доброжелательным, что они раскрывались, как бутоны под тёплым дождём.

–Вы откуда вообще? – спросил я, подливая всем по второму кругу. – Местные или пришельцы?

– Да мы тут все свои, местные, – ответила за всех Катя, ловко закуривая свою тонкую сигарету. – Из одного района, можно сказать. Учимся.

– В институте? – поинтересовался я, хотя по одёжке и манерам было видно, что нет.

Катя фыркнула.

– В каком там институте. В ПТУ. На краю города, за железной дорогой.

– На кого учитесь? – я повернулся к ним, делая вид, что мне невероятно интересно.

Тут началось оживлённое объяснение. Катя – на повара-кондитера. «Хочу свой маленький ресторанчик открыть, – заявила она, выпуская кольцо дыма. – Или кафе. Где всё будет по-честному. Без этой вашей химии в еде. Натуральные продукты, всё свежее.» В её глазах на секунду мелькнула недетская решимость. Лена, смущаясь, сказала, что учится на бухгалтера. «Цифры, – вздохнула она. – Я с цифрами всегда ладила. Сидишь, считаешь, всё тихо, спокойно. Мне нравится.» Свету пришлось немного подтолкнуть. Она, покраснев, прошептала, что учится на маляра-штукатура. «Красить люблю, – сказала она так тихо, что я едва расслышал. – Стены. Чтобы они были ровные, гладкие и… красивые. Цвет может всё изменить.»

Я слушал их, кивал, задавал уточняющие вопросы, в которых не понимал ровным счётом ничего, но делал это так убедительно! Про поварское дело я рассуждал о важности качественных продуктов, свежих специй, «правильного огня». Про бухгалтерию – о строгости отчетности, о «цифре как о языке бизнеса», фраза, вычитанная мной бог знает где. Про маляров – о том, как цвет преображает пространство, создаёт настроение, о психологии восприятия. И всё это звучало так, будто я сам глубокий знаток этих профессий и искренне интересуюсь их судьбами. Они, в свою очередь, отвечали взаимностью.

– А ты сам откуда? – спросила Катя, прищурившись и изучающе глядя на меня. – Ты, я смотрю, не сильно похож на нашего брата. Сразу видно – не местный дух.

– Я? – засмеялся я, разводя руками. – Да я коренной, местный, как этот асфальт. Просто… мало с кем общаюсь. Работа, дом, замкнутый круг.

– Он у нас бармен первый сорт, – вступил Сергей, хлопая меня по плечу так, что я чуть не выронил сигарету. – Все его обожают. А девчонки – так те вообще не отстают, стоят штабелями.

Девушки захихикали. Лена покраснела ещё сильнее. Я сделал скромный, смущённый вид, махнув рукой.

– Да брось, Серёг, не позорь меня. Работа как работа. Слушаю людей, разливаю, улыбаюсь. Ничего особенного.

Разговор тек дальше, легко и непринуждённо. Темы сменяли одна другую, как в калейдоскопе. О музыке – все слушали какую-то попсу, о которой я не имел ни малейшего понятия, но я кивал и говорил: «Да, слышал, неплохой трек», что вызывало одобрительные возгласы. О фильмах – про боевики и комедии, я вставил пару цитат из старых, культовых картин, что произвело впечатление на Сергея. О городских сплетнях и новостях – кто с кем встречается, кто расстался, у кого какая машина появилась. Я вставил пару своих, слегка ироничных, но добродушных наблюдений о характерах некоторых наших общих знакомых из бара, и это вызвало новый взрыв смеха и оживлённое обсуждение. Сергей, вдохновлённый, принялся рассказывать байки из жизни в баре – про пьяных посетителей, их глупые поступки, про случаи вроде того, как кто-то пытался расплатиться за коктейль наручными часами. Он слегка приукрашивал, но это делало истории только лучше. Девушки, в свою очередь, делились историями из училища – про строгих, чудаковатых преподавателей, про смешные случаи на практике, как Лена на бухгалтерской практике чуть не потеряла весь журнал проверок, как Катя на кухне устроила небольшой пожар, пытаясь пломбировать что-то, про общажные похождения.

Всем было весело и хорошо. Настоящее, простое, немудрёное веселье. Смех звенел на кухне, перекрывая тиканье часов. Дым сигарет висел под потолком густым, сизым облаком, но теперь это был дым общения, товарищества, а не одинокого саморазрушения. Квартира, эта самая затхлая, унылая, пропахшая тоской берлога, преобразилась. На неё словно надели карнавальную, яркую, блестящую маску. Грязь на полу стала не заметна в полумраке и суете. Облупившиеся обои превратились просто в нейтральный, тёплый фон. Старый, заляпанный стол стал центром вселенной, алтарём веселья. В этой маске, в этом свете, при этих звуках, она казалась почти уютным, почти жилым, почти домом, где собираются друзья, чтобы хорошо провести время. Иллюзия была полной, глубокой и прекрасной. Я верил в неё. Они, кажется, тоже.

Так прошло, наверное, часа два, а может, и три – время в таком состоянии течёт по-особому. Бутылка опустела. Сергей, с комической важностью взяв её и подняв к свету, как винодел, проверяющий напиток, перевернул и постучал по донышку пальцем.

– Пуста, братва. Сухой закон, как при Горбачёве, наступил. Пеликан плачет.

Весёлый, бессвязный шум на секунду стих. Все с некоторым удивлением и даже обидой посмотрели на пустую бутылку, как на предателя, нарушившего негласный договор.