Тонкий лёд

Высокая, крепкая, Старчеус обладала какой-то монументальностью. Прямо-таки баба с веслом. Вернее – с топором. Рубанет – не ахнет.

– Ну, тогда человечество быстро лапы надует, – заметил Лозинский и осмотрел девчонок. Только мимо Алины его взгляд вильнул.

– Гляньте: кто-нибудь фильм «Жестокий романс» видел? – проныла Яна. – Литераторша посмотреть сказала. Он по какой-то пьесе Островского снят. Там еще романсы на стихи… не помню кого…

– Ахмадулиной, – опять не вовремя блеснула Аля.

– Ты ведь пишешь стихи, – неожиданно произнесла Влада Анатольевна. По своей квалификации общественницы высокого класса она все про всех знала. Не попросила – распорядилась: – Почитай.

Как Алька ждала этого момента и как боялась! Публично свои стихи она читала пока что только раз в жизни. В седьмом классе на литературе – носохлюпающий стишок про осень. И что на нее тогда нашло? С какого перепугу она вызвездилась? Класс встретил Алькину смелую выходку гробовым молчанием. Ирина Николаевна похвалила: «Ты пыталась выразить свое настроение». Но в этой компашке нужна иная палитра чувств.

Я не совсем еще совсем.Я сало в трюфелях не ем, —

прочитала Алина.

– О! Это прям про мою бабку! – помотал головой Игорек. – Совсем, бедная, ни в чем не тянет. Только кухней еще и спасается. Мать говорит: ранний маразм. Ну, еще чего-нибудь.

Давайте все бросим! Уедем в Париж!Там грач даже в смокинге. В бархате мышь! —

поддержала общее веселое настроение Алька.

И мышь в бархате благополучно оттанцевала свое на блестящем паркете и не была съедена. Яна даже забавную историю про подобных грызунов рассказала:

– У нас летом двоюродная тетка всем уши прожужжала: моя Аришка во Франции! Моя Аришка в Париже! Все, конечно, обзавидовались страшно. И понять ничего толком не можем. В тур она умотала? Или замуж выскочила? А потом оказывается: Аришка собирает где-то под Парижем на плантациях клубнику. – Помолчала и добавила неохотно: – Но платили за этот «тур» хорошо.

Влада Анатольевна выпрямилась во весь свой державный рост. Мелькнул «топор»:

– Два притопа, три прихлопа. Ты чего-нибудь посерьезнее почитай. Не всем же про глупого мышонка близко.

– Посерье-озней, – в задумчивости протянула Аля. – Ну вот – «Уроки вне расписания»:

Уроки вне расписания:Жести и сострадания,Верности и иудства,Диеты и лизоблюдства.

– Ну, кто из учителей нас чему, кроме своего предмета, научить может? Это же прошлый век! Отстой! – убежденно выдал Игорек.

«Не все!» – хотела возразить Алина, но не решилась.

– Мы и сами хорошие учителя, – проскрипел Боб.

«Особенно ты», – вертелось у Альки на языке, но колкость она, конечно, благоразумно проглотила. Спросила с улыбкой:

– «Большие образовательные бои»?

Боб наклонил голову, словно музыкальный критик, оценивающий чистоту взятой ноты. Алька видела: ему понравилось, как она переименовала поганый его блог.

– Еще читай! – попросил Никита. – Прикольно.

– Правда? – Глаза Али засияли, как звезды.

Никита уже не возлежал на диване в расслабленной позе падишаха. Сидел, сгруппировавшись, готовый слушать. И Алька решилась: прочитаю!

Дыхание ее прервалось. Все, наверно, решили, что она собирается с мыслями. А она собиралась с силами.

– «Восьмицветная радуга», – произнесла Аля, и ее полуопущенные ресницы дрогнули. Как ей хотелось посмотреть на Никиту! Но этого-то как раз делать нельзя. Ни при каких обстоятельствах! —

В моей радуге восемь цветов.Не спорьте, очкастые тетки!И ты… —

Голос Али дрогнул. Шея занемела. —

Ты тоже не спорь.Любовь проходит, как корь.Остается лишь черная больГде-то в области глотки.

– Ну? – подалась к ней Яна.

– Что «ну»? – растерялась Аля.

– А восьмой цвет радуги?

– Я же все сказала.

– Я лично ничего не поняла. – С обидой Яна оглядела друзей.

– Эх ты! Краса Неоглядная! – усмехнулся Боб. – Черный цвет! Любовь-то у нашей поэтессы несчастная!

Аля покраснела, как черешня.

– Но в общем-то ничего. На стихи похоже, – изрек Лозинский.

А глупышка Аля ждала всхлипы: «И это ты сама написала?! Класс!» Идиотка! Про себя Аля повторяла: «Никогда! Никогда больше никому не читай свои стихи!»

– Вообще, стихи – это прошлый век, – вступила наконец в разговор Дарина.

– Ну почему? – возразила Софийка. Она сидела в красивой позе барышни-интеллектуалки: изящная фигурка чуть наклонена вперед. Ножка на ножке. Рука с вытянутым указательным пальцем подпирает нежный овал лица. – Песни же мы поем.

– Это другое, – покачала головой Холодова.

Уязвленная тем, что подруга называет ее в лицо отсталым человеком – да еще при Никите! – Аля выпалила с излишней горячностью:

– Стихи будут писать и читать всегда! Пока есть люди!

– Но не такие! – отрезала Дарина.

Аля вздрогнула, будто налетела на бетонную стену, и закусила губу.

Вот уже неделю с мучительным напряжением Алина готовилась к непростому разговору. С таким же чувством она собирала себя в кулак, запланировав поход к зубному врачу. Аргументы, правильные слова найдены. А все-таки начать трудно. Просто сил нет, как тяжело. Ей неудобно просить у мамы денег. Аля знает: их скромный бюджет просто не выносит грубых неожиданностей.

Она тянула, назначала себе срок и переносила его. Ловила момент, когда мамины глаза начнут лучиться особенно ярко: «Воробышек! Ты чего грустная?..» Но все получилось с точностью до наоборот.

Мама пришла встрепанная, раскрасневшаяся. В последнее время она часто приходила такой, «наэлектризованной». Словно приносила в себе крошечную шаровую молнию.

Мама работает в городском архиве. Работу свою она знает и любит. И маму в коллективе ценили и уважали. Но год назад у них назначили нового начальника отдела – Маргариту Юрьевну. Алька ее никогда в глаза не видела, но со слов мамы хорошо представляла. Молодая, амбициозная, не очень грамотная, красивая женщина. Самое смешное: в свое время мама научила ее всему, чему можно было научить эту тупицу. Когда Маргаритка добилась того, чтобы ее повысили, и архивариусы всем своим дружным отделом за чашечкой чая с тортом желали новоиспеченной начальнице семь футов под килем, какая-то прозорливая душа пискнула: «Ты смотри не обижай нас!» И получила не менее пророческий ответ: «Ой! Девочки! Я, может, еще сама не знаю, какая я сволочь». Потом эту реплику Маргаритки коллеги вспоминали часто. Больше всех доставалось маме – самой старательной и знающей. Тяжело, когда обижают дорогого тебе человека, а ты ничем не можешь помочь. Мамины обиды Алька воспринимала как свои личные.

Но сегодня… Сегодня все наперекосяк. Во-первых, Аля не сварила суп, как обычно. Не успела. Пришлось решить два теста по русскому: за себя и за Дарину. Во-вторых, Аля не могла сосредоточиться на нюансах архивных баталий. На них «накладывался» четкий твердый профиль: «Еще читай! Прикольно!»

– Просто плакать хочется! – В голосе мамы и вправду звякнули слезы.

И в этот момент Аля ни с того ни с сего брякнула:

– Мам, купи мне новые джинсы.

Мама перестала метаться по комнате. Подсела к дочери.

– Надо, Воробышек! Давно надо! Я и сама об этом все время думаю.

Аля не верила своему счастью. Все получалось так легко. Так безболезненно. Слово «давно» ее, конечно, не насторожило.

– Мы тебе купим хорошие дорогие джинсы. Как у этой моей дурочки с работы. Белые.

– Лучше классику, мам.

Дело дошло до обсуждения деталей, и Аля совсем расслабилась.

– Все ты выбираешь среднее, – грустно улыбнулась мама. – Ах, Алька! Алька!

– Так, значит, в воскресенье?..

Мама резко встала. Подошла к плитке. Долго молча мешала гороховый суп.

– Можно в «Леди» сходить. Там вещи дешевые сравнительно, но ничего. Вполне на уровне. – Алька умоляюще посмотрела на маму.

– Мы сходим… – отвечала мамина спина. – Но не в это воскресенье… Надо что-то решать с холодильником…

В ответе не таилось никаких недостойных уверток. С холодильником действительно что-то надо было решать. Еще с зимы он кашлял и чихал на всю их маленькую квартирку. «Простудился!» – шутили они между собой. А сами по ночам прислушивались, заведется ли старик после очередного «приступа кашля» или отдаст, так сказать, концы. Каким-то чудом он еще тарахтел сиплым, усталым голосом. Но паузы между сеансами работы всё удлинялись. Тогда Аля с мамой собрались с силами, нашли в «Новостях нашего города» мастера и вызвали его. Хмурый дядька поползал возле их старичка, покрутил какие-то проводки, хмыкнул:

– Мой вам совет: купите новый. А этого раритета на металлолом сдайте.

Встал. Поддернул штаны и ушел.

Вечером, прислушиваясь к «воплям» больного старика, Аля с мамой съели вафельный торт, который утром купили, чтобы напоить чаем мастера. Тогда-то они надеялись, что он им поможет. Теперь же подшучивали над «косолапым» его языком, строили прогнозы о возможной живучести холодильника. И у них вроде бы решилось: ждать его, так сказать, естественного конца. Но, оказывается, мама все-таки держала совет «косолапого» мастера в голове. И вот сейчас, когда уже шел предметный разговор об Алиных несчастных джинсах, решилась на крупную покупку.

– Ты же уже взрослый человек! Должна понимать! – вздохнула мамина спина.

«Вот именно, что взрослый! – закричала Аля. – И я не могу, не хочу больше ходить в этих стремных джинсах. Я хочу быть как все!»

Мама не слышала горестные всхлипы Алины. Ведь девочка плакала и бунтовала про себя. Мама продолжала с силой разминать горох в кастрюльке, словно намерилась накормить их не супом, а пюре. Наконец отбросила ложку. Порывисто села опять рядом с дочерью.

– Но джинсы мы тебе купим. Обязательно купим. Только вот… Где взять эти несчастные пять тысяч рэ?

– Мам! Да можно и дешевле! Но старые мои… Они уже совсем…

– Да-да. Ты что думаешь, я ничего не понимаю? Все я понимаю, Алька. Золотой мой ребенок!

По тому, как мама с силой кусала губы, Аля догадалась: она принимает трудное решение. Пауза затягивалась. Только кашлял и фыркал холодильник в углу. Ужасно Альке хотелось закатить ему оплеуху, чтобы он наконец заткнулся. Хоть и навсегда.

Лучистость в маминых серых глазах истаивала. Их заполняла стылость холодного осеннего Дня.

– Ничего не поделаешь… – Мамин голос звучал простуженно. – Ничего… Придется, видно, идти к ней…

Але тоже стало трудно дышать. «Она» – это Галина Фёдоровна, папина мать. Маленькой Алька звала ее «бабой Галей». Потом само собой возникло – Галина Фёдоровна. Бабушкой Аля не называла ее никогда. Как-то не сложилось. Отец об этом не знал. При очных ставках Алька ловко избегала обращений к женщине, которая с каждым годом становилась для нее все более чужой. Впрочем, вполне возможно, отец просто предпочитал что-то не знать. Свою мать он любил. Ну и она на него надышаться не могла. Даже удивительно, что такой недобрый человек способен становиться карамельно-мягким. По отношению к некоторым людям.

Некрасивая девочка и красивая – но уже с добавкой «когда-то» – женщина сидели рядом, уставясь в стену, точно видели на ней написанную невидимыми красками некую общую картину.

Аля помнит, как все это начиналось – домо-крушение. Отец вдруг начал петь. То был тихий, озабоченный. А с какого-то времени делает скучную домашнюю работу – и вдруг запоет: «Все для тебя – моря и океаны…» И так хорошо, проникновенно, что называется, с мужской душой. Они с матерью, дурочки несуразные, радовались его открывшемуся певческому таланту. А потом…

Потом они пришли. Втроем. Папа, незнакомая женщина и баба Галя. По их напряженности Аля сразу смекнула: что-то случилось. Но, конечно, своим недоразвитым умом она не могла охватить масштабы возможной катастрофы.

Говорила, как резала, незнакомая женщина:

– У него новая семья…

Мама молчала. Она и бровью не повела, кажется. Только глаза потухли, будто кто-то внутри нее выключил мощную лампочку.

Папа, бесконечно жалкий, беспомощно пытался остановить чужую женщину:

– Ну зачем? Люда! Я бы и сам все сказал…

Но даже Аля видела, что сам он ничего сказать не в состоянии. Про нее не то что забыли. Просто внимания не обращали. На сверхмощный якорь некрасивая девочка не тянула. Ничего еще, по их мнению, толком не понимала. Мама же… Аля была в этом твердо уверена тогда и не изменила мнение сейчас! Мама радовалась, что не одна против этой банды.

Аля никогда не забудет, как женщина тряхнула крашеными локонами, чуть откинула голову и произнесла:

– Он меня любит…

Аля не верила своим ушам. Она надеялась, что отец хоть что-то промямлит. Хотя бы свое позорнобеспомощное: «Ну зачем?..» Но он враз потерял дар речи. Але хотелось крикнуть: «А как же мама?! Как же… я?» Но она испытывала непонятный жгучий стыд и плотнее сжимала губы. Горло больно давил тугой комок слез. Грохнуться бы на пол! Забиться в истерике, как это делают заласканные дети. Но Аля понимала: плакать нельзя. Почему? Она не умела сформулировать. Но собственный запрет нарушить было невозможно.

Разглядев, что напала на стадо овец, любимая папина женщина сбавила обороты. Обронила почти милостиво:

– Хотите, подавайте на алименты. Помогать мы в любом случае будем.

Вот тогда на сцену выступила баба Галя:

– Но квартиру придется разменять. Им тоже надо по-человечески устроиться.

Алин словарный запас за последующие месяцы сильно обогатился выражениями «развод», «алименты», «сводный брат»…

По отношению к Але папа как бы держался по-прежнему. Он еще и сам, видно, не понимал, что по-прежнему не получится.

Мамина подруга, тетя Эльза, предрекала: «Славка еще пожалеет! Там с него так пылинки сдувать не станут!» Аля тоже долго надеялась, что там ему будет плохо. Иногда, лежа в постели без сна, она рисовала в уме притягательную картину. Идет дождь… В Алькиных мечтах в эти мгновения обязательно шел дождь. Может, оттого, что тетя Эльза вещала: «Вернется, как мокрый кобель!» Так вот… Дождь лупит по стеклам. В полутемной комнате раздается длинный звонок. Аля бежит к двери. «Кто там?» – спрашивает она дрожащим голосом. Она точно знает, кто стоит за дверью. Но этот вопрос является обязательным в сцене возвращения отца. «Твой папа», – слышит Аля несмелый ответ. Вместе они ждут, когда с работы вернется мама…

Но шло время, а тети-Эльзины прогнозы не воплощались в жизнь. Напротив! Аля видела, что отцу там хорошо. Очень хорошо! Лучше, чем было у них. Возвращаться он не собирается. И от Альки удаляется с каждым годом стремительней и безнадежней.

Все это было так давно. Тот день, когда за отцом навсегда захлопнулась дверь. И миг, когда Алька подошла к матери. Взяла ее за безжизненную руку. Сделала наконец то, что хотела и не решалась сделать при чужих.

Может, если бы Аля была хорошенькой, отец бы остался?

На кухне противно запахло подгоревшим горохом. Мама подскочила. Выключила газ. Застыла, опираясь двумя руками на кухонный столик. Альке стало бесконечно жаль маму. Ей придется унижаться перед Галиной Фёдоровной из-за дешевой тряпки! А может… Ну их! Эти джинсы! Броситься к маме. Обнять! Укрыть! И самой укрыться под слабым материнским крылом!

Но вдали маячила фигура высокого черноволосого парня. Аля с силой сжимала и разжимала руки.

Мамина спина произнесла тусклым голосом:

– Слушай, Алька! Сходи к ней сама. – И после паузы: – Она меня не любит.

Аля вздрогнула. Пролепетала:

– Но она и меня не любит!

– Тебя она не посмеет обидеть! Ты ребенок! – выдвинула контраргумент спина.

Тяжелая пауза повисла в заполненной горьким запахом кухне. Алька поняла, что мама не пойдет. Ни за какие джинсы. Но Алька тоже… не сможет. Наверное, не решится!

– Мы что-нибудь придумаем, – неуверенно пообещала мама. – Суп испортила. Может, тебе яичницу поджарить? Я что-то есть не хочу.

– Я тоже, – грустно отозвалась Алька.

Дебаты были закрыты.

Аля ожесточенно отдирала «ежиком» ото дна кастрюльки пригоревший суп. Она пришла домой рано. По выработанной годами привычке разложила учебники. Но через пару минут замерла в позе юного мечтающего Пушкина. С огромным трудом пересилила себя. Опять уклюнулась в тетрадь. Но уравнения не желали решаться. Ответы не сходились. Нетерпеливой рукой девочка оттолкнула книги и тетради.

Понеслась на кухню. Старательно занялась уборкой. В Альке крутилась жаждущая выхода энергия. А направлять ее на грязную посуду приходится.

Дарина свою новоиспеченную подругу-замухрышку никуда с собою больше не брала. После неудачного поэтического вечера она как-то охладела к Але. Что-то ей тогда не понравилось.

Аля тянулась изо всех сил. Торопливо сделав перевод по английскому, она немедля сбрасывала его подруге. Дарина английский любила: «Действительно нужный предмет в жизни!» Но без взаимности. Языки ей не давались.

Алька всегда держала наготове парочку комплиментов. Так заботливая мамаша прячет в кармашке обязательную карамель для малыша-сластены. Дарина принимала фимиам как должное. В долгу себя не считала.

Процесс превращения невзрачной куколки в милую бабочку застрял где-то на середине. Аля не сомневалась: без Большого Созвездия окончательное перерождение не состоится. Так она и останется никому не интересной серостью. Про фотки Матвея уже на другой день никто, кроме самой Али, не вспоминал. Солнце в ладони некрасивой девочки потускнело и дрогнуло. Алька боялась, что вот-вот это воплощение победы над тьмой вырвется и скатится, как ему положено, за горизонт. И она опять останется с пустыми руками. А Большое Созвездие приближать ее к себе не спешит.

«Ну и пожалуйста! – фыркала Алька, яростно намывая плиту. Покосилась на телефон: – Пускай! Кланяться не будем! Да будут звать – не пойду! Если честно… Что там делать-то, у Фищенко? На ломанье Яны смотреть?» И новые джинсы ей не нужны. Аля сама не станет клянчить у Галины Фёдоровны обновку и маме ходить к вредной старухе запретит. Еще не хватало унижаться из-за куска линялой тряпки, хоть и дорогой! Уже давно Аля думала: «Плохо, что мы от алиментов отказаться не можем». А вот же! Припекло – и чуть не побежала за подачкой! И маму в стан врага хотела послать.

Аля не обижается на мать. Хотя – она это знает! – девчонки нередко именно женщину считают виноватой в том, что распалась хорошая семья. Но Аля была справедливой. Отца – да. Не могла простить, как ни старалась. Хотя и тут пыталась понять: почему? Мама гораздо красивее тети Люды. Новая папина жена просто более броская: ярко красится, модно одевается, смеется – как золотые монеты вокруг себя рассыпает. И потом – мама добрая по-настоящему. А тетя Люда – в зависимости от ситуации. Алю она не любит всеми фибрами своей энергичной души. Аля это просто физически ощущает. Но тетя Люда мастерски поддерживает видимость хороших отношений. И папа думает, что все окей. Наивный папа!

Раз в месяц Аля посещает отца на его территории. Он гордится тети-Людиной высокой толерантностью. Та и правда старается ни в чем не ущемить званую гостью, которая, однако же, хуже татарина. Ни мимикой, ни жестом не подчеркивает полновесное свое превосходство. Лишь иногда роняет обдуманно-небрежно: «Сын, подай отцу…». «Сын, не спорь с отцом…», «Сын, зови отца…» Она при Але Даньку только сыном называет. И таким голосом!.. Будто короткое это слово обозначает королевский сан, а не всего лишь пол. Папа доволен.

Какое бы она почувствовала облегчение, если бы можно было отменить эти ежемесячные походы в гости! Каждый раз, сидя за особо богатым столом и слушая не смолкающую ни на минуту трескотню тети Люды, Алька думает: «Это в последний раз. Я сюда больше не приду. Хватит надо мной издеваться!» Но она приходит. Из-за отца. Он почему-то вбил себе в голову, что «дети должны подружиться». Но дети предельно вежливы и холодны, как две глыбки. Им не о чем говорить. У них нет ни общих печалей, ни общих радостей. Ни одной связующей живой ниточки! Кроме усталого немолодого мужчины – отца, одного на двоих. И это было бы ничего. Это, вполне возможно, могло бы оказаться даже счастьем. Если бы у них еще при этом не были разные матери.

И потом… Могут ли в принципе дружить принц и нищая? Но отец не ломает голову над такими вещами. Его устраивает придуманная им система. Но не в нем одном дело.

Аля ходит в этот чужой дом еще для того, чтобы отец не приходил к ним. Если вдруг по какой-то неожиданной причине он заглядывает в брошенное гнездо, мама, конечно, держит лицо. Но в душе – Аля это знает! – переживает страшно. Дергается из-за всякой ерунды, как школьница. Из-за грязной кастрюльки в мойке, из-за вытянутой полинявшей футболки, из-за того, что они еще не сменили свой чихающий холодильник на новейшего бытового монстра. А ночью плачет, уткнувшись в подушку, чтобы не услышала Алька. Но как в их малогабаритной однокомнатной квартирке можно что-то утаить? Аля слушает эти беспомощные всхлипы, и сердце ее обливается слезами. Раньше-то у них была вполне приличная двушка. Но ее разменяли. Надо же было отцу устроиться по-человечески.

Аля чувствовала, как в ее душе что-то большое и настоящее в отношении к отцу, что так долго боролось за жизнь, перерождается в какую-то мелочь. После «гостей» она уже не тыкалась беспомощно часами по городу, чтобы прийти к маме хотя бы внешне успокоенной. Она теперь и вправду приходила спокойной. Только грустной очень.

Иногда Аля думала, что любовь к отцу она выплакала, как вымывают из глаза соринку.

«Булькнул» телефон. Алька бросилась к нему. Сшибла по пути табуретку. Больно разбила коленку. Солнечным лучом сверкнула строка от Дарины: «Приезжай к Игорьку».

Они медленно шли по улице – Алька, Дарина и навязавшийся в провожатые Лозинский. Дарина не захотела бороться за место в переполненной маршрутке: «Прогуляемся».

Изо всех сил Аля старалась удержать рвущееся из ладоней солнце. Это для нее вечер зажег в медных кронах деревьев матово-белые шары фонарей. Она пьет густой коктейль городского воздуха. И слушает бормотание Лозинского, который изо всех сил старается быть интересным.

При слове «айтишник» в воображении Алины возникал этакий сутулый, щупленький, покрытый серой плесенью скукоты человечек. Внешне дылда Лозинский не укладывался в прокрустово ложе ее представлений. Но внутренне…

У Али скулы зевотой сводило от его россказней. Рассказывал-то он, правда, не для нее. Лозинский шел между ними, но его умная голова, как магнитом, поворачивалась в сторону Дарины. Мелочь, а ранит. Сегодня вообще вечер не удался.

Алина влетела в квартиру Фищенко, будто от нее в сияющие просторы Вселенной отходил последний челнок с гибнущей планеты Земля.

Выпалила:

– О! Звезды сошлись!

– Одной тебя не хватало, – вздохнул Боб, ощупывая ее своими змеиными глазками.

Аля присмирела. С каким-то неприятным чувством подумала: «Они обо мне сейчас говорили. Нехорошо говорили». Подобралась, ожидая удара. Но они напряженно молчали. Только пристально смотрели на Алю, будто ждали от нее чего-то. Влада Анатольевна мерила запыхавшуюся гостью тяжелым взглядом, словно раздумывая, что сперва ей отрубить. Руку? Ногу? А может, сразу голову? Софийка наблюдала Алю из-под стреловидных полуопущенных ресниц. Фищенко откровенно пялился с какой-то склизкой улыбкой. Никита?.. Посмотреть в его сторону Алька не решалась. Боялась.

Аля нервно улыбнулась, пытаясь защититься от их не по возрасту холодных, прямо-таки бабы-Галиных взглядов. Пролепетала:

– В центре – авария.

Это сработало. Они перестали гипнотизировать Альку. Раздались вопросы. Кто стукнулся? Есть ли жертвы?

Алька придумывала на ходу. Вернее – реанимировала аварию двухмесячной давности:

– Автобус и «Лада Калина». Все живы. Только напуганы сильно.

– Откуда ты знаешь, напуганы ли они? – проскрипел Боб. Бедняга! Упустил сюжетец для своего блога. Вот злость на окружающих и выпускает!

– Я так думаю, – заискивающе улыбнулась Алька. – Всегда ведь…

– Ты что? В аварии попадала? – это уже Фищенко.

– Нет. Но думаю, что испугалась бы. И ничего в этом такого нет. Обычная реакция нормального организма.

– Да что вы к ней привязались! – недовольно нахмурила брови Дарина.

Дарина ее спасла. Они больше не напрягали Альку. Заговорили о каком-то Филе, у которого «пежо». Но ездить он не умеет. И если не в этом месяце, то в следующем обязательно угробит по-настоящему крутую тачку.

Алька тихонько выдохнула. Пристроилась в своем уголке. Отсюда она иногда посылала удачные ироничные реплики. И – еще реже! – бросала покорные взгляды на Никиту. В эти мгновения сердце ее то падало, то взлетало на необозримую вышину. Но беспокойство не оставляло Алину до конца вечера. Получалось, что она все время держит перед Созвездием трудный экзамен. Однако это в тысячу раз лучше, чем в одиночку корпеть над учебниками, готовясь к ЕГЭ.

Когда Дарина дала Але знак собираться домой, Лозинский поспешно подскочил: