Закон крови

Ломбарди – их успокоительное. Моё имя – их приговор.

В комнате стало тихо.

– Они знают, – продолжил я, – что если Ломбарди оступится, если Запад вздумает вспомнить старые флаги…

–Я не буду оставлять никого в живых, больше у них не будет такой возможности.

Сантино медленно кивнул.

– Значит, Запад под Витторе. Просто ещё не привык к этому.

Я сжал пальцы.

– Привыкнут.

Я посмотрел снова на карту.

Юг – мой по праву крови.

Запад – мой по праву силы.

И если кто-то ещё сомневается, я напомню.

Очень наглядно.

Валерио, словно почувствовав момент сказал. —Я прикажу, чтобы охрану дома усилили. Этот таракан попытается обезвредить тебя в тот момент, когда ты будешь уязвим больше всего.

–Почему мы просто не можем убить его? Если этот хрен уйдет к предкам, уверен, что все скажут нам спасибо. ―Сантино всегда рвётся в бой без тактики и не размышляет логически.

–Потому что Даниэль не будет действовать так опрометчиво. ―Валерио потёр переносицу и глубоко вздохнул. ―Нельзя отрубить одну голову гидре, на ее месте сразу же вырастут другие. Если уничтожать всю их шайку, то делать это нужно громко, чтобы имя семьи Витторе боялись произнести те, кто хоть допускает малую часть того, что кто-то может бросить нам вызов.

В моей груди появилось чувство благодарности своим друзьям.

Они не сомневаются ни на секунду, это и их месть тоже.

Месть за семью своего друга. Месть за свои семьи, которые когда-либо подвергались нападениям таких тварей, как Моретти.

Я посмотрел на них и понял— я не один. Мы связаны клятвой.

“Ни закон, ни власть, ни страх не разорвут её. Если боль коснётся одного—месть станет делом всех. Пока бьётся хотя бы одно из наших сердец.”

Эта клятва данная каждому присутствующему в этой комнате больше, чем слова. Это то, что высечено в наших сердцах.

Поднявшись на второй этаж, я зашёл в кабинет, который теперь принадлежал мне. Но я не мог сесть в кресло отца.

Дом снова замолчал, будто выдохся вместе с моими людьми. Я налил себе виски, но не притронулся к стакану. Алкоголь сейчас был лишним – он ослабляет контроль, а контроль был единственным, что двигало меня сейчас.

Я вспомнил ту ночь, которая отняла у меня отца.

Она была слишком тихой.

Та тишина, которая не успокаивает —она давит. Словно напоминает тебе о том, чтобы ты не расслаблялся слишком рано.

…

Вернувшись домой после деловой встречи, мне доложили, что Рикардо Моретти был у нас в доме час назад.

Я зашёл в кабинет и увидел отца, сидящего прямо передо мной.

В его руке была сигара, она тлела медленно, пепел давно нужно было стряхнуть, но он не двигался.

Запах кожи, дерева и старого табака всё ещё хранил его присутствие.

Отец сидел в кресле у окна.

Не лежал.

Не падал.

Сидел – как всегда.

Я вошёл, когда всё уже было почти закончено.

Я понял это сразу – по тишине.

– Отец? – позвал я.

Он повернул голову медленно. Слишком медленно для человека, который всегда двигался точно. Его взгляд был ясным, но в нём было что-то чужое. Не страх. Скорее – недоумение.

– Странно… – сказал он тихо. – Сердце будто… не моё.

Я шагнул к нему. В этот момент его пальцы дрогнули, когда он пытался опереться на подлокотник. Не упал. Не застонал. Просто не смог.

– Врача, – сказал я охране. – Сейчас.

Он поднял руку, останавливая меня.

– Не суетись, – произнёс он спокойно. – Это пройдёт.

Я видел, как он борется. Не с болью – с собой. Дон не показывает слабость. Даже сыну.

Его дыхание стало неглубоким. Лицо побледнело, но осталось спокойным. Слишком спокойным.

Он посмотрел на меня – долго, внимательно.

– Запомни, – сказал он, и голос был ровным. – Дон… не тот, кого боятся. Дон – тот, за кого идут умирать.

Это были его последние слова.

Голова чуть склонилась вбок.

Как будто он просто задумался.

А потом сердце остановилось.

Без крика. Без судорог. Без прощания.

– Ты бы не ушёл так, – сказал я в пустоту. – Не ты.

Я вызвал доктора. Он видел ранения, видел казни, видел последствия пыток. Его руки не дрожали.

Мы остались вдвоем.

Я и доктор.

Он был с нашей семьёй больше двадцати лет. Он долго слушал сердце, осматривал тело отца.

Потом выпрямился.

– Инфаркт? – спросил я.

Он не ответил сразу.

– Симптомы нехарактерные, – сказал он наконец. – Слишком чисто.

Я поднял на него взгляд.

– Говори.

Доктор понизил голос.

– Я видел подобное раньше. Дважды. – Он замолчал, подбирая слова. – Это был яд. Кардиотоксин. Медленный. Почти неуловимый.

В комнате стало холодно.

– Он не чувствовал боли? – спросил я.

– Почти нет, – ответил врач. – Только слабость. Сбой ритма. Сознание сохраняется до конца.

Я сжал челюсть.

– Можно было спасти?

Доктор опустил глаза.

– Если бы мы знали заранее. – Пауза. – Но тот, кто это сделал, знал, что делает.

Я кивнул.

– В документах?

– Сердечная недостаточность, – спокойно сказал он. —

И тогда мысль оформилась – не как крик, а как приговор:

Его не победили. Его убрали…

…

Я посмотрел на кольцо отца на своей руке.

– Я отомщу как сын, – тихо сказал я. – и как Дон.

Рикардо Моретти. – Его имя вращалось в голове, как лезвие. Я видел таких, как он. Слишком много раз. Мужчины, которые прячут кровь за фамильными гербами и называют это честью.

Он убил моего отца. Он правил, запугивая детей и женщин. Трус.

И тогда в моих мыслях появилась она.

Не сразу. Не как образ – как слабость.

Голубые глаза. Спина, выпрямленная вопреки страха. Тишина в её голосе, за которой скрывалась боль.

Я резко выдохнул и поставил стакан на стол.

– Нет, – сказал я вслух.

Это было не желание. Это была возможность.

Дочь. Единственное, что Рикардо считал по—настоящему своим. С помощью неё, он хочет укрепить себя.

Использовать её – логично. Холодно. Эффективно.

Через неё можно было дотянуться до него. Сломать его медленно. Заставить смотреть, как рушится всё, ради чего он убивал. Сорвать сделку с потенциальным женихом, было логично.

Он хотел укрепить своё положение используя дочь. Я не допущу этого. Я буду отрывать кусок за куском, пока он не поймет, что все козыри в его колоде закончились.

Я сжал челюсти.

Так делают доны. Так делают те, кто выигрывает войны.

Она – всего лишь инструмент.

Но в груди что-то сжалось. Неприятно. Неуместно. Я вспомнил, как она вздрогнула, когда старик потянулся к её руке.

Чёрт.

– Хватит, – процедил я. Мне не должно быть до неё дела. Она Моретти. Она – часть врага. Меня абсолютно не интересует дальнейшая участь его дочери.

Моя цель ясна. И я добьюсь того, чтобы она была исполнена.

Но если это так… Почему мысль о том, что кто-то другой возьмёт её, вызвала во мне глухую ярость?

Я отвернулся от окна. Это была не симпатия. Не интерес. Это была угроза моему расчёту.

А угрозы я устраняю.

– Ты не имеешь значения, Мирабель Моретти, – холодно сказал я в пустоту. – Ни для меня. Ни для этой войны.

Твоя судьба уже решена, ты лишь способ отнять у Рикардо возможность породниться с семьями Синдиката. Связь. Давление. Линия, по которой я могу добраться до него быстрее.

Я произнёс это без презрения. Без жалости. Просто как факт.

Но имя прозвучало слишком тихо, слишком осторожно. И это злило сильнее всего.

Её взгляд… Она не старалась понравиться мне, не пыталась привлечь к себе внимание. Я видел много девушек, я спал со многими, но они всегда были безразличны мне. —Да, чёрт, она заинтересовала меня больше, чем следовало, – признался я себе в этом.

3 ГЛАВА

МИРАБЕЛЬ

Я проснулась уже за полночь. Проводив своих подруг и их семьи, я зашла на кухню, сделала себе чай и не заметила, как провалилась в глубокий сон.

Все гости уже разошлись, и в доме повисла гнетущая тишина.

Лишь тиканье часов, которые висели на стене, звучало в этих стенах.

Они как будто говорили –Мирабель, торопись, твоё время на подходе.

Дедушка любил эти часы, он всегда говорил мне, что время самая дорогая вещь в мире. Их золотая оправа тускло поблескивала от света люстры и свечей.

Бабушка говорила, что эти часы волшебные: если подойти к ним ближе, можно услышать голоса тех, кого забрало время

Когда я была маленькой, то могла часами сидеть возле них в надежде услышать их голоса, но они молчали.

Я поднялась в свою комнату, она находилась в правом крыле дома, из окон которой открывался чудесный вид на сад.

Закрыв за собой дверь, я скинула со своих ног неудобную обувь, расстегнула платье, и оно упало к моим ногам. Приятная прохлада прошлась по моей коже.

Но это не сравнится с тем ощущением, которое я испытала сегодня на встрече с таинственным гостем.

Может, теории Эммы из психологических статей правы? “Жертва всегда видит своего карателя”

Я никогда не видела таких мужчин. Отец был трусом, и не подпускал близко к себе таких людей. Его окружение промышляло лишь тихими, коварными методами устранения соперников.

Отец никогда не бросает вызов тому, кто способен на него ответить.

Я знаю, он очень хитёр… Он может улыбаться, но в своей голове постоянно просчитывает, выгодно ли ему это или нет.

Человек, который отобрал власть, никогда не сможет построить её с нуля. Поэтому единственное, что для него дорого ―это его кожаное кресло, сидя в котором он отдаёт приказы.

Приняв душ, я легла в свою постель. Этот день прошёл так быстро, и неизвестность о моей будущей судьбе камнем легла на мою грудь.

Будильник на столике уже оповещал о начале нового дня.

Прислуга уже убрала дом после вчерашнего приёма, и мраморный пол снова стал переливаться от солнечных лучей, попавших в окна.

–Сеньора, отец просил вас зайти к нему в кабинет, как вы проснётесь. – Это что—то новое. Раньше он не ждал, когда я проснусь, он мог поднять меня из постели в любое время, если я ему понадоблюсь.

–Спасибо, Мари. –Я развернулась в сторону левой части дома и направилась в кабинет отца, дорога к нему была мрачной: тяжелые шторы давили и забирали весь свет.

Мелкие частички пыли смеялись над хозяином дома, давая ему понять, что как сильно ты бы ни наводил уборку, пыль найдет место, чтобы проникнуть в легкие, словно яд, оседающий на них.

Скрипучая дверь открылась, и передо мной сидел отец, сидящий как всегда в своем кожаном кресле за столом из тёмного дерева.

–Отец, ты хотел поговорить?

–Мирабель, скажи мне, тебе интересно узнать, как прошёл вчерашний вечер? —Я знаю, как он прошёл: они обсуждали, какие набеги совершить на беззащитные предприятия, кого подставить следующим, кто может потревожить их покой, и, конечно обсудили молодые тела девушек, представленных на этом вечере.

–Отец, скажи прямо, зачем ты позвал меня? Я хотела пойти в мастерскую и закончить картину.

–Хорошо, девочка, я скажу прямо. Я решил твою судьбу. Твоим мужем станет Франческо Меутти. – Мое сердце остановилось. Мой приговор был озвучен без единого шанса на помилование.

Удавка обвилась вокруг моей шеи и начала душить меня.

Звон в ушах, подступающие слезы, каждая клетка моего тела сопротивлялась сказанному.

–Он не молод, но очень богат. Он подпишет соглашение на раздел своего имущества сразу же после брачной ночи. Мне нужно это соглашение, – продолжил он, будто объяснял очевидное. – И ты дашь мне его. Делай что хочешь, – он наконец поднял глаза, и в них не было ничего человеческого, – но, чтобы он остался доволен.

Мир поплыл. Брачной ночи…Слова ударили по мне, как пощёчина.

– Отец… – мой голос прозвучал чужим, тонким, надломленным. – Прошу… не делай этого. Пожалуйста. Не отдавай меня ему.

Я сделала шаг вперёд, потом ещё один, словно могла приблизиться и достучаться.

– Ты не можешь так со мной поступить, – слова срывались, застревали в горле. – Неужели ты… ты настолько меня ненавидишь, что готов отнять у меня право на счастье?

Глаза защипало. Я ненавидела себя за слёзы, но не могла их сдерживать. Всё внутри кричало, ломалось, рассыпалось.

Он усмехнулся.

– Счастье? – повторил он с презрением. – Ты всё ещё живёшь своими глупыми детскими сказками о принце на белом коне.

Он встал. Медленно. Его тень накрыла меня.

– Ты выйдешь за него, – отчеканил он. – И мне плевать, что ты чувствуешь. Ты – инструмент.

У меня подкосились ноги.

– Скажи спасибо, – добавил он тише, но от этого ещё страшнее, – что ему нравится твоя мордашка. Иначе я бы наградил тебя кулаком за эти истерики.

Я вздрогнула всем телом.

– Свадьба состоится через месяц, – сказал он уже снова ровным, деловым тоном. – Начинай готовиться.

Что-то внутри меня оборвалось.

Я не помню, как развернулась.

Не помню, как открыла дверь.

Я выбежала из кабинета, не дослушав, что он говорил мне вслед. Его голос тянулся за мной, как липкая паутина, но я больше не слышала слов.

Сердце грохотало так громко, что заглушало всё вокруг. Коридор плыл, стены сжимались, воздух стал тяжёлым, вязким. Мне хотелось исчезнуть. Испариться. Провалиться сквозь пол.

Не быть.

Я прижала ладонь к груди, пытаясь поймать дыхание.

Я не допущу этой свадьбы.

Я не позволю ему прикасаться ко мне.

Я не стану чьей-то сделкой.

Даже если ради этого мне придётся разрушить всё.

Я не слышу ничего, шум сердца заполнил всё вокруг. Мне нужно что—то сделать, я не допущу этой свадьбы, не позволю ему прикасаться к себе.

Забежав в свою спальню, я закрыла дверь на ключ. Зайдя в ванную комнату, я облокотилась у стены и прижалась к ней спиной. Камень был холодным, и этот холод проник сквозь платье, в кожу, в кости. Меня начало трясти. Не от холода – от осознания.

Брачная ночь.

Слово снова всплыло в голове, и меня затошнило. Я закрыла рот ладонью, сдерживая всхлип. Перед глазами вставал чужой мужчина, его руки, его дыхание, его вес – и я почувствовала, как внутри всё сжимается в болезненный узел.

Я не смогу.

Я не выдержу.

Дыхание сбилось. Воздуха стало мало, катастрофически мало. Я пыталась вдохнуть глубже, но грудь словно сдавило обручем. Сердце билось так быстро, что мне казалось – оно вырвется и упадёт на пол.

Меня начнёт трясти ещё сильнее.

– Нет… – прошептала я, сама не понимая, кому.

Руки онемели. Пальцы перестали слушаться. Я смотрела на них и не узнавала – будто они не мои. Всё тело реагировало быстрее мыслей: колени подкашивались, желудок сжимался от ужаса, в висках пульсировала боль.

Мне стало по‑настоящему страшно, когда я поняла, меня не спросят, за меня уже решили.

Я взяла с полки лезвие. Дрожащими руками я сделала то—что освободит мою душу навсегда.

Тёплая струйка потекла по моей руке, и я начала проваливаться в сон.

4 ГЛАВА

ДАНИЭЛЬ

–Братец, смотри, что передал курьер. Это приглашение на свадьбу, я так понимаю, можно начинать подготовку? – Улыбка брата уже начала трещать, когда он отдавал мне конверт.

На белой бумаге было написано:

“Семья Меутти и Моретти имеет честь пригласить вас на торжественное мероприятие, которое объединит Мирабель Моретти и Франческо Меутти узами вечной любви. Дата торжества-пятнадцатое июня.”

–Фредо, собирай всех. Мы приглашены на свадьбу. Преподнесём им подарок, от которого они не смогут отказаться.

Я налил себе щедрую порцию виски и залпом осушил бокал. Этот ублюдок отдаёт её в лапы старого хрена.

Франческо имел транспортную сеть, которая выручала Рикардо. Он платит немалый налог на поставку товара и захотел обойти их, отдав свою дочь на растерзание. ―Если она выйдет замуж за Франческо, – сказал я, – Рикардо получит то, чего добивается годами: легальный союз, кровь, фамилию, влияние. Он усилит свои позиции не оружием, а столами переговоров. И тогда война станет длиннее, грязнее, дороже.

Я сжал челюсть.

– Я не позволю ему этого.

Мой взгляд был ровным. Без злобы. Без эмоций. Это было важнее всего.

– Она – всего лишь способ. Способ закрыть ему дверь.

Способ лишить его будущего.

Способ добраться до него там, где он считает себя неуязвимым.

–Даниэль, какой план? – Валерио сразу же понял, что нам нужно создать грамотную тактику нападения.

–Мы не будем окрашивать эту свадьбу кровью невесты, нам хватит крови жениха.

–Сколько у нас времени на подготовку? –Сантино уже считал минуты до возможности воткнуть мой кинжал кому—нибудь в шею. ―Месяц.

–Даниэль, а что будет с девчонкой?

–Она должна остаться невредимой. Я позже решу, что с ней делать.

–Понял босс. Если пошла такая заварушка, мне нужно как следует набраться сил с близняшками. Встречи с ними меня бодрят лучше любой тренировки.

–Твой член, когда—нибудь отвалится.

– Да ладно тебе, Валерио, можешь присоединиться, если хочешь, девочки очень гостеприимные.

–Хах, наслаждайся, если конечно, они не оторвут его после того, как ты их бросил в баре. Мне нужно проверить готовность охраны.

Я улыбнулся, глядя на них.

–Хах, удачи парни, постарайтесь дожить до торжества. Женщина может быть опаснее самой страшной перестрелки. В моем сердце что—то щелкнуло, когда я подумал о Мирабель. Почему я не могу выбросить её из головы? Я должен думать о деле, о мести, о том, как разорвать эту свадьбу.

Всё логично: Франческо, Рикардо, контроль – всё это. Каждое движение должно быть рассчитано.

Я вспомнил её взгляд, словно она загнанный ягнёнок, который встретился с волком.

О том, как она встала передо мной, как будто не замечала остального мира.

Она была другой. Не такой, как остальные. Нет корысти, нет наглости. Чистая – и это раздражает.

И я злюсь на себя. Злюсь, что это заставляет меня терять концентрацию.

Каждый раз, когда я представляю, что она может оказаться в руках Франческо… Мои кулаки сжимаются.

И это ненормально. Это разрушает меня.

Я должен расторгнуть свадьбу.

Я должен разрушить планы Рикардо.

Я должен… остаться холодным.

Но я не могу.

Чувство собственничества, которое я давно не испытывал, оживает.

Я не хочу, чтобы кто-нибудь другой касался её, смотрел на неё, говорил с ней. И чем сильнее я пытался отрицать это, тем яснее становилось: я сделаю её своей, неважно каким путём.

Если я чего―то хочу, то я это получаю.

5 ГЛАВА

МИРАБЕЛЬ

Я не знаю, сколько времени просидела на холодном полу ванной.

Сознание то уходило, то возвращалось, словно море, накрывающее берег.

Когда я очнулась, первым, что я увидела, был белый потолок и заплаканное лицо Нины.

– Тише… тише, девочка моя, – её руки дрожали сильнее моих. – Ты жива. Ты со мной.

Я хотела сказать, что жива – это не то же самое, что свободна. Но голос не слушался.

В комнату вошёл он. Отец . Его лицо не выражало ни страха, ни вины. Только раздражение. – Ты хотела опозорить меня, – произнёс он спокойно. – Подобные выходки недопустимы.

Я смотрела на него и вдруг поняла: этот человек никогда не был моим отцом.

– Свадьба состоится, – продолжил он. – Через месяц.

И если ты ещё раз попытаешься лишить меня того, что принадлежит мне по праву – я найду способ сделать так, чтобы ты дожила до алтаря. Даже если тебе этого не захочется.

Он ушёл, оставив после себя холод, от которого не спасали даже одеяла.

Я закрыла глаза, представив, что это всё происходит не со мной.

До свадьбы осталось двадцать восемь дней. Стилисты кружили вокруг меня. Им пришлось подыскать платье длинными рукавами, чтобы никто не увидел шрам на моем запястье. Всё проходило как во сне.

Мне было все равно, какое платье они выберут для меня, какие будут туфли. Все это не имело значения. Меня готовят к тому, чтобы положить на закланье. Не все ли равно будущей жертве, в чем она будет встречать свою погибель?

Когда стилисты принесли мне на выбор нижнее белье, которое я буду обязана надеть в брачную ночь, меня вырвало прямо в мраморную раковину. Одна из девушек неловко отступила, другая извинилась, будто это была ее вина.

Они выбрали платье. Оно было пышным, россыпь кристаллов украшала корсет, глубокий вырез подчеркивал грудь, длинные рукава, которые прятали мои шрамы.

Платье кричало о том, что я не принадлежу себе, насмехалось надо мной. Я захотела снять его поскорее, чтобы не видеть себя в нём. Команда девушек ушла, оставив все выбранные для меня вещи в комнате.

Когда команда девушек ушла, оставив в комнате аккуратно разложенные вещи, дверь снова открылась – уже без стука.

– Мира… – тихо сказала Габриэлла.

За ней вошла Эмма. Обе остановились, увидев меня в этом платье.

Их лица изменились мгновенно.

– Боже… – прошептала Эмма. – Это… это они серьёзно?

Габриэлла подошла ближе, осторожно коснулась моего рукава, будто боялась, что я рассыплюсь.

– Ты не вещь, – сказала она резко. – Они не имеют права.

Я усмехнулась.

– В этом доме имеют, – ответила я.

Эмма сжала кулаки.

– Он старый, – выдохнула она с ненавистью. – Он мерзкий.

– Он предложил больше, – сказала я. – Этого оказалось достаточно.

Я сняла платье и случайно сорвала пластырь со своего запястья.

Эмма увидела мою руку и ее лицо сразу же побледнело.

– Мира… – её голос стал слишком тихим. – Это что?

Габриэлла первая схватила меня за запястье.

– Ты с ума сошла?! – резко. Слишком резко, потому что за злостью стоял страх.

Эмма всхлипнула сразу, как будто внутри что—то оборвалось.

– Скажи, что это случайно… пожалуйста…

Я попыталась вырваться, но Габриэлла держала крепко, почти больно.

– Ты понимаешь, что ты делаешь?! – прошипела она. – Ты понимаешь, что с тобой сделает твой отец, если узнает?!

– Он уже знает, – сорвалось у меня тихо, почти беззвучно. –Он сказал, чтобы я не смела его позорить.

Эмма опустилась рядом со мной на колени, дрожащими пальцами обхватила мою ладонь.

– Мы не злимся, – сказала она сквозь слёзы. – Мы просто… мы испугались. Мы не можем тебя потерять.

Габри отвернулась к окну, резко вдохнула.

– Ты не имеешь права так с собой поступать, – сказа она уже тише. – Ты не одна. Слышишь? Не одна.

Я почувствовала, как что—то внутри меня трескалось. Всё, что мне удавалось держать под контролем, высыпалось.

– Я просто… – голос сорвался. – Я хотела, чтобы стало не так больно. Хотя бы на минуту. ―Я не могу выйти за него, пожалуйста, поймите.

Эмма прижалась лбом к моему плечу.

– Обещай, что больше так не будешь, – прошептала она. – Ради нас.

Повисла тишина.

– Если бы… – начала Габриэлла и осеклась.

– Если бы кто? – спросила я, уже зная ответ.

Она посмотрела на меня внимательно.

– А если бы Витторе сделал предложение первым… – тихо сказала она.

Моё сердце болезненно дёрнулось.

Я отвернулась к зеркалу.

–Ты сама говорила о его жестокости и думаешь о том, чтобы он стал моим мужем?

–Эмма, судя по рассказам о нем, этот человек не знает пощады, ему чуждо милосердие. Когда он посмотрел на меня… Мне стало жутко, понимаете?

–Ты права, Мира… Я слышала, как мама и тетя Фина говорили о том, что Даниэль прославился жестокостью. Он вырвал язык человеку, который сказал, что его младший брат Фредо не дорос, чтобы сидеть за одним столом с представителями синдиката… Когда тот захлебывался, Даниэль сказал, что тот, кто посмеет бросить хоть тень сомнения на семью Витторе, повторит его участь.

Холодный пот ручьем прошёлся по моей спине.

–Габри, ты уверена? ―Лицо Эммы было белее снега.

–Уверенна. Мама сказала, что началось затишье перед бурей.

Каждая из нас мечтала надеть свадебное платье для любимого человека. Чтобы в его взгляде была только чистая любовь.

В голове всплыл образ Даниэля Витторе. Чёткий, опасный. Очертания его лица, лёгкое покалывание его щетины, пьянящий запах одеколона.

Этот мужчина был прекрасен настолько, насколько смертелен.

– Ты думаешь о нём, – тихо сказала Габриэлла за моей спиной.

Я не ответила.

– Все о нём думают, давайте честно, он очень красивый – добавила Эмма. – Но ты… по—другому.

Я закрыла глаза.

Я знала: он из тех мужчин, кто забирает твою душу – но взамен дарит самое сладкое опьянение. Он из тех, о ком сотни девушек тайно мечтают по ночам. Он из тех, кто приносит приговор без тени сомнения.

– Он будет на свадьбе. Нина сказала, что приглашены все семьи.

Габриэлла нахмурилась.

– Ты, что ты думаешь о нем, в этом нет ничего страшного. Мира, ты никогда не видела таких мужчин, это нормально, что он поселился в твоей голове. Хорошим девочкам часто нравятся плохие парни.