Тень Элларии

Глава 28. Виолетта

Я уже несколько суток не находиласебе места. Держала лицо перед придворными, улыбалась в нужные моменты,отвечала спокойно и размеренно, нокаждое движение стоило колоссальных усилий. Я постоянно нервничала, ожидаяудара. Корнелиусая избегала изо всех сил — невызывающе, а тихо и осторожно, сводя всё общение кминимуму.Каждый разговор с нелюбимым мужем высасывал силыи напоминал о навязанной роли, которая с каждым днём душила всё сильнее.

Ноа где-то здесь.

Эта мысль одновременно облегчаладыхание и заставляла всёсжиматься. Он сказал, что мы ещё увидимся. И я ждала. Ждала чересчур явно и остро. Часы тянулись бесконечно, а ночамибыло невозможно спать. Я ловила себя на том, что прислушиваюсь к каждому шорохуза окном, к каждому далёкому звуку,пытаясь отличить его шаги от сотен других.

Яметалась между страхом перед его намерениями и неистовым желанием помочь ему.Кто он теперь? В его жилах течёт кровь Ланкастеров, он — часть той самойсистемы, которую я ненавижу, и одновременно её главная жертва. Мне хотелосьзащитить его, узнать правду о том, что с ним случилось, и в то же время яопасалась того мрака, который он принёс с собой.

Вочередной раз я закуталась в одеяло, обложившись подушками в мрачной, безжизненной комнате, и попыталасьзаставить себя отдохнуть. Но навязчивые мысли не отпускали.

Тихий стук заставил меня резко вынырнуть из-под одеяла. Язамерла, дыхание перехватило.Лунный свет в окне перекрывалсилуэт, и мне не нужно было гадать, чей он. Я вскочила с постели и поспешила кокну, распахивая его настежь. Ноа улыбнулся мне. Его внимательный взглядзелёных глаз задержался на мне, и я поймала себя на том, что дышу чаще. Он былздесь. Настоящий. Не сон и не воспоминание.

Вместе с этим пришло странное, пугающееоблегчение. Всё это время,не только эти дни, я держалась на одном лишь ожидании.

— Собирайся, — сказал он тихо. —Хочу прогуляться с тобой.

По коже пробежали мурашки от одногоего голоса. Я не сразу заметила странность:он не опирается на оконную раму, а его поза слишком расслабленная длятретьего этажа. Яперегнулась через подоконник, чтобы посмотреть вниз. Под его ногами не было ни выступов,ни камня —лишь слабая, едва заметная дымка.Воздух сгустился и удерживал его.

— Как?.. — вырвалось у меня шёпотом.

Ноа негромко рассмеялся и легко селна подоконник рядом со мной. Магиятут же рассеялась, будто её никогдаи не существовало.

— Давай, — поторопил он. — Не стой.

Я кивнула и поспешила к шкафу,чувствуя, как меня окутывает давно забытая радость. В платье будет холодно и неудобно,поэтому я быстро натянула брюки и простую блузку. Всё это время я чувствовалаего спокойный, тёплый взгляд. Он не торопил, не комментировал, просто ждал.

Когда я вернулась, Ноа протянул мне руку. Я приняла её без колебаний.

— Только не смотри вниз, — сказал онс усмешкой и обхватил меня за талию, одним движением перекидывая черезподоконник.

Я успела лишь пискнуть и вцепиться внего, но вместо паденияощутила под ногами странную мягкость, будто ступила на плотную вату.

— Только не урони… — выдохнула я, хихикая от нервов.

— Не волнуйся.

Он повёл меня вниз по невидимым ступеням, и вскоре я уже стоялана земле за пределами дворцовойограды.Мир сразу стал другим: более живым,без давящего сумбура. Рядом с ним, несмотря на все его секреты, я впервые загоды чувствовала себя в безопасности.

— Как ты? — спросил Ноа, внимательно глядя на меня.

Я посмотрела на него и, несдержавшись, шагнула ближе, крепко обняв. Сталолегче, я наконец смогла выдохнуть.

— Я-то в порядке, — ответила я тихо,отстраняясь. И только тогда заметила, что он выглядит усталым и болезненно бледным. — А ты?

— Некоторые фокусы жрут много сил, —усмехнулся он. — Зато эффектно.

Он потянул меня за руку в сторонугорода, и я бездумно подчинилась.

— Ноа… — я замялась, вдруг осознавпроисходящее. — Меня же узнают.

Он остановился и посмотрел на меня слёгким удивлением.

— Ты так уверена?

Я оглядела себя и только тогдазаметила, что мои светлые волосы, падавшие на плечи, стали чёрными как ночь.Вопросов больше не возникло. Я просто кивнула, принимая это как данность.

Мы направились вглубь города.

— Я хочу знать о твоей жизни, —сказал он. — Чем ты занималась всё это время? И до того?

— Моя жизнь скучна, — ответила япосле паузы. — Чаепития, сплетни, иногда крокет или карты.

— А образование? — уточнил он. — Чемты живёшь сейчас?

— Его мне дали давно, — пожала я плечами.— Музыка, искусство, манеры. Я ведь не мужчина, чтобы учиться политике всерьёз.Да и роль мне изначально готовили… попроще.

Сказав это, я вдруг почувствовалараздражение. Не на него, а на саму мысль, долго казавшуюся мне нормальной. Глядя на Ноа, я понимала, как много у меня отняли,заперев в золотой клетке. Он задумался, ведя меня узкими улочками. Япоймала себяна том, что мне важно, как он слушает: не перебивая, не оценивая, а действительно слыша.

Вскоре он открыл передо мной дверьпаба. Я знала это место —одно из тех, что располагались недалеко от дворца. Но сейчас меня удивлялодругое: на меня никто не обращал внимания. Моя маскировка работала безупречно.

В зале было шумно и тесно. Запах хмеля, дыма и горячей еды смешивался сгромким смехом. За столами сидели рабочие, отставные солдаты, молодёжь; кто-то спорил, кто-то пел, кто-тоуже едва держался на ногах. На этом фонемоя дворцовая реальность вдругпоказалась искусственной и хрупкой.

Ноа сразу направился к единственномусвободному столику в углу и отодвинул для меня стул. Я села, он устроилсярядом. К нам тут жеподошла кельнерша.

— Тёмный эль и что-нибудь горячее, —сказал Ноа, даже не заглядывая в меню.

— Мне то же самое.

— Сейчас будет, — улыбнулась девушкаи ушла.

— Тут так кипит жизнь… — негромкопроизнёс Ноа, осматриваясь вокруг.

Я улыбнулась, наблюдая за ним. Мнебыло непривычно из-за того, что я ненадолго выпала из собственнойроли. Он снова взглянул наменя, поймал мою руку под столом и сжал.

— С тобой всё вокруг сновастановится красочным, — сказал он. — Как раньше.

От этих слов по коже разлилась мягкая волна. Это было опасное ощущение — такое, от которого хочется сделать шаг вперёд, зная, чтопод ногами может не оказаться почвы. Я прекраснопонимала, что именно он во мнепробуждает, и это пугало.Я уже научилась жить иначе: сдержанно и осторожно, считая каждый лишний вдох возможным оружием противменя. И разучилась жить чувствами.

— Ноа… — я вздохнула, чувствуя, какпальцы под столом непроизвольно сжимаются. Нужно было сказать это сейчас, иначе я окончательно потеряю связь с реальностью.— Нам всё же стоит поговорить.

— О чём? — он заглянул мне прямо вглаза. В этом взгляде не было ни нетерпения,ни раздражения. Только настоящее и редкое внимание.

— У меня есть обязательства, —сказала я медленно. — Как у принцессы. Как у жены.

Слова прозвучали тяжелее, чем яожидала. Я почувствовала, как они ложатся между намихолодной плитой. Это была правда, от которой я устала, но она всё равнооставалась частью меня.

— Ну и? — отозвался он, без давления и попытки упроститьсказанное.

Именноэто сбило меня с толку сильнее всего.

— Тебя это не смущает? — выдохнулая. — Быть… временным?

Ужасное слово. Оно было унизительным,несправедливым, но именно так всё выглядело со стороны. Так меня учили думать.

— Смущает. — ответил он сразу, безколебаний. — Но твой выбор важнее моего желания.

Я замерла. Потому что я так редко слышалаподобное. Обычно мой «выбор» всегда был иллюзией, красиво оформленнойобязанностью.

— Боюсь, выбора у меня почти нет, —призналась я тише. — Как бы ни переплетались интриги при дворе. И как бы я нибыла связана с тобой и твоими тайнами.

Я говорила это не как оправдание, акак констатацию. Как человек, который слишком долго учился выживать в заданныхрамках.

— Я могу убить Корнелиуса, — сказалон вдруг. — Станешь вдовой.

Я резко подняла голову.

— Что?! — ошарашенно вырвалось уменя. Сердце пропустилоудар, а затем забилось в горле от внезапного, дикого ужаса.

Он усмехнулся.

— Шучу. — Затем его голос сталсерьёзнее. — Лучше я увезу тебя отсюда.

— И куда? — растерялась я. — Менябудут искать.

Ноа как-то переменился на глазах:занервничал, заметался. Я не видела его таким прежде. Он не справляется с собственными эмоциями?

— Куда угодно, — сказал он, и в этом«куда угодно» было больше отчаяния, чем уверенности. — Я смогу нас скрыть.

— И… когда? — осторожно спросила я.

— Когда скажешь.

Ондействительно был готов бросить всё ради меня? А я… я колебалась, разрываясьмежду ужасом перед неизвестностью и тошнотой от дворцовых стен.

— Ноа… Это слишком поспешно… —прошептала я, чувствуя, как мир вокруг будто наклоняется, теряя привычноеравновесие.

— Послушай… — возразил он серьёзно,даже резко. — Я не знал раньше, но при дворе может быть опаснее, чем где-либо. Это вовсе не поспешное решение.

Ясмотрела на него, и мысли сталкивались друг с другом, не давая ни однойоформиться до конца. Обязанности. Корона. Корнелиус. Матушка. Советники. Всёэто тянуло ко дну чугунными гирями. Но взгляд Ноа… в нём была жизнь, которой ябыла лишена два долгих года.

— Я люблю тебя, — вырвалось у меняпрежде, чем я успела испугаться собственных слов.

Сказав это, я переступила черту.Назад пути уже не было. Онподнёс мою руку к лицу, коснулся губами пальцев, и от этого простого жеста покоже побежали мурашки.

— Тогда будь со мной.

Я кивнула, чувствуя, как наконецоформляется решение. Не импульсивное и не истеричное, а выстраданное. То,к которому я шла дольше, чем сама осознавала.

— Тогда я соберусь и мы уедем, — кивнула я уже увереннее. — Я больше не хочу быть пешкой.

Он улыбнулся — впервые за этот вечерпо-настоящему, свободно, будто тяжесть, которую он нёс, пусть ненадолго, ноотступила.

— Договорились. Но эту ночь проведёмспокойно.

Кельнерша принесла напитки, и шумпаба вернулся, напомнив, что мир всё ещё существует вокруг нас. Мы поднялибокалы.

— За нас? — улыбнулась я.

— За нас.

Мы чокнулись, негромко на фоне общего гула, инесколько секунд просто сидели, глядя друг на друга поверх бокалов. Я ощущала, как принятое решениемедленно оседает всё ниже,переставая быть острым. Это было не облегчение и не эйфория, а страннаяясность. Утро всё равно наступит, что бы я не чувствовала.

Я смотрела на Ноа и пыталасьпримирить в голове всё сразу: дворец, корону, ложь, бегство, дорогу и его— живого, настоящего, сидящего рядом.

Мы дождались еды. Запах горячегохлеба, мяса и специй неожиданно приземлил.Я поймала себя на том, что голодна, а это признак того, что я наконец-топерестала жить исключительно в голове.

Ноа придвинулся ближе, легкоприобнял меня за плечи, и этот жест был таким простым... Не демонстративная страсть, ачто-то гораздо более интимное, молчаливое «я рядом».

— Куда бы ты хотела поехать в первуюочередь? К морю? — спросил он негромко, словно не хотел спугнуть это хрупкоесостояние.

— Да. Было бы здорово. Я не видела его двалета.

Я вдруг ясно представила солёныйвоздух, шум волн, горизонт без стен и решёток. Представила себя без корсета,без титула, без обязанности быть «правильной».

— Хорошо, — кивнул он просто, будтоэто решение не требовало долгих обсуждений.

Мы принялись за трапезу, неотстраняясь друг от друга. Это странное умиротворение расслабляло. И именно вэтой тишине Ноавдруг заговорил снова.

— Как думаешь, что-то выйдет изэтого? — спросил он, не глядя на меня, рассматривая еду в тарелке так, будтоискал там ответ.

— О чем именно ты говоришь? —уточнила я.

— О нас. О будущем, — ответил онпосле короткой паузы. — Не забывай, что я… бездушен. Я знаю только, что хочубыть рядом.

— Если бы ты был бездушен, — сказалая медленно, подбирая слова, — ты бы не хотел быть рядом. Тебе было бы всёравно.

И правда, сама идея отсутствия душидо сих пор не укладывалась у меня в голове. Это прошло мимо моих ушей. Она звучала дико и кощунственно. Душа — это ведь иесть человек: егоболь, его привязанности, его страхи и радости. Я смотрела на Ноа, на то, как онхмурится, как живо реагирует, как заботливо держит мою руку, и не могласовместить это с его словами. Да и рядом с ним я ощущала жизнь. Да, он колдовал. Да, он делалневозможное. Я никогда не видела подобного ни при дворе, ни за его пределами. Ивсё же… разве магия отменяет человечность? Или, наоборот, подчёркивает её?

— Я ведь говорю буквально. Ты мне неверишь? — он поднял брови, глядя на меня с искренним недоумением.

— Не могу поверить, — честноответила я, вздохнув. — Люди без души… если душа — это и есть человек… не могутбыть такими.

— Какими? — тихо спросил он.

— Тёплыми.

Он усмехнулся.

— А ты так много бездушных встречала?

Я невольно улыбнулась в ответ ипокачала головой.

— Думаю, мне нужно… увидеть миртвоими глазами, — призналась я. — Иногда твоя реальность кажется фантазией. Хотя я и понимаю, что ты не обманываешь меня.

Он задумался, проваливаясь в собственные мысли. Его взгляд стал расфокусированным,плечи чуть напряглись. Я даже побоялась его беспокоить, настолько он выгляделпотерянным —будто искал слова, которых сам никогда раньше не произносил.

— Я думаю… — наконец неувереннопроговорил он, — я «тёплый», потому что твоей души хватает и на меня.

К горлу подступил ком. Мне хотелось закричать, доказатьему, что это не так. Но вместо слов я лишь мягко улыбнулась и потянулась ближе,касаясь губами его щеки.

— Ты ошибаешься, Ноа. Я чувствую тебя.

Мы вышли из паба поздно, когда ночьокончательно вступила в свои права. Город жил своей жизнью: кто-то смеялся,кто-то ругался, кто-то пел. В этом хаосе я впервые за долгое время чувствовала себя ненаблюдателем, а частью потока. Мы гуляли почти до рассвета, без цели, познакомым и незнакомым улочкам, иногда останавливаясь, иногда просто идя молча и держась за руки. Я рассказывала емуо мелочах, о которых никогда никому не говорила, а он слушал. В какой-то моментмне показалось, что именно так и должна выглядеть нормальная жизнь.

Когда он вернул меня к дворцу, небоуже начинало светлеть. Мы остановились у знакомого окна, и на мгновение мнестало невыносимо жаль, что ночь закончилась.

— Я зайду позже, — тихо сказал он,словно это было само собой разумеющимся.

И только когдя я оказалась в своихпокоях, я поняла, что улыбаюсь. И впервые за долгое время эта улыбка не быламаской.

Глава 29. Ноа

Я не спал.

Город подо мной глухо и тяжелодышал, с редкими всплесками ночных голосов и шагов, но всё это проходило мимо.Я сидел в тени на крыше, прислонившись спиной к холодному камню, и прокручивалв голове одно и то же по кругу, веря, что найдуответ, которого у меня не было.

Побег.

На самом деле это не романтическийжест и не красивая сцена из баллад, а грязная, опасная, выматывающая операция. Одна ошибка — и Виолетта станет рычагомдавления. Или хуже. Яслишком поздно начал думать об этом всерьёз.

В моменте всё выглядело проще: онасо мной, я справлюсь. Я умею скрываться, стирать следы, уходить так, что ищейки теряют след. Я выживал в лесах, в горах, средитварей, которые разрывали людей пополам за лишний вздох. Но всё это — про меня. Проодиночку. Про того, кого не ищут всерьёз, потому что считают мёртвым.

А Виолетта — другое. Принцесса. Жена наследника. Символ.Лицо, к которому привыкли. Потеря, которую нельзя списать на случайность.

Я стиснул зубы и провёл рукой полицу, чувствуя, как медленно поднимается раздражение. Не злость, а тяжёлое,вязкое осознание собственной самоуверенности, вызванной порывом эмоций.

Король…

Я до сих пор не имелпонятия, на что он способен. И это пугало куда сильнее, чемоткрытая жестокость. Оносторожен. Холоден. Он не бьёт сразу, он ждёт, выбирая идеальный момент. И именно поэтому я не верил, чтоон ничего не сделает. Не Виолетте, конечно. Он может быть ласковым, терпеливым, даже заботливым, дотех пор, пока это выгодно, я знаю это на собственной шкуре. Но если онаисчезнет… если уйдёт не по его сценарию…

Я выдохнул сквозь зубы. Я недооценивал его. Думал, что вижу всю картину, потомучто заглянул под поверхность. Но я не имел понятияо сущности, о силе вмешательства. Я не предполагал, насколько далеко он зашёл всвоих играх с иным миром. Всё, что он творит в Элларии, кажется теперьмелочами.

Я опустил взгляд на свои ладони. Мощь во мне была. Я чувствовал её постоянно… Плотную, горячую,переполняющую, как река после ливней. Иногда казалось, что её слишкоммного, что тело — лишьвременная оболочка, которая может не выдержать. Я приручал демонов, связывался с тем, что другие боялисьдаже называть. Я мог стирать память, ломать связи, рвать души, управлятьпотоками.

Но хватит ли этого, чтобы убитькороля? Того,кем он стал?

Этого я тоже не знал. И впервые за долгое времянеопределённость не злила, она пугала.Потому что раньше, когда я шёл на риск, я ставил на кон только себя.

Я закрыл глаза и на мгновениепозволил себе слабость. Представил, как всё могло бы быть иначе: мы уходимтихо, без следов и без погони. Море. Дороги. Простая жизнь, где не нужнооглядываться каждые пять шагов. Где я не думаю о мести, о долгах крови, отронах.

Усмехнулся. Глупо. Поздно для «иначе», даже если она будет рядом.

И, кажется, вопрос был не в том,стоит ли откладывать месть. Вопрос был в том, смогу ли я позволить себе её сейчас.Пока никто не знает, что я жив. Пока король уверен, что прошлое похоронено.Пока у меня есть преимущество тени.

Или мне стоит отложить всё и простобыть рядом с ней, сколько смогу, как и обещал?

Я знал ответ. И от этого становилосьтолько тяжелее.

Я поднялся, и посмотрел в сторонудворца. Где-то там, за камнем и светом, спала она. Или пыталась уснуть.

Побег нужно планировать сейчас.Маршруты, отвлекающие манёвры, ложные следы, точки, где можно будет исчезнутьокончательно. И параллельно готовиться к худшему. К тому дню, когда мневсё-таки придётся посмотреть отцу в глаза и понять, достаточно ли во мне силы,чтобы закончить начатое им.

На следующий день я оставил ейзаписку, снова обследовал дворец и сделал себе пометки, чтобы позже ничего не забыть. Короткая, неровная строчка: «Будьготова послезавтра около 20:00».

Я явился вовремя. Как и в прошлую встречу, тихо постучал в окно. Виолеттаоткрыла сразу же.

— Ну привет, — я улыбнулся,опустившись на подоконник и окинув её взглядом.

Она была одета просто… Очень просто для дворца и удивительнопродуманно для бегства. Тёмная юбка,плотная блузка, плащ без гербов и украшений. Волосы туго собраны на затылке, ниодной выбившейся пряди. Взгляд — тревожный, но уверенный. Она не колебалась.

— Привет, — она подошла ближе икратко чмокнула меня в губы.

Я ощутил,как всё естество отзывается, будто душа, если она у меня всё-таки была, на секунду встрепенулась.

— Готова?

Виолетта развернулась, подхватила спостели небольшую сумку и вернулась ко мне. Скромную. Слишком скромную для принцессы. Молодец.

— Готова.

Я забрал у неё вещи, машинально проверив вес, и поймалза талию, перетаскивая через подоконник. Она рефлекторно вцепилась в мой плащ. Мы спустились за территорию дворцатихо как тень. В кустах, где я оставил всё заранее, я быстро накинул свою сумку через плечо, проверил амулеты,и мы двинулись прочь, не оглядываясь.

Вскоре я замедлил шаг и крепче сжал её ладонь,одновременно растекаясь энергией по её телу. Этостоило мне резкой вспышки боли в висках, но её кожа стала смуглее, волосы и бровипотемнели до чёрного, черты лица чуть смягчились, стёрлись знакомые линии.

И только когда дворцовые огниостались позади, я почувствовал, как тело отзывается болью. Сначала лёгкое головокружение. Потомзнакомое давление под рёбрами, будто кто-то сжимает легкие. Держать себя в воздухе — одно. Держать двоих, да ещё имаскировать, переписывать внешность, гасить след — совсем другое. Я долго шёлна чистой силе, не давая себе отдыха.

— Ты как? — спросил я, оглянувшись.

— Порядок, — коротко ответила она, ия понял, что вопрос был скорее для меня, чем для неё.

— Не боишься?

Она посмотрела на меня, внимательно,подбирая слова.

— С тобой мне ничего не страшно.

Я усмехнулся, но что-то укололо.

— Ну, с какой-то сторонынеизвестность — это весело, — пробормотал я. — Никогда не знаешь, что увидишьза поворотом.

Вокзал встретил нас шумом и светом.А для неё он былпочти чудом. Я видел, как Виолетта замедлилась, восторженно оглядываясь:железные конструкции, пар, люди, фонари, отражающиеся в отполированном металле.Всё это было новым, живым, не дворцовым. Она явно здесь не бывала.

Я быстро отдал жетоны проводнику, незадерживаясь ни на секунду, и потянул её за собой на платформу, где уже тяжелодышал поезд. Машина была грубая, массивная, ещё не доведённая до изящества, нов этом была своя сила —мир только начинал двигаться быстрее.

Мы зашли в вагон. В нём пахло углём, маслом и свежейдревесиной. Сиденья простые, жёсткие, окна большие, чуть мутные. Люди —рабочие, торговцы, несколько семей. Никакой гвардии. Никто не смотрел на неё так,как смотрели во дворце.

— Ищи свободные места, — негромкосказал я, скользя взглядом по вагону.

Она нашла их первой. Мы сели, я убрал сумки под кресла, откинулся на спинку и только тогдапозволил себе выдохнуть. Виолетта сразу прижалась ко мне, обвила мою руку,будто боялась, что я исчезну, если отпустит. Я не возражал.

Только теперь я заметил украшения. Вызывающе яркие для беглецов. Я молча начал снимать с неёбраслеты, лишнюю заколку, перстни и убирать в карман плаща.

— Ты опять крадёшь у меня украшения?— рассмеялась она тихо.

Я провёл пальцем по её обручальномукольцу. Вспыхнула незваная ярость.

— Нет, — ответил я спокойно. —Прячу. Иначе украдёт кто-нибудь другой.

Я снял кольцо с её пальца и, недавая себе передумать, потянулся к окну и выбросил его в открытую форточку.Металл звякнул и исчез в темноте.

— Зачем?! — Она ахнула. — Его можно было продать!

— Не обеднеем, — отрезал я.

Поезд дёрнулся, медленно тронулся сместа. Колёса заскрипели, затем ритм выровнялся. Я смотрел, как огни столицы остаютсяпозади, и наконецза долгое время не чувствовал, чтоза мной тянется цепь.

Путь был положен к западномупобережью. Оно было ближе, чем Лиорен, где мы когда-то с Виолеттой встретилисьвпервые, и, что важнее, дальше от Кайрэна. Если уж бежать, то бежать туда, гдене слышно грохота войны. Судьба Кайрэна оставалась туманной. Я не догадывался, на что король пойдёт дальше,и предпочитал, чтобымежду нами и его амбициямибыло как можно больше миль.

— Приехали, лапушонок, — негромкосказал я, осторожно потрепав Виолетту за плечо.

Путь занял часов пятнадцать. К моему удивлению, почти всё этовремя она проспала, лишь иногда неловко меняя позу на жёстком сиденье. Я жепроваливался в небытие лишь урывками: тело отдыхало, но разум отказывался отпускать контроль.

Виолетта нехотя приоткрыла глаза, апотом резко выпрямилась, прижимаясь к окну. В её взгляде мелькнуло детскоевосхищение. Я поймал себя на мысли, что скоросмогу снять с неё иллюзию. Здесь её неузнают. Не сейчас. А когда в столице поднимется шум, мы уже будем по другуюсторону границы.

Мы сошли на перрон, и влажный воздухтут же ударил в лицо. Он был плотным, солёным, насыщенным запахом водорослей,рыбы и камня. Море былоблизко. Его невидно, но оно было ощутимо,будто дышало где-то за кварталами. Яподхватил вещи, и мы вышли на улицу.

Виолетта молчала, но улыбка несходила с её лица. Она смотрела по сторонам, жадно и внимательно впитывая всё разом: незнакомые вывески, чужие лица, узкие улицы, шумпортовых кварталов.

— Нужно найти гостиницу.

— Угу, — отозвалась она легко.

Город Марвель оказался гораздобольше и шумнее Лиорена. Порт было слышно даже с вокзала: скрипели краны,перекликались грузчики, чайки орали так, будто делили между собой весь мир.Каменные дома тянулись вверх, а между ними струилась настоящая, грубая жизнь.

Я остановился в переулке, вдохнулглубже и осторожно снял колдовство. Иллюзия стекла с Виолетты, как тёплая вода:волосы вновь стали светлыми, кожа — привычно бледной, черты теми самыми, которые я помнил и долго видел лишь в воспоминаниях. Меня накрылаволна усталости.

— Всё, — пробормотал я. — Здесьможно.

Она коснулась пряди волос, словнопроверяя реальность, и тихо рассмеялась. Этот звук стоил мне половины сил, потраченных запоследние дни.

Гостиницу мы нашли быстро. Нероскошную, но чистую, с потёртыми ступенями и запахом свежего хлеба из кухни.Хозяин не задавал лишних вопросов, лишь бросил на нас беглый взгляд, назвалцену и выдал ключ.

Комната оказалась небольшой, с однимокном, выходящим на внутренний двор, и широкой кроватью, видавшей лучшиевремена.