Каждому Цезарю свою Клеопатру

–За знахаркой уже послали! – ответила за неё женщина, приседая возле лица пострадавшего. Очевидно, это была его жена или другая родственница.

Я наклонился к покалеченной ноге и осторожно задрал штанину. Из разорванной кожи торчал кусок кости.

Толпа ахнула и немного отступила назад.

“Стоп! – подумал. – они же не имеют малейшего понятия, как лечить переломы. Когда-то читал, что только в конце 17 века один французский военный хирург придумал крахмалиевую повязку, аналог современной мне гипсовой. И гипса нигде не достать! Надо будет расспросить у знахарки, что та собирается делать. И если что – самому попытаться наложить шину. Вон хотя бы из тех планок”. Я увидел как раз напротив меня доски, планки и жерди, которые стояли вертикально под домом. Очевидно, они и предназначались для ремонта крыши.

Наконец-то появилась знахарка. Древняя старушка в черном одеянии, а за ней девочка подросток с плетёной корзинкой, наполненной мешочками и маленькими глиняными горшочками. Я пропустил знахарку вперёд, к пострадавшему. Старуха, только мельком взглянув на рану, вздохнула и печально проговорила:

–К сожалению, здесь ничего сделать нельзя! Нужно

отрезать нижнюю часть ноги и перебинтовать рану.

–А можно я с вашей помощью попытаюсь спасти ногу?

–Обычно в таких случаях это невозможно. Что же, попробуй! Что от меня требуется?

–У вас есть что нибудь уменьшающее боль?

–Есть настойка маковой соломки.

–Тогда поите ею пострадавшего, а я буду готовиться лечить.

Я попросил женщин нарезать полоски льняной ткани для бинтов, а нескольких мужиков – отпилить доски и жерди для шины. Под рукой у ворот стояли именно такие планки, готовые для ремонта крыши. Пока мужики отпиливали и строгали, я аккуратно промыл рану тёплой водой, удалил видимую грязь и пальцами определил положение отломков кости.

Пострадавший сидел в полусознании, но дыхание ровное – настойка мака к делу подошла. Я собрал шину из двух крепких планок, прокладывая между планкой и кожей мягкую прокладку из ткани, чтобы не передавить ткани и не создать точечных давлений. Затем аккуратно выровнял ногу в максимально физиологическое положение и мягко, но крепко зафиксировал шину бинтами. Важно было не допустить смещения. Когда шина была на месте, я сделал тугую повязку с фиксирующими узлами, сказал жене потерпевшего, не трогать и держать ногу поднятой.В жизни мне приходилось два раза накладывать шины, правда временные, но медики меня потом хвалили за работу. Кроме того, я пережил переломы руки и ноги, поэтому имел представление, как складывают перелом и иммобилизируют конечность настоящие специалисты-травматологи.

Толпа наблюдала, кто-то шептался одобрительно. Я дал простые инструкции: доставить пострадавшего в постель, обеспечить абсолютный покой, ежедневно поить густым мясным или костным бульоном, менять повязки и не допускать их намокания. Пояснил, что при удачном заживлении через четыре луны он сможет опереться на ногу, при плохом исходе потребуется гораздо больше времени. Я обратился к знахарке, смотревшей на меня с уважением, но без особого удивления:

– Вы очень мне помогли! Огромная вам благодарность! Могу ли я завтра или в ближайшие дни вас навестить, поговорить о лечении, поделиться опытом?

– Приходи! Тебе покажут, где я живу.

– Как зовут-то вас, почтеннейшая? Я здесь первый день, никого не знаю.

– Спросишь Стояну. Тебе каждый покажет мою хату.

Мы с Ванкой проводили женщину до ворот, а дальше наши пути расходились.

Один из мужчин, помогавших отпилить планки, подошёл и спросил, усмехнувшись:

– Юрий, а ты у нас лекарь?

Я ответил почти невольно, но чувственно:

– Я не лекарь! Я – учитель. Учитель учит разным знаниям и ремёслам всех: и лекарей, и кузнецов, и плотников. Потому что учитель должен уметь объяснить и показать.

Слова зазвучали у меня по-особому. Я почувствовал, что впервые за этот день у меня появилось ясное направление. Помогая людям здесь и сейчас, я мог быть полезен; мои знания и умения – пусть и скромные – имели значение. И мысль, что можно учить и изменять быт этих людей к лучшему, впервые за долгое время принесла мне не страх, а тихую, стойкую надежду.

Глава 4

Глава 4.0. Купальня

– Да ты у меня ещё и лекарь! – воскликнула Ванка, когда мы оторвались от толпы и остались одни на тихой улочке. – Человек с одними достоинствами и без недостатков! Или всё же не человек? Недостатки у тебя есть?

– Не знаю! Мне надо ещё ночь сегодняшнюю пережить! Как бы только не начались у меня боли в животе. В том мире у меня часто сильно болел живот, – честно признался я. – Мне лекарь даже сказал, что долго я не проживу, умру…

– Этой ночью твоему животу некогда будет болеть, – весело и решительно сказала Ванка. – Сейчас приходим домой, берём смену одежды и отправляемся на купальню, на речку. Детей я отправила к соседке. Ночью буду тебя лечить! Я тоже кое-что умею!

И она рассмеялась.

Всё прошло так, как она сказала. Мы с узлом одежды двинули на речку. Но не на Днепр, а на ту, которая называется в моём мире Средней Московкой. Здесь ей придумали название Цветочная.

Тихий летний вечер окутал нас мягким покрывалом сумерек. Воздух, ещё не остывший после дневного зноя, был напоён ароматами цветущих трав и речной свежести. Солнце уже скрылось за холмами, оставив на небе бледно‑розовые и лиловые разводы, которые медленно растворялись в синеве.

– Смотри, – Ванка остановилась и указала рукой вдаль, – как красиво. Словно боги расписали небо своими кистями.

Я посмотрел туда, куда она показывала, и невольно залюбовался. Вдали, над водой, висели лёгкие клочья тумана, подсвеченные последними лучами заката. Они казались призрачными кораблями, плывущими по невидимому морю.

– Да, красиво, – тихо ответил я. – В моём мире тоже бывают такие вечера. Но здесь всё кажется… ярче, что ли. Живее.

Ванка улыбнулась и взяла меня за руку.

– Это потому, что ты теперь здесь. Со мной. С моей землёй.

Мы пошли дальше, и шаги наши почти не нарушали тишины. Лишь изредка где-то в кустах раздавался шорох – то ли зверёк пробежал, то ли ветер качнул ветку. Река уже виднелась впереди, её поверхность мерцала, отражая первые звёзды.

– Ты часто бываешь на этой реке? – спросил я, чтобы нарушить молчание.

– Часто, – кивнула Ванка. – Когда хочется побыть одной, подумать. Или просто послушать, как вода шепчет. Она ведь многое может рассказать, если уметь слушать.

– И что она тебе шепчет?

Она задумалась на мгновение, потом ответила:

– Что всё меняется, но остаётся прежним. Что реки текут, люди приходят и уходят, а мир продолжает жить. И что даже в самой тёмной ночи всегда есть свет – хотя бы от звёзд.

Я сжал её руку чуть крепче.

– Знаешь, – сказал я, – в моём мире есть поговорка: «Не знаешь, где найдёшь, где потеряешь». Я потерял свой мир, но нашёл тебя. И эту реку. И этот вечер.

Ванка остановилась, повернулась ко мне и заглянула в глаза. В её взгляде было что-то тёплое, почти нежное.

– Тогда давай ценить то, что у нас есть. Даже если это всего лишь один тихий вечер у реки.

Мы снова двинулись вперёд, и вскоре перед нами открылась вся ширина Цветочной. Вода, ещё тёплая после дня, манила прохладой. Над рекой кружились стрекозы, а где-то вдали раздавался смех – видимо, другие купальщики уже наслаждались вечерней свежестью.

Ванка привела меня к одному укромному месту под вербами, скрытому от посторонних глаз висящими до земли вербовыми ветками и камышом. Мы сбросили одежды и отправились в воду. Ванка захватила с собой горшочек пахучего снадобья из мыльного корня и лекарственных трав. Натирала нас этим снадобьем, а особенно долго мылила головы.

Когда вылезли из воды, я наконец-то рассмотрел, насколько моя новая жена красива. Идеальная фигура, в меру развитые груди, длинные шелковистые вьющиеся волосы, бархатная кожа, сладкие губы… Вечерний свет, пробивавшийся сквозь листву, ложился на её плечи золотыми бликами, делая её похожей на богиню, сошедшую с небес ради этого мгновения.

Мы расположились на мягком травяном ковре под сенью верб. Воздух, напоённый ароматом мокрой земли и речной свежести, обволакивал нас, словно шёлковое покрывало. Ванка откинула назад влажные волосы, и её глаза, тёмные и глубокие, как ночная река, устремились на меня с нескрываемым любопытством.

– Расскажи мне ещё о своём мире, – попросила она, поджав под себя ноги. – Ты говорил, что учил молодых людей. Как это?

Я улыбнулся, подбирая слова, которые она смогла бы понять.

– Это как обучать воинов, только не мечу и щиту, а знаниям. Я объяснял им, как устроен мир, как работают машины, как считать и измерять, как находить ответы на сложные вопросы.

– И они слушали тебя? – удивилась Ванка. – Разве можно заставить молодого человека сидеть и слушать долгие речи?

– Можно, если он сам хочет знать больше. Мои студенты… – я запнулся, вспоминая их лица, – они приходили учиться. Кто-то – чтобы стать умнее, кто-то – чтобы найти хорошую работу.

Ванка задумчиво провела пальцем по травинке.

– А твоя жена… Ты говорил, вы разошлись. Как это бывает? Почему мужчина не удержит женщину рядом?

Я вздохнул. Этот вопрос всегда был для меня болезненным.

– Иногда люди перестают понимать друг друга. Или понимают, что идут разными дорогами. Мы с ней… – я замялся, пытаясь найти подходящие слова, – мы перестали быть счастливыми вместе. И решили, что лучше расстаться.

– Но разве мужчина не должен быть главой? – настаивала Ванка. – Разве не в его власти поставить женщину на место, научить её послушанию? Или у вас все женщины – амазонки?

Я покачал головой.

– В моём мире нет амазонок. Но мы считаем, что муж и жена должны быть равны. Если один заставляет другого подчиняться – это не любовь. Это… – я подыскивал аналог, – это как рабство.

– Рабство? – её брови удивлённо приподнялись. – Но ведь женщина – она как лоза, ей нужен крепкий ствол, чтобы расти.

– А если лоза хочет расти сама? – возразил я. – Если она мечтает о другом пути?

Ванка замолчала, обдумывая мои слова. В её глазах читалось недоумение, но не осуждение.

– Значит, в твоём мире всё иначе, – наконец произнесла она. – Там женщина может уйти от мужа?

– Может. И мужчина тоже. Если оба понимают, что так будет лучше.

Она покачала головой, всё ещё не до конца принимая эту мысль.

– А дети? Что стало с вашими детьми?

– У меня две дочери. Они остались с матерью. Но я вижусь с ними, когда могу. Они уже взрослые… Уже обе замужем. – голос мой дрогнул. – Я скучаю по ним.

Ванка осторожно коснулась моей руки.

– Ты грустишь по ним?

– Конечно. Они – моя кровь, моя часть. Но я знаю, что они счастливы. И это главное.

Она придвинулась ближе, прижалась плечом к моему плечу.

– Знаешь, – тихо сказала она, – я не понимаю всего, что ты рассказываешь. Но вижу, что тебе больно. И хочу, чтобы ты знал: здесь ты не один.

Я обнял её, чувствуя тепло её тела и запах свежих трав, оставшийся на коже после купания.

– Спасибо, – прошептал я. – Это много значит для меня.

Мы сидели молча, наблюдая, как последние лучи заката гаснут над рекой. Где-то вдали раздавался крик ночной птицы, а вода тихо шелестела, омывая берег.

– Пойдём домой? – наконец предложила Ванка.

Я кивнул.

– Да. Пойдём.

Когда стали одеваться, то меня ждал очередной сюрприз: Ванка решила мою одежду постирать, поэтому надо было примерить одежду бывшего мужа Ванки. Штаны чуть коротковаты, сорочка вроде нормально… Но как-то всё очень непривычно, неудобно. Или это только кажется поначалу? Вместо пояса – верёвки, вместо пуговиц на сорочке – тесёмки. Свою барсетку я пристегнул поверх верёвки.

– А что это за чёрточки у меня на сорочке вышиты? Я видел такие у всех – и у тебя, и у детей, и у мужчин.

– Это называется «тамга» – знак принадлежности к определённому селению или роду. Такими знаками также клеймят скотину, чтобы потом найти. По тамге можно узнать сородича, а также к дружескому или вражескому роду принадлежит человек.

– А где можно узнать, как выглядит тамга каждого рода и поселения в ханстве?

– Не знаю. Знаю только, как выглядит тамга ханского рода. Вот так, – и Ванка нарисовала на песке две вертикальные параллельные линии, а третья линия их пересекала в виде полумесяца рогами вверх.

Ванка помолчала, глядя на рисунок, а потом заговорила тише, словно делилась тайной:

– Наше ханство – земля амазонок. Ты, наверное, и не слышал о таких? Это не просто женщины-воительницы, как рассказывают в дальних краях. Это народ, который хранит древние обычаи и ведёт свой род от первых кочевников степи.

Она провела пальцем по песку, очерчивая невидимые границы.

– Амазонки – кочевники, но у них есть и постоянные поселения. Мы, жители этих мест, – их подданные. Платим дань, соблюдаем законы, а они защищают нас от набегов и хранят порядок. Каждая амазонка в ханстве учится владеть луком и копьём, каждая знает, как выжить в степи.

Я невольно оглянулся, словно ожидая увидеть воительниц за спиной.

– А кто сейчас правит амазонками?

– Юная ханка Венцеслава. Ей едва минуло восемнадцать, но она уже показала себя мудрой правительницей. Её мать пала в бою три года назад, и тогда Венцеслава взошла на престол. Она, несмотря на юный возраст, показаласебя мудрой и смелой правительницей. Говорят, она видит сны, в которых ей открываются истины, и потому её решения всегда верны.

Ванка подняла глаза к небу, будто искала в облаках образ юной ханши.

– Столица ханства – Медовое, расположено на берегу реки Молочной. Там, в сердце степи, стоит укрепление из жёлтого камня, а вокруг – сады, где растут черешни и цветут медоносные травы. В Медовом собираются старейшины родов, там вершится суд и заключаются союзы.

Я попытался представить этот город – крепость среди цветущих садов и полей, где правит молодая воительница. И вдруг вспомнил, что в моем мире тоже была река Молочная, на которой располагался город Мелитополь! А Мелитополь – это по-гречески «медовый город»! Хотя официально считается, что ему всего немногим более 200 лет. Почему я так запомнил – потому, что участовал в праздненствах по случаю 220-летнего юбилея этого города. Хотя тогда и говорили, что ещё древние греки основали на берегу Молочного лимана колонию Милетополис, но вроде наукой это не доказано.

– Хочешь я расскажу интересную легенду из нашего мира о Медовом и амазонках? – спросил я Венку. – Я в молодости там жил несколько лет.

– Расскажи! Расскажи! – оживилась супруга.

– Тогда слушай! В нашем мире Медовое называется Мелитополь – это то же самое, но по-гречески! У нас это довольно большой город и один из районов его называется Киз-Яр, что в переводе из языка одного кочевого народа звучит как «балка девушки».

Давным-давно в балке Киз-Яр жили амазонки. Настоящие, с луками, мечами и конями, которые скакали так быстро, что соседние мужики только пыль глотали.

Эти воительницы были такие лихие, что мужчины из соседнего племени при их виде сразу вспоминали все молитвы, какие знали. А если попадали в плен – ну, тут уж держись! Становились мужьями амазонок. Но не думай, что это романтика: никакого «любовь-морковь». Мужья у них были как бесплатные рабочие – таскали воду, рубили дрова, а иногда служили живыми мишенями для тренировки меткости. Если амазонке муж надоедал – всё, конец карьере, его убивали.

Детей они тоже растили по-своему: мальчиков – убивали сразу после рождения, девочек —воспитывали амазонками. Такой вот жёсткий кадровый отбор.

А во главе племени стояла красавица-царица. Она была и мудра, и сильна, и стреляла так метко, что могла сбить шапку с головы соседа за триста шагов. Но однажды мужчины её коварно подкараулили и взяли в плен. И тут случилось то, чего никто не ожидал: она влюбилась в царевича. Да-да, в того самого, которого все мужчины считали самым храбрым, а амазонки – самым красивым.

Но царица не захотела становиться обычной женой – сказала: «Я сама себе хозяйка!» Выкупила себя, вернулась к своим амазонкам, но сердце-то уже было не свободно. И, не выдержав мук любви, она собрала всех и приказала сжечь себя на костре. С тех пор балку стали звать Киз-Яр – « девичья балка».

Сначала у нас думали, что это всё сказки, выдумки, но потом там нашли захоронение настоящей женщины-воительницы. С золотой диадемой, мечом, котлом и седлом, украшенным золотыми бляхами.

Какое-то время шли молча, Ванка обдумывала услышанное. Потом произнесла:

– Надо бы эту легенду рассказать нашим амазонкам.

– А как живут обычные люди в ханстве? – спросил я.

– Мы пасем скот, возделываем землю, торгуем с соседними племенами. Но главное – мы храним верность тамге, храним память о предках. Каждый род знает свою историю, каждый ребёнок с малых лет учится читать знаки на одежде, на оружии, на скотине. Это наша связь с землёй и с теми, кто был до нас.

Ванка встала, стряхнула песок с рук и посмотрела на меня.

– Теперь и ты часть этого мира, наша тамга на твоей одежде— это начало твоей новой истории.

Глава 5

Глава 5.0. Планы

Ночью мне действительно было не до болей в желудке. Я показал Ванке, что ещё способен на многое в постели. Тем более что она не имела ни малейшего представления о той технике любви, которую я ей открыл. Обессиленные и счастливые, мы наконец заснули.

Я проснулся среди ночи. Под боком у меня спала Ванка, уткнувшись лицом в мой бок. Долго не мог снова погрузиться в сон – мучила бессонница. А ещё неотступно терзала мысль: что со мной происходит? Куда я попал?

В голову невольно пришла аналогия с недавно нашумевшим российским фильмом «Холоп». Как-то раз я посмотрел его на YouTube – у нас на Украине ведь запрещены все российские фильмы. Сюжет картины строился на том, что один олигарх решил проучить непутёвого сына: якобы тот попал во времена крепостного права в России. По приказу олигарха в тайге выстроили деревеньку позапрошлого века, за щедрую оплату наняли актёров, игравших помещиков и крепостных.

Может, и для меня кто-то устроил подобное реалити-шоу?

Вряд ли. Слишком велико было поселение Хорот, чтобы его целесообразно было реконструировать со всеми этими тонкостями. Да и поля, наделы, которые я видел сегодня, за один день не устроить, не создать. К тому же мой мимолётный взгляд на Днепр… Я не вполне уверен, но, кажется, это был действительно Днепр – с островом Хортицей, но без плотины ДнепроГЭСа и других сооружений.

Если я и вправду попал в далёкое прошлое, то что мне дальше делать? Прозябать в этой здешней нищете с Ванкой? «С милой рай и в шалаше», – как говорится. Но наше ложе – всего лишь сдвинутые две лавки, устеленные овчинами. В них, как я и опасался, водились какие-то насекомые. Даже подушек нет! Куда же в таком случае они девают гусиный пух? Ведь держат много гусей, я сам видел.

Чем я ещё могу здесь заняться?

Возможно, стать лекарем. Я неплохо знаю лекарственные травы и кое-что из медицины XXI века. Но это не моё призвание.

Тут я вспомнил вчерашнее озарение, когда меня расспрашивал тот мужик. Я точно буду учителем! И прогрессором! Если мне будет позволено изменить этот мир – я его изменю. Интересно, что будет если мне удасться осуществить очень большие преобразования? Что тогда произойдёт с будущим? Или в этом мире в любом случае будет не наше будущее? В любом случае я об этом ничего никогда не узнаю!

Я улыбнулся, вспомнив многочисленные книжки о попаданцах, где главные герои собственноручно изготавливают порох, варят стекло и металлы, куют оружие. Я не собираюсь заниматься этим лично – хотя многое умею и могу. Моя задача – научить других, а они уже пусть пробуют что-то создавать и строить. Конечно, иногда придётся кое-что делать и самому – но лишь в целях обучения.

Чего я могу достичь здесь в плане прогрессорства?

Разумеется, большинство технологий XXI века мне не под силу. Но кое-что простое и гениальное вполне можно внедрить. Было бы замечательно освоить хотя бы ключевые изобретения XIX века: использование электрической и тепловой энергии; телефон; радио; железнодорожный и автомобильный транспорт. А из XX века стоило бы привнести: дельтаплан; самолет, вертолёт; парашюты; полиэтилен и пластмассы.

Нельзя забывать и о совершенствовании военной техники и военного дела – иначе нас сомнут, уничтожат или превратят в бесправных рабов. Я знаю рецепты взрывчатых веществ, владею кое-какими сведениями о последних достижениях стратегии и тактики. Но, внедряя это, я могу стать причиной небывалой гонки вооружений и глобальной катастрофы.

Надо подумать о создании чего-то похожего на Организацию Объединённых Наций конца XX века: единое вооружённое до зубов государство, ряд подчинённых территорий и практика мирного урегулирования военных конфликтов. Возможно ли это? Смогу ли я воплотить такую модель в этом мире?

Эти мысли крутились в голове, пока за окном медленно светлело. Рассвет подкрадывался несмело, обещая новый день – и новые решения.

Ещё надо подумать о моей миссии учителя. Если смотреть с оптимизмом, мне достались идеальные ученики: неизбалованные, малоинформированные, хотя, возможно, и не обладающие выдающимися способностями. Вспоминается изречение китайского председателя Мао Цзэдуна о народе – что-то вроде: «Народ должен быть как чистый лист бумаги, на котором можно писать любые иероглифы». В каком-то смысле это верно: здесь, в этом мире, я могу начертать новые смыслы, заложить основы знаний, которые изменят судьбы людей.

Как организовать детей? В юности я часто погружался в родительскую библиотеку – мои родители были учителями, и книжные полки ломились от педагогической классики. Я читал запоем, перечитывал некоторые труды по многу раз. Особенно запомнились книги Антона Макаренко – «Флаги на башнях» и «Педагогическая поэма». Меня восхитила идея самоуправления: бывшие малолетние преступники и беспризорники сами руководили колонией, а педагоги почти не вмешивались вподростковое самоуправление, вмешивались лишь в самых сложных случаях. Ребята-бригадиры обращались к директору и учителям за советом, но повседневные решения принимали самостоятельно.

Этот принцип я намерен взять за основу. Не только для школы, но и для всей будущей системы – университетов (а я планирую открыть их не один), промышленных предприятий, научных центров. Моя задача – выстроить механизмы, которые будут работать почти без моего прямого участия. Для этого нужно: выискивать смышлёных пареньков и девушек – умных, деятельных, энергичных; выдвигать их на ключевые посты; обучать лидерским навыкам и ответственности.

Я не сомневался в успехе – хотя бы потому, что знал об успехах своего прадеда. Он, заслуженный учитель Казахской ССР, начал педагогическую деятельность в 1925 году в самых отдалённых аулах Казахстана. Тогда местные кочевники не имели даже письменности, но жаждали знаний. Учитель для них был почти святым. Спустя пятнадцать лет из воспитанников прадеда вышли казахские учителя, инженеры и даже учёные. Я намерен повторить этот опыт здесь – взрастить поколение, которое станет опорой нового общества.

Для старта мне придется вспомнить основные моменты из книги Мироносицкого «Записки учителя церковноприходской школы». Автор вместе с братом организовал школу в русском селе XIX века – в обыкновенной избе! Более того, он создал так называемую школу грамотности: лучшие ученики параллельно с основной учёбой ликвидировали неграмотность среди сельчан, взрослых и тех, кто не мог посещать школу. Я сделаю так же: начну с малого, но заложу систему, которая будет расти и множиться.

Сон как рукой сняло. Я встал, вышел за порог и сел на лавку. Луна светила ярко, воздух был тёплым, но уже тянуло ночной прохладой. Мысли неслись дальше.

Продолжил размышлять. Я уже знал: в селении есть ремесленники разных профессий. Пока неясно, насколько они искусны, но это лишь отправная точка. Их можно и нужно обучить новому. А затем – шаг за шагом – создавать промышленность в виде мануфактур, а позже ввиде фабрик и заводов. Дотянуть бы здешнюю цивилизацию хотя бы до уровня 19 века: паровые и электрические двигатели, простейшие металлорежущие станки, автомобили, трактора, жатки, молотилки. Создать металлургическую промышленность мне не составит труда, ведь я закончил металлургический вуз. Да и моя учеба в радиотехническом техникуме очень пригодится. Плохо, что слабо разбираюсь в минералах, рудах, а это очень важно. Химию я тоже люблю и смогу оборудовать лабораторию… Смогу ли? Нужно стекло. Когда-то в детстве читал книгу о стекле, надо вспомнить, что в ней было написано. Я ведь тогда даже пытался ставить опыты, описанные в той книге.