Атлас аномального

Сигареты рассыпались по бетону. Костыль упал со звуком взрыва 1 кг тротила. Но этот взрыв был далёкий, как из другого измерения. Всё пространство схлопнулось в точку – в её лицо. В эти глаза, которые смотрят на него сквозь водную дымку, а он в них тонет, захлёбывается, сгорает без остатка.

«Она. Это она. Не Витек. Какой, к дьяволу, Витек?!. Какого… Какого хрена я не догадался… Движения. Шея, когда снимала шлем. Я должен был понять. Боже, она плачет. Почему она плачет? Из-за меня? Из-за этой моей хромой ноги и дурацкого костыля? Нет. Стоп. Остановись, придурок!».

Он видел, как её колени подкосились. Инстинкт, древний, животный, пересилил боль, пересилил всё. Рука сама взметнулась, схватила её за предплечье – не бойца, не аномалию, а её, Искру, – и рванула к себе. Неловко, грубо, так что сам чуть не упал, балансируя на одной ватной ноге.

Он не обнял её. Не мог. Одной рукой, кое-как, почти падая, он поднял костыль с земли, а вторая впилась в её руку, как в якорь. Он просто пригнул её, прижал лбом к жёсткому пластику своего бронежилета, туда, где под рёбрами бешено колотилось что-то живое, рвавшееся наружу.

«Тепло. Через всю эту броню – тепло. Она дрожит. Вся дрожит мелкой дрожью, как лист. Почему? Это из-за меня. Успокойся. Прошу, успокойся. Я же тут. Я живой. Хромой, но живой. А она… Боже, она светится. Крылья светятся…. Она не может это скрыть. Она из-за меня светится. И плачет. Чёрт, как же больно, когда она плачет. Не плачь, Искра, я сам сейчас заплачу, а мне не положено…».

Он стоял, прижимая её голову к груди, сам не дыша. В носу предательски защекотало. Горло сжалось в тугой, болезненный узел. Он зажмурился, впиваясь зубами в нижнюю губу, до крови прокусывая.

«Нельзя. Ни в коем случае. Командир ты или тряпка последняя?! Она на тебя смотрит. Она ждёт, что ты её выведешь. Что ты скажешь что-то, а не будешь сипеть и пыхтеть с неясным выражением лица… Не отпускай. Никогда больше не отпускай! Даже если нога откажет, даже если комиссия спишет. Упасть здесь, на этом грязном асфальте, и держать её вот так, пока не кончится воздух, пока не перестанет биться сердце… Это было бы идеально. Это было бы логично. Но нельзя. Приказ. Работа, будь она неладна…»

Его рука на её спине сжалась в кулак, впилась в ткань её формы. Глубокий, срывающийся в хрип вдох. Ещё один. Он отстранил её, не глядя в глаза – не мог смотреть, иначе сорвётся всё, – развернулся и, шатаясь, пошёл к служебному «Рапиду». Прыгал на одной ноге, пытаясь встать на сломанную, но это не получалось – больно было, аж жуть. Приходилось опираться на костыль. Голос, когда он заговорил, был чужим, сплющенным, проржавевшим от невыплаканных слёз:

– Поехали… Работа ждёт.

Он не обернулся, чтобы проверить, идёт ли она. Он знал. Он слышал за спиной её сбивающийся шаг, тихий всхлип, который она подавила. И чувствовал на своей спине, на своей бронированной спине – её взгляд. Горячий, как солнечный ожог, и влажный, как её слёзы.

Дорога была тихой камерой пыток. Надо отдать должное тем, кто делал автомобиль – шумоизоляция была на высоте. Молчание давило на барабанные перепонки, а расстояние в салоне – на всё остальное. Алексей уставился в обивку потолка над головой водителя, считая пятна на потолке, чтобы не смотреть на неё, прижатую к другой дверце. Искра сидела, вжавшись в пассажирское сиденье, будто хотела провалиться сквозь тонкий пластик обшивки. Единственные звуки – «мурчание» двигателя и скрип тормозных колодок на каждом повороте. Водитель, молодой агент из резерва, чётко соблюдал все знаки и даже пропускал пешеходов за полсотни метров – видимо, получил строгий инструктаж: «Вези, как хрустальную вазу. Ваз – две».

Они выгрузились на краю парка, и теснота сменилась ледяной пустотой. Воздух встретил их не прохладой, а молоком. Густой, белесый туман стелился по земле, заливая асфальтовые дорожки, проглатывая кусты, повисая на голых ветвях деревьев. Видимость – пять шагов. Не больше.

Искра замерла на секунду, втянув воздух. И тут у Алексея, привыкшего уже к её чудесам, снова перехватило дыхание. Контуры её ушей – те самые, обычные, человеческие – потянулись вверх, заострились, стали изящными, как у лесного духа из старой сказки. Она наклонила голову, и он увидел, как тонкий хрящ под кожей слегка дрогнул, улавливая частоту, недоступную ни одному прибору Фонда.

– Идем, – её голос прозвучал приглушённо, будто и туман его впитывал. Она не ждала ответа. Просто пошла, растворяясь в белой пелене, из экипировки торчали только два острых кончика её новых ушей, будто антенны.

Алексей, стиснув зубы, поплёлся следом. Костыль глухо бухал о мокрый асфальт, каждый шаг отдавался колющей болью в боку и невыносимым жжением – в ноге. Он не отставал. Не мог. Мысль о том, чтобы потерять её из виду в этом молоке и собственной беспомощности, была страшнее любой пытки.

Они шли, будто по дну призрачного моря. Туман обволакивал, цеплялся за одежду холодными прядями. Искра вела безошибочно, будто видела невидимые нити, тянущиеся к источнику. Или слышала их.

И вот туман вдруг расступился.

Они стояли на берегу небольшого, запущенного пруда. Вода была чёрной и неподвижной, как расплавленный обсидиан. И посреди этой чёрной глади, по грудь в воде, сидела… фигура.

«Водяной» – это громко сказано. Это было подобие. Силуэт человека, слепленный из самой воды, тумана и тины. Контуры расплывались, струились, но угадывались плечи, склонённая голова. Он не был ни старым, ни молодым. Не живым и не мёртвым. Он просто был. Вечным, печальным, как сама эта стоячая вода.

И он был занят делом.

На маленькой плёнке ряски перед ним лежали листья кувшинок, уже пожухлые, с бурыми краями. Его руки – сгустки более плотного тумана – бережно, с нелепой старательностью складывали из листа что-то, похожее на самолётик. Получалось криво, лист рвался, но он, казалось, не замечал. Закончив, он подносил «самолётик» к своим несуществующим губам, будто дул на него, и запускал вперёд.

Лист пролетал сантиметров тридцать, цеплялся за воду и тонул.

Водяной смотрел ему вслед. Вся его бесформенная поза кричала о такой бесконечной, вселенской печали, что у Алексея, привыкшего к воплям и агрессии аномалий, сжалось сердце. «Это» не было монстром. Это было дитя, потерявшее свою игрушку в вечности.

Искра стояла неподвижно. Слёз на глазах уже не было. Было выражение глубокого, почти болезненного понимания.

– Он расстроен, – тихо сказала она, не оборачиваясь. Её эльфийские уши мягко дрогнули. – Он хочет, чтобы они летали. А они… не летят.

Алексей молчал. В его голове, привыкшей к чётким алгоритмам: «классифицировать, оценить угрозу, нейтрализовать», буксовала одна-единственная мысль.

«И что с ним делать?»

И в этот момент водяной, будто почувствовав их взгляды, медленно повернул к ним свою туманную голову. Вместо глаз в ней мерцало два глубоких, ярких огонька.

Алексей замер, готовясь к худшему – к всплеску, к волне, к водяному вихрю. Но аномалия не атаковала. Этот «бульк» просто смотрел на них своими светящимися точками-глазами, и вся его туманная фигура казалась ещё более поникшей.

– Вы… – голос прозвучал не из того места, где должен был быть рот. Он исходил отовсюду – из тумана, из воды, из самого влажного воздуха, тихий, булькающий, как родник, забитый глиной. – Кто вы такие? Что от меня вам нужно, сухопутные?! Пришли забрать у меня последнее?

Искра подошла ближе к пруду и зависла в воздухе, расправив свои удивительные крылья из звездных туманностей. Алексей инстинктивно потянулся, чтобы остановить её, но рука повисла в воздухе. Он только дернулся так, что нога, казалось, снова сломалась в десяти местах сразу.

– Вы ошибаетесь, друг мой, – сказала она тихо. – Я слышу, что Вам очень грустно и… Вы хотите что-то…

Водяной замер. Его очертания вдруг тонко дрогнули, будто кто-то дотронулся до холодной лужи. Он зачарованно смотрел на сияющие звездами крылья Искры и пытался что-то сказать, но слышны были лишь бульканья разной тональности. Пробулькавшись, водяной заговорил снова:

– Вы можете… ЛЕТАТЬ… – выдавил из себя «человек-бассейн». – Как? А второй… Тоже умеет?

Искра отрицательно помотала головой и ответила:

– Я – умею летать. Мой друг – не умеет. Людям летать не положено, но они научились. Но я, друг мой, не человек. Погоди секунду…

Искра резко взмахнула крыльями и быстро поднялась ввысь. И через пару мгновений она прорезала густой туман яркой вспышкой, и теперь в пруду сидели… два водяных. Абсолютно идентичных, но у одного глаза сияли белым, а у второго – ярко-оранжевым.

Алексей чуть сам в воду не полез, его вовремя остановила сущность из воды с оранжевыми глазами. Остановила словом:

– Не нужно. Я сама с ним поговорю.

Водяной с белыми глазами изобразил даже некое подобие улыбки на том месте, где должен был быть рот, и снова заговорил:

– Вы – тоже водяная?

Второй водяной ответил голосом прежней Искры. Только теперь он слышался еще более бархатным:

– Нет, друг мой. Мое имя – Искра. И я – аномалия, только не такая, как ты, я – другая. Я правильно понимаю: ты хочешь летать сам? Как птицы?

Первый водяной чуть не превратился в слабый родник, но, с удивлением обнаружил, что не может этого сделать. Он, как бы, «попрыгал» в воде, после чего произнес:

– Я просто хочу летать, подруга дней моих суровых… Вы меня не поймете. Я просто… я просто уйду…

После этих слов туман стал еще гуще. Однако уйти у водяного тоже не получилось. Искра пошевелила тем, что называлось бы рукой:

– Друг мой, не покидайте нас. Может быть, есть способ научиться летать. Люди – научились. Если захочешь – и тебя научат.

Водяной дух всхлипнул и уставился на Искру:

– А они не тронут пруд? А рыбок моих кто кормить будет? Мне нельзя никуда… Но я хочу… Как ты, подруга дней моих суровых…

Искра отплыла от него чуть ближе к берегу:

– Прошу, друг мой, не зовите меня так. Свое имя я Вам назвала. А рыбки сами справятся. Уверяю. Они сами уверены и отпускают Вас.

– Они и мне так говорят. А их тут повыловят всех…

Искра вздохнула:

– Мы договоримся, чтобы в этом пруду не рыбачили. Пойдемте, друг мой, будем учиться летать…

И Искра исчезла из воды пруда, материализовавшись рядом с Алексеем. Алексей подбирал костыль и свою челюсть. Поэтому не участвовал в разговоре. Вслед за Искрой на берег вылез и сам хозяин пруда. Просто большая капля в форме, которая напоминает человека. Он спросил:

– Мы сейчас полетим, Икра?

Искра округлила глаза, но быстро взяла себя в руки:

– Искра. Мое имя – Искра. Не Икра.

Алексей сдержанно хихикнул. Водяной уставился на него:

– А ты – ее добрый друг и готов ударить каждого своей палкой, кто подойдет к ней?

Алексей сделал «серьезное лицо»:

– Нет. Эта палка нужна мне самому, чтобы ходить. Вы сможете поместить себя в контейнер?

Водяной издал нечленораздельный звук, значение которого так и осталось загадкой. Алексей пожал плечами:

– Тогда идем.

Водяной замер, как замороженный:

– Мы не ПОЛЕТИМ?!

Искра посмотрела на него, как мама на сына-двоечника:

– Летать – научим. Но туда сначала надо добраться. Друг мой, ходить, передвигаться Вы умеете. Пойдемте же, прошу Вас…

Водяной послушно «поплыл» за нашими героями. Вскоре они добрались до машины. Услышав звук которой, водяной обрадовался:

– Эта штука звучит, как самолеты в небе в ясный день! Она ЛЕТАЕТ?

Искра устало улыбнулась и отрицательно покачала головой. Алексей указал водяному на контейнер, и тот уместился в него совершенно спокойно. Контейнер, на поверку, тоже оказался герметичным.

Всю обратную дорогу водяной вел себя как тот ослик из мультфильмов о Шреке. Не затыкался ни на секунду. Основной темой был, конечно, полет. Что, как, что ощущаешь, как долго и чему конкретно надо учиться… Алексей и Искра отвечали по очереди. Сдержанно, только то, что знали сами.

К тому моменту, когда они выгружались уже у самого СКЗ-фонда, водяной был уже в развеселом настроении. Его быстро забрали сотрудники-исследователи, и он успел разговориться с каким-то прыщавым тихим мальчишкой.

Наблюдая за тем, как его транспортируют в лабораторию, Алексей, всё же, решил перекурить. Не мог он успокоить свое бешено колотящееся сердце. Искра, наблюдавшая за транспортировкой водяного, сказала, не глядя на мужчину, будто бы в пустоту:

– А ему просто надо было выговориться… Всем иногда это надо… И нам тоже. Но сначала…

Искра коснулась руки Алексея, что держала костыль. На мгновение, на краткий миг, боль прошила Алексею ногу так, что перед глазами поплыли темные пятна, но тут боль резко стихла, оставив ощущение «иголок», как будто просто отсидел ногу или пережали ее чем-то. Но Искра стояла рядом, сжав руку, которой прикасалась к его руке, в кулак и уперев ее в подбородок, словно эта рука у нее замерзла:

– Сложно… Много трещин… Один перелом удалось убрать, а вот другой – там кость прочная, но она не восстанавливается. И я не могу… Прости меня, Леш…

Леша не выдержал и прижал девушку к себе, зарываясь носом в ее волосы. Его опять душили слезы, но он не позволил себе выпустить их. Он прижимал ее голову к своей груди, шепча в ее макушку, что это не ей надо извиняться, а ему.

Искра всхлипнула и обняла своего командира. Она быстро взяла себя в руки, немного отпрянула от него и, приподнявшись на цыпочки, прикоснулась губами к мочке его уха, произнеся тихо, тем самым голосом, который «подвесил» Руслана и ее брата:

– Прости меня. Мне жаль, что я не могу исцелить тебя полностью… Но я тебя люблю. Держись, Леша…

Леша выпал в химический осадок. «Господи, Искра, знала б ты… Какой из меня командир? Тряпка, ветошь. Размазня…» Алексей смотрел в ее глаза, которые напоминали хвойный лес в сумерках, и не мог ничего сказать.

Искра улыбнулась. Вытерла слезу у себя и медленно побрела ко входу в СКЗ-фонд. Алексея будто ледяной водой окатили. Он вцепился в свой костыль, выкинул сигарету и двинул вслед за ней.

Поймал свою аномальную пассию и просто поцеловал. Долго, нежно, страстно, забив и забыв про весь СКЗ-фонд. Он чувствовал, как она начинает трепетать в его руках, как по ее щекам градом льются слезы, и целовал ее от этого еще сильнее.

Когда они, наконец, закончили, за ними уже бежала пара врачей.

Эх, опять по палатам… А только всё срослось…

Ловим инсайт

Искру и Лешу уже потеряли из виду и из палат врачи, поэтому, стоило нашим главным героям переступить порог СКЗ-фонда, как их «под белы рученьки» сопроводили до их мест заключения, то есть, лечения. Да, оговорки по Фрейду, именно, спасибо, мои дорогие читатели, что поправили.

Но Алексей Романов вдруг стал сопротивляться. Он увидел, в какую именно палату утащили Искру, которая мягко, но настойчиво тоже сопротивлялась, и одним махом скинул с себя цепкие руки врачей и медсестры. На их возмущенные возгласы, что это, мол, за поведение, он отреагировал полным игнорированием и просто двинулся в палату своей пассии.

Искру, которую просто втолкнули в палату, уже ждала внутри Виктория Сергеевна.

Вика, увидев нашу с вами плазменно-пламенную аномалию, тут же подбежала к ней и силком усадила на кровать. Искра даже сказать ничего не успела, ее опередила Вика:

– Рассказывайте, как всё прошло? Как себя чувствуете? Голова болит?

Искра, вместо ответа, резко повернула голову в сторону двери, из которой на них ввалился Алексей, тяжело дыша. Он захлопнул эту несчастную дверь и закрыл ее на замок. Потом просто оперся на свой костыль и не смотрел никуда, закрыл глаза и восстанавливал дыхание. Искра, окинув своего командира взглядом, соизволила начать отвечать на ранее заданные вопросы:

– Всё прошло успешно. Водяной нейтрализован, доставлен в стены СКЗ-фонда. Чувствую себя… Странно…

И Искру накрыло. Нет, не одеялом и не очередным всплеском теплых чувств к Алексею, а криком. Только она не смогла его приглушить. На этот раз крик звучал очень громко и дольше, чем обычно. Искра сползла по стенке в опостылевшую кровать и зажмурилась. Она не почувствовала, как ее трясут за плечи два обеспокоенных человека, она не заметила, как с нее стащили форму (верхнюю часть), чтобы прицепить датчики, она не услышала, как снова попытались выгнать из палаты Алексея. Искра не слышала и не видела ничего. Не слышала – справедливо, сквозь такую шумовую завесу мало что можно услышать; а не видела она потому, что отключилась.

Через некоторое время, придя в себя, Искра вновь открыла глаза и услышала над своим ухом ровное сопение. Судя по звуку – явно не Виктории Сергеевны.

Она приподняла голову и увидела, что рядом с изголовьем ее кровати спит прямо на стуле бравый командир, скрестив руки на груди и уронив буйну голову на грудь. Но в палату кто-то аккуратно и тихо пробрался, хоть время и было весьма ночное – это была уже Вика, которая осталась дежурить в ночь.

Виктория Сергеевна подошла к Искре и, посмотрев сначала на мониторы, а потом уже и на саму пациентку, спросила шепотом, стараясь не разбудить Алексея:

– Что случилось? Опять крик этот услышали, товарищ Искра?

Пациентка утвердительно кивнула и произнесла:

– На этот раз он был громче, чем обычно, у меня не получилось его сдержать или приглушить. И очень долго…

От их легкого шепота наш с вами командир, всё же, проснулся и абсолютно нагло, без тени приличий, так, будто бы его покусал сам товарищ Громыко, вклинился в диалог:

– Кого там сдержать надо?

Искра устало улыбнулась и села в кровати, при этом двигаясь очень медленно, так, словно она очень устала или у нее кружилась голова. И продолжила, глядя куда-то сквозь стену:

– Это голос того существа, что нас потрепало там, в НИИ-317… Это существо… Тоже аномальное, но не всегда таким было. Голос, как бы… Основной – женский, молодая женщина, ей больно и очень страшно. Она просит ей помочь. Но в этом шквале других голосов я не совсем понимаю, что именно произошло… Там целая буря из разных обрывков, как будто бы их насильно соединяли, но что-то пошло не так… Голоса разные… и мужские, и женские, детские. Еще слышу металл… Как старый, плохо работающий механизм… Больно всем… даже механизму. Кто-то куда-то кого-то тащит или раздирает… Голосов больше сотни. Гул разъяренной толпы… Это обрывки сознаний… «Ремкомплекты» – это слово еще слышно, но оно будто со стороны… Разорвана и сшита, но из других частей… Не своих… Холод… Темнота и грязь… Инструменты… Это существо пытались переделать и стерли его, но не до конца… Осталась боль и обрывки чего-то еще, но я не могу разобрать… Локализации нет…

Искра вдруг подняла на испуганную и совершенно ничего не понимающую Вику глаза, полные отчаяния и страха (Искра и страх – это как бульдог и носорог. Две совершенно разных субстанции. Искра может бояться. Но это для нее не свойственно. Кхм… примечание летописца, извините):

– Вика… Она… Раздроблена и болезненна… И очень нестабильна… Это не совсем монстр… Это «сборная солянка» какая-то…

Алексей издал звук, похожий на «пу-пу-пу», и ответил:

– Яркая моя, а давно ты эту всю «симфонию» слушаешь?

Искра перевела прояснившийся взгляд на Алексея:

– С тех пор, как очнулась. Только сейчас было особенно громко и долго…

Вика задумчиво нахмурила брови и отвернулась на несколько секунд. Алексей, тем временем, продолжил:

– Значит, после потасовки… Виктория Сергеевна, в крови Искры нашли что-то необычное, когда мы поступили?

Вика отреагировала моментально, хоть и была погружена в свои мысли:

– Да. Спирит Бризз и товарищ Громыко были чем-то обеспокоены. Но, как мне показалось, это были просто частицы смазочного вещества… На данный момент Искра абсолютно здорова, но еще нестабильна. Возможно… Она просто перенервничала…

Алексей ответил:

– Искра перенервничала – это просто пара сломанных приборов. А тут целый набор данных… Руслан, жучара, ничего мне не сказал… Виктория Сергеевна, а нет информации о том, когда нас выписывают?

Вика отрицательно покачала головой и обратилась к Искре:

– Вы уверены, что это голос того существа? Ваш слух и уровень восприятия могут давать сейчас картину боли в операционных… Здесь проводится много работы. Много кому очень больно… И почти все не просто просят, а умоляют им помочь… Это точно не «голоса» других пациентов?

Искра отвела глаза в сторону, прислушалась и ответила, вернув ясный взор на Вику:

– Нет, это голос того существа. Я уверена в этом.

Вика с недоверием оглядела Искру и уперла руку в бок, сделав «презрительное» лицо:

– Докажите.

Искра, мельком глянув на своего командира и улыбнувшись краешком губ, ответила тихо и даже несколько насмешливо:

– В палате прямо напротив – человек, который отравился, вдохнув пары реагентов в лаборатории. Сейчас стабилен. В палате, что справа от нас, сейчас тихо – ибо Алексея там нет, он здесь. Но включен свет, надо бы выключить. В еще одной палате лежит боец с переломом руки, пострадал во время тренировочного боя, рукопашного. Перелом лучезапястного сустава. Сейчас жалуется тумбочке, что ему очень больно. Думает, вызвать ли кого или до утра протянет без обезбола. В другой палате – женщина, уложили ее вчера с подозрением на пищевую токсикоинфекцию, но это банальный токсикоз первого триместра беременности. Девочка, если не ошибаюсь… Дежурный анестезиолог играет в танки с рабочего компьютера. Недоволен тем, что интернет тупит. Эмоционально возбужден. Ну и…

Искра очень внимательно посмотрела прямо в глаза Вике:

– Вы сейчас пытаетесь уложить озвученную мной информацию у себя в сознании. Но Ваши мысли всё время возвращаются к одному нашему общему знакомому, который любит черничное мороженое и холодный чай с мятой.

Алексей пытался сдержать смех, но это у него плохо получалось. Он то кашлял, то икал, то всё вместе.

Виктория Сергеевна только и смогла из себя выдавить:

– Откуда Вы… ты знаешь… Так заметно?

Искра прищурилась:

– Заметно что именно? То, что ты, сама того не замечая, увлеклась моим братцем? Нет, ты очень хорошо держишься. Просто ты на секунду забыла, что я – тоже аномалия, как и мой брат. И данные о том, что и как я умею, есть в протоколах исследований. Всё хорошо, Вика. Не переживай. Мне удалось доказать, что я слышу именно голос того существа?

Вика стояла, опустив глаза в пол и разрумянившись, словно та самая боярыня с картины известного художника. Она тихо угукнула и поспешила прочь из палаты.

Когда дверь за ней закрылась, Алексей, кое-как успокоившись, хрипло сказал:

– Ты ее по стенке сейчас размазала. А о чем я думаю, скажешь?

Искра улыбнулась и ответила:

– А вот этого я не слышу с тех пор, как к вам тогда вернулась. Свет моей души. И этого не сможет услышать никто, даже Бризз или любое другое существо, которое может читать мысли. Это мой непреднамеренный подарок, который у тебя никто не отнимет, даже ты сам.

Алексей был, мягко говоря, удивлен. Она, которая всегда предвосхищала всё то, что он только намеревался сказать или сделать, теперь его не слышит… Он тихо выдохнул:

– И что это значит?

– Это значит, Леша, что ты – для меня загадка. И это хорошо. Так и должно быть.

Алексей подумал пару секунд и встал, кряхтя, как старый дед:

– Ладно, потом обсудим. Тебе нужно отдохнуть… А мне – в камеру… Постарайся уснуть, Искра. Я пошел…

Искра молча кивнула и проводила его взглядом. Алексей доковылял до своей палаты, разбудив при этом половину отделения, и, дойдя до кровати, просто завалился в нее.

Он прекрасно понимал, что разборки только начинаются. Что Искру и его затаскают на допросы. Но с него – взятки гладки, а вот Искра явно может поставить в тупик всех следователей разом. Что за дрянь напала на них в НИИ, которая, судя по всему, работает на смазке, как велосипед? И почему Искра ее слышит, а его – нет? Почему именно он? Надо бы еще до Руслана и Спирита Бризза докопаться – какого такого хрена лысого они ему ничего не говорили? А Искра сама знает? Судя по всему – тоже в неведении, так же, как и он сам. Голова кругом от ситуации…

Дверь тихо щёлкнула, забирая с собой шум его шагов и скрип костыля. Тишина в палате стала иной – не мирной, а натянутой, как тетива.

Искра откинулась на подушку, закрыв глаза, но не для сна.

Внутри всё ещё оставался гул. Не крик – он замолк, оставив лишь послевкусие боли, обиды, гнева и отчаяния с болью. Искра старательно «воскресила» в памяти этот пронизывающий звук и снова прислушалась к нему. И она услышала обрывки фраз, которые не могла разобрать ранее:

– …"Ядро" контролируемо на 50%… усиление на 60%…

– …что вы делаете со мной… Ахх… прекратите…

– …исправьте связку, проверьте соединение немедленно…

– …где моя мама…

Последняя фраза резанула по ушам и по сердцу. Ребенок, лет 5 от силы… Искра начала злиться, но резкий писк какого-то аппарата заставил ее взять себя в руки.