Тонкий лёд

Наконец над их головами приветственно зашумели клены. Сентябрь светился каждым листом.

Дарина сунула Але сумку и смартфон. Порхнула к огромному дереву. Прислонилась к нему особенно женственно-трогательно. «Удачный кадр!» Как примерная девочка, уселась на лавочку. Но в напряженно вытянутых руках, плотно сдвинутых коленях таится некий волнительный обман. «Удачный кадр!» Шагнула на середину аллеи. Руки, приподняв лицо, уходят в волосы. Рот чуть приоткрыт. Ноги широко расставлены. «И этот ничего!» Она позировала так, будто с детского сада работала моделью. Дарина не нуждалась в советах фотографа. Тем более – непрофессионала. Если бы Аля так могла! Если бы она обладала хоть сотой долей Дарининых красоты и шарма!

Матвей «полистал» фотки. Дарина быстренько произвела оценку:

– Тут волосы растрепаны!.. А вот эта лучше! Класс!..

Аля тоже, с Дарининой сумкой в руках, склонилась над экранчиком. Получилось действительно здорово! Это тебе не мокрая гусеница. Но говорить такие вещи человеку, у которого фотоаппарат в руках, нельзя. Фотоаппарат манил Альку со страшной силой. Однако и молчать пнем неприлично. Мучительно Аля пыталась вспомнить фамилию хоть кого-нибудь из великих фотохудожников. Но из живущих никто не приходил на помощь. Только размыто «проявилась» черно-белая картинка: умопомрачительно красивая женщина сжимает в нежных объятиях лебедя. Благородная птица положила голову на плечо своей прославленной хозяйки. Лебедя зовут Джек. Ее – Анна. Вряд ли Матвей их знает. Но не стоять же жалким истуканом?

– О! Джеймс Лафайетт снимает Павлову! – все-таки сумничала Алька.

Матвей покосился на нее и хмыкнул. И Аля поняла, что он знает. Внутренне она молила его: «Ну, сфоткай меня! Один снимочек! Чтоб я была похожа на человека! Ты же можешь! Ты же ху-дож-ник! Тебе ж даже за гусеницу второе место дали! А я все-таки человек! Ну пожалуйста!» С таким же немым отчаянием бездомная собака ждет у магазина участия задыхающихся от ожирения потных теток.

Но Матвей не слышал ее взываний. Со словами: «Теперь займемся серьезным делом» – наклонил свой грустный нос над сумкой и извлек из нее какого-то мастодонта из славного рода фотоаппаратов.

– Пленочный, – со смешной гордостью сообщил он.

– А разве такими еще снимают? – удивилась Аля. И посмотрела на Дарину, приглашая и ее посмеяться над чудо-техникой.

Та слегка приподняла красивые дуги бровей. Очень умный ответ. Аля так отвечать не умела.

– Снимают. Только те, кто любит это дело по-настоящему, – ответил Матвей своим замедленным голосом. – Девочки, наберите кленовых листьев… Поярче… Покрасивее…

С рюкзаком на спине и Дарининой сумкой в руках Алька бросилась исполнять приказание.

Дарина тоже подняла большой опаленный лист. Задумчиво прислонила его к носу.

– Пленка – совершенно другой мир. – В черных глазах Матвея загорелся огонь увлечения и мгновенно преобразил это грустное тонкое лицо. Сделал его почти красивым. Даже нос, кажется, укоротился. – В цифровом формате можно за час больше пяти тысяч снимков нащелкать, а выберешь – один. С пленочным фотоаппаратом себя нужно сдерживать. Ты берешь пленку, заряжаешь… Ты знаешь, что у тебя только тридцать шесть кадров. Ты знаешь, что не должен ошибиться с настройками, иначе кадра не будет. Хватит… Как тебя? Алина? Уже веник получается… Даже спуск затвора отличается. Когда ты нажимаешь кнопку старого фотоаппарата, это непередаваемое ощущение. Кстати, пленка тебе прощает многие ошибки, чего цифра не простит. Это ведь химия. И ты работаешь так, будто весь мир работает с тобой.

Пленочным он сделал всего один снимок. То есть щелкал-то он, наверно, раз десять, все сотрудничества с миром добивался. Но сюжет оставался незыблемым. С ворохом алых листьев в брусничной вельветовой куртке Дарина улыбается из кленовой аллеи, как осень-школьница. Аля сразу поняла, что снимок получится с настроением. Но тогда она еще до конца не могла оценить Матвеевы способности.

Наконец он объявил:

– Порядок! – и вытер пот со лба. – Снимки тебе «ВКонтакте» сброшу. Последняя мне для конкурса нужна. Хорошо получилось! – Подумал и поправился: – Должно было получиться.

– Давай! Я буду ждать. – Лицо Дарины осветила улыбка.

Аля чуть не плакала. Она силилась напомнить о себе, но слова стыли на губах. И тут Матвей повел глазами из-под косой челки: «Еще эта девочка…» – и тяжело вздохнул. Алька не обращала внимания на обидные вздохи-охи. Торопливо сунула Дарине ее вещи. Швырнула рюкзак на дорожку:

– Куда мне стать?

– Действительно, куда? – Матвей критически осмотрел Альку – с ее жидких волосенок до битых кроссовок. Вздохнул еще тяжелее: – Ну ладно. Идем-ка туда, к клумбе. Стань в просвет между деревьями. Правее… Еще чуть-чуть… Руку вытяни. Лодочкой… Ну не так! Пальцы соедини и волну сделай, а то не рука, а грабли… Чуть ниже опусти! Еще! ОК! И у тебя в ладони солнце. Все. Свободна.

– Все? – Аля почувствовала горькое разочарование, но мужественно попыталась его скрыть: – Мой номер…

– Да не нужно, – меланхолично отмахнулся Матвей. Он опять сделался сонным и скучным. И нос его вернулся к своему безразмерному размеру. – Я все Дарине скину. Разберетесь.

С запозданием Аля ужаснулась своему прямо-таки катастрофическому легкомыслию. На кого она похожа-то получилась с граблями вместо руки?! И не посмотришь! С этим музейным экспонатом! С этим пленочным! А у Дарины «ВКонтакте» Альку все Созвездие увидит. И так заценит – не будешь знать, куда глаза девать. Никакое солнце в ладонях не поможет. Как бедной гусенице не помогли перламутры росы.

Лежа в постели, Аля пыталась привести мысли в порядок. Но, в отличие от обычных дней, они не желали ходить четким строем, отзываться, как в армии, по одному. Мысли бесновались, как дети на вечеринке без родителей. Разгонялись сумасшедшими эмоциями.

На них смотрели на улице! Ну, не на Альку, правда. На Дарину. И все-таки! Обо-ра-чи-ва-лись!

А Никита? Смотрел ли он на Алю? Да. Один раз.

Противным своим скрипучим голосом Боб рекламировал новую «видеобомбу», которую некий добрый человек прислал ему аж из самого Иркутска:

– Стоит посмотреть. С крыши сорвалась двухметровая сосулька. Внизу стояли люди. И учителя.

– Учителя тоже люди. Хоть и учителя, – подала голос Алька.

Ей ответили кривенькими поощрительными улыбками. Не то чтобы Аля не считала учителей людьми. Совсем нет! Просто она всеми своими цыплячьими возможностями покупала входной билет в Большое Созвездие. Чтобы сидеть вот так со знающими себе цену молодыми людьми в крутом «Зодиаке». Пить омерзительно дорогой цейлонский чай. Чувствовать, что рядом Никита.

Алька подскочила на жаркой постели.

– Что ты? – сонным голосом отозвалась мама.

– Надо английский повторить.

Это в общем-то было правдой. Алька впервые за много лет не подготовилась как следует к урокам. Некогда было. Маме она про «Зодиак», про Дарину пока не рассказала. Ей хотелось в полной мере насладиться сверкающей радостью в одиночестве. А когда она выплеснется из сердца через край, когда затопит все вокруг, тогда и маме будет позволено взглянуть на солнце. Про растраченные деньги Алька планировала все честно выложить: «Ребята знакомые в кафе пригласили». Мама бы все поняла. Даже порадовалась бы. Но когда мама заглянула в ванную:

– Воробышек! Ты в магазин забыла забежать?

Аля густо покраснела и, сама не зная как, зачем и почему, выпалила:

– Тут такое дело!.. В школе на сломанные парты собирали!

У мамы сделалось огорченное лицо. Но никаких комментариев не последовало: школьные нужды она считала делом святым.

Алька беспокойно повозила рукой в кармане. Надо вернуть хотя бы сдачу от «Зодиака». Хрустящие бумажки жгли ей руку. Молили от них избавиться.

Но мама уже закрыла разговор:

– Хорошо, что у тебя деньги с собой оказались.

И Алька решила, что сейчас совать ей остатки тысячи как-то неудобно. Она отдаст их потом. Будто вспомнит – пустая голова! – и отдаст. И никогда-никогда так больше не поступит.

То, что она залезла в карман мамы без разрешения, темнело досадной кляксой на сияющей палитре минувшего дня. Алька постаралась не думать о неприятном. Впрочем, она ни о чем связно думать и не могла.

На кухне девочка забилась в угол с английским. Подтянула зябко ноги под длинную ночную рубашку. Обхватила горячую голову двумя руками. Забубнила прилежно:

– …Grow up – повзрослеть…

И вдруг замолчала, глядя в словарь невидящими глазами. Вместо столбцов слов она видела лицо Никиты. Она полюбила его в этом году. В этом году увидела. То есть он учился в Алькиной школе с первого класса. Но оставался невидимкой. И вдруг…

Алька спешила в учительскую. Ирина Николаевна просила забрать тетради по развитию речи, которые она там забыла. Школьная панорама ничем не радовала и ничем не удивляла: среднестатистический – до зевоты обычный! – день. Аля не догадывалась, что среди этой наскучившей серости за углом – как злоумышленник с ножом! – ее подстерегает первая любовь.

У окна стоял высокий красивый парень с черной шевелюрой. Алька знала, что зовут его Никита Соболев. Что он классно играет в хоккей. Что он часть Большого Созвездия. Соболев о чем-то трепался с одноклассницей – миниатюрной Дашей Струковой. Смотрел на нее сверху вниз с ласковой улыбкой доброго великана. Аля споткнулась об эту улыбку. Замерла идиотка идиоткой посреди коридора. Соболев повернулся. На пару мгновений их глаза встретились. И теплота, предназначенная Даше-Дюймовочке, перелилась в глаза Али, с которых упала защитная пелена. Девочка медленно побрела по коридору, унося в сердце теплый взгляд черных глаз. Да. Так все началось. Любовь сильно ударила Алю в сердце. Что объявится лекарство от этой боли, надеяться нечего. Ведь Аля некрасивая. Она трезво оценивала свою никчемность. Вообще с того дня приобрела особенно зоркое зрение.

Аля стала замечать, что в присутствии Никиты девчонки-подростки хохочут как-то особенно звонко, дразняще. Аля досадливо хмурила свои блеклые бровки. Но ей самой хотелось засмеяться громко, переливчато. Чтобы он посмотрел на нее… Чтобы глаза их опять встретились… Но мечты не обретали крылья. Алина вообще с Никитой редко пересекалась. В 10-м «Б» хороших знакомых у нее не водилось. Сталкиваться же с Никитой «случайно» было опасно. Глаза не у одной Али на месте. Быстро кто-нибудь раскроет этот закон случайностей – ощиплют ее первую любовь, как курицу.

И вдруг Дарина – этот дар небес! – протянула Але свою дружескую руку. Неожиданно Никита оказался совсем близко!

– Повзрослеть – grow up… – ожесточенно забубнила Алька, пытаясь укрыться за стеной обыденности от безумной своей мечты.

Фотки Матвей прислал на втором уроке. Хорошо, что информатика шла. Терминатор за гаджеты на парте взбучки не устраивал. Дрожащим пальцем Алина «полистала» снимки. Она неровно дышала. Сердце ее бешено колотилось. Будто Алька на физре бежала короткую дистанцию. Иногда она резко останавливалась, словно спотыкалась. Несколько секунд рассматривала какой-то снимок. И «бежала» дальше.

Скучные городские картинки… И вдруг – призрачное отражение древнего храма на стеклах переполненного автобуса. Дарина в заношенном образе юной фотомодели… И вдруг – изливающая сияние юности и красоты девочка в брусничной вельветовой куртке, с алыми листьями на груди, между факелами кленов.

А где же Алька? Неужели ее нет? Дрожащий палец шустро побежал по снимкам. Уф! Да вот же она! После воробья в луже почему-то. Алька разглядывала саму себя, как незнакомку. Некрасивая девочка – некрасивость ее, конечно, никуда не делась! – с настороженным ожиданием смотрит вдаль. В худой ее руке, протянутой к миру, горит солнце. Девочка поймала его и не хочет отпускать. Ни за что никому не отдаст! Глупая, беспомощная улыбка помимо воли до конца урока наезжала на Алькино некрасивое лицо.

Фотки немедленно стали достоянием всего 10-го «А» и произвели эффект, подобный разрыву гранаты. Особенно сильно пострадала слабая половина класса. Полуголая, едва прикрытая яркими тряпками восторга зависть топталась в тесном девчоночьем кругу.

Одноклассницы, поахав над снимками Дарины-модели, с неохотой невольниц возвращались к фотке, сделанной стариком пленочным. Холодова снисходительно рассказывала, как это было. Аля упоенно дополняла.

– И тогда он достает такой старый фотоаппарат…

– Ну, почти на трех ножках! Наверно, им еще его дедушка бабушку снимал!

– И говорит: «А теперь серьезно поработаем…» И… Аль, что он еще сказал?

– «Только не надо спину выгибать, ноги расставлять – позировать, короче. Просто стой. Ты такая красивая, что эта фигня тебе как рыбе зонтик. Красивее тебя, может, только осень».

– Ну, про осень не было, – отмахнулась Дарина.

Девчонки прыснули.

– Матвей сказал – пошлет мою фотку, ну, ту, что с листьями, на конкурс… Забыла… Как он называется? – посыл в сторону старательной Али.

– «Молодые лица России». Молодые и красивые!

Аля блистала. То есть это она так думала. Впервые она не томилась стеснительной немотой среди болтающих сверстниц – рот не закрывала. Впрочем, в своих мечтаниях, тех самых, когда Аля думала о себе как о посторонней, она была именно такой – раскованной, остроумной, обаятельной. До чего же это здорово – забыть, что ты сутулый! Вот и сейчас Аля мысленно вынесла о себе вердикт в третьем лице: «Она всех очаровала своей простотой и искренностью». Но, оказалось, поспешила. Не всем понравился брызжущий из Али неожиданный фейерверк веселья.

Дарина, сосредоточие сюжета, упорхнула по сиятельным королевским делам. И тут же, как металлическая пыль в отсутствие магнита, куда-то исчезли все остальные. Только Аля, оглушенная собственным красноречием, еще переминалась с ноги на ногу посреди класса. И тут она услышала за спиной:

– Ты прям, Прокопова, как клоуном заделалась.

Алина вздрогнула и обернулась. Оскорбление было нанесено так неожиданно и сильно, что Аля лишь возмущенно смотрела на обидчицу. Тарасова. Когда-то они дружили. По-настоящему. То есть это Аля думала, что на всю жизнь. Но сказка быстро закончилась.

– Зря ты лезешь в эту компанию, Прокопова.

Аля наконец обрела дар речи:

– Я никуда и ни к кому не лезу. Ясно тебе? Они сами… Дарина сама ко мне села!

– Дура ты, Прокопова, хоть и отличница, – вздохнула Тарасова и спокойно пошла прочь. Голенастая. Стриженая. Крокодил!

Да, сказка закончилась быстро. Аля и Варя, замерев, сидели за одной партой. Взявшись за руки, кружились в тюлевых платьях «снежинок» на новогоднем утреннике. Ловили открытыми ртами бисер слепого дождя. Тогда Аля еще не знала, что она страшненькая. Хотя звоночки уже были.

В пятый класс Тарасова пришла преображенной. Во-первых, она обкорнала жидкие свои косицы. Во-вторых, приобрела смешную голенастость и несвойственную ей раньше самоуверенность.

Откуда-то Тарасова теперь точно знала, как делать и говорить правильно, а как неправильно. Аля все, конечно, делала курам на смех. Тарасова деликатностью никогда не страдала. Вердикты она выносила категоричным тоном заправского маленького диктатора.

Но это бы ладно. Аля терпела во имя их великой дружбы. Тарасова сама не вытерпела и открыла секрет, где она прошла экспромтом жизненные университеты. Оказалось, летом она оттрубила три смены в пионерском лагере. Аля посмотрела на подругу с еще большим уважением: она бы сама среди чужих людей и трех дней не вытянула. В лагере, очень кстати, оказалась еще одна девочка из их класса, Маша Усачева, и они волей-неволей прибились друг к другу. Теперь бывалые девчонки часто вспоминали жаркие летние денечки. Аля еще надеялась, что это отомрет само собой. Однако дальше – больше.

Она стала замечать, что Тарасова и Усачева заводят на переменках шушу-мушу, в то время как сама Аля делает вид, будто за окошком такие чудеса – глаз не оторвать! Потом Усачева стала ходить вместе с ними домой после школы. Они жили в одной стороне. Вернее – это Аля плелась за ними. Эти двое хихикали, переговаривались впереди. Аля тащилась сзади. Иногда она осмеливалась вставить какую-нибудь безобидную или лестную для подружек реплику. Но девчонки или игнорировали Алю, или как-то нехорошо прыскали. Это были очень мучительные прогулки. Несмотря на свое малолетство и беспросветную глупость, Аля понимала: происходит нехорошее.

Надо набраться характера, развернуться резко и пойти в противоположную сторону. Но Алька не могла. Она тянулась к Тарасовой сердцем гадкого утенка, которого все пинают. Узел развязался по воле случая. Аля грустно улыбнулась отболевшим воспоминаниям.

Она тогда ходила в дурацкой шапочке с четырьмя завязками. Где только мама этот антиквариат взяла?! Аля вечно путалась в скользких ленточках. Вот и в тот зимний день, пока справилась, класс опустел. Тяжело вздохнув, Аля вышла из кабинета. Вдруг из-за угла высунулся пушистый помпон шапки Усачевой. Раздался заговорщически приглушенный голос Тарасовой: «Ну что?.. Она ушла?» Алю обдало жаром: они прятались!.. Прятались от нее!

На другой день Тарасова пересела на парту к Усачевой. А сидевшая с ней Катя Машошина перебазировалась к новенькой девчонке. Вот так. И теперь эта предательница, этот крокодил в человеческом обличье пытался проглотить Алино солнце.

Аля посмотрела в смартфоне на свою фотку. Пойманное солнце никуда не делось. Настроение слегка подправилось. Хотя и не вернулось в зенит.

Школьная часть дня тянулась сегодня особенно тягостно и серо. Еще позавчера Алька находила и в ней приятные моменты – на некоторых уроках, во всяком случае. На литере ее память и богатый словарный запас ставились в пример. Не всем это, понятно, нравилось. Одноклассники припечатали Альку обидным клеймом «зубрилка». Хотя литературу она как раз не зубрила. К этому предмету у нее имелись природные способности. Хоть щипки махровых троечников вызывали боль, пятерки являлись маленькой компенсацией в невзрачной Алькиной жизни. Даже радовали! Теперь она поняла, почему Дарина, получая по большей части неплохие оценки, относилась к школьной муре снисходительно. Холодова уже выросла из смешной ученической формы. Она уже примерила более смелые наряды. Вчера в республику Юность Дарина пригласила задержавшуюся в Детстве Альку. Ей хотелось – немедленно! – туда: на широкие улицы Настоящей Жизни, на светлый проспект Любви, в переулки Свиданий. Но им выпадало в этот день дежурить – пришлось задержаться.

Дарина обронила: «Я на пять мэн» – и куда-то исчезла. Алина старательно вытирала пыль с подоконников, обирала засохшие листы с чахоточных цветов в горшках, работала для них дождичком.

За баррикадой из поднятых стульев прятался учительский стол. Юлия Борисовна открывала сверхпрограммные алгебраические вселенные «очкарику» Мишину. Рядом, с тенями тоски и скуки на широком лице, топтался его верный друг Чеботарев. На самом деле Руслан Мишин очки не носил. И вообще парень он неплохой, добрый. Альку никогда не задевал. Но весь его вид!.. Классический очкарик!

Мишин любил остановить одноклассника где-нибудь в коридоре и вдруг обронить нечто загадочное. Будто об этом уже трепались раньше. Ну, вот на прошлой неделе отловил Альку:

– А письмо оказалось подделкой…

Алька таращила глаза, лихорадочно соображая: что за письмо? к кому? почему подделка? и может ли это как-то задеть ее, Альку?

– Письмо Галилео Галилея. Удивись! Сто лет его Мичиганский университет за самое ценное в своей библиотеке почитал. И вот бабахнуло. Фальшивка!

Понимая, что просвещенный человек и хороший товарищ должен проявить хоть мизерный интерес к этой мутной истории, Алька промямлила:

– Не его рука?

– Бумага не того производителя. – При этом брови Мишина пошли вверх и как-то очень ловко сложились домиком. Губы вытянулись, как для поцелуя, и тут же растянулись. Рус всегда так заканчивал свои ученые разговоры.

Как ни странно, этот прирожденный «очкарик» с начальной школы шел в крепкой спайке с лоботрясом Чеботаревым. Что их связывало? Трудно сказать. Если только закон единства и борьбы противоположностей. Мало того что Чеботарь умственно относился к породе дуб-дерево, он и душевно… Не черствый даже! Твердый. С подковыркой мальчик. Сам из себя ничего не представляет – ни по внутреннему содержанию, ни по внешнему виду, ни в смысле упаковки этой заурядности. Но с ним надо держать ухо востро.

Но хуже их всех Юлия Борисовна Высоковских – учитель математики, а по совместительству классная 10-го «А». Между собой ребята звали ее «Наша Юля». Но своей Высоковских была не для всех. Продвинутая, симпатичная, она сразу невзлюбила Альку. До нее у них рулила добрейшая старушенция – Валентина Ивановна. Она к Альке благоволила. Оценки подтягивала. Наша Юля не желала тянуть. Но если бы дело заключалось только в принципиальности специалиста! Ну, не ставишь ты «отлично» отличнице, это дело твоей профессиональной совести, как говорит их завучиха Елена Семеновна. Наша Юля роняла колкие замечания в сторону «закомплексованной Прокоповой». Готовя классные мероприятия, исключала скромную девочку из орбиты общих дел. А самой предложить свои услуги у Альки не хватало смелости.

Вошла Дарина. Но не взяла в руки губку, чтобы стереть с доски до завтрашнего дня ненавистные интегралы и формулы. Порхнула к математической троице:

– Что вы тут интересное обсуждаете?

Лицо Нашей Юли осветилось. Дарину она любила, хоть та тоже в математике совсем не блистала. Но дотянуть Холодовой оценку до четверки Высоковских зазорным не считала.

– Да вот обсуждаем, кто из девочек-старшеклассниц самая красивая? – заговорщически улыбнулась Наша Юля мальчишкам.

«Очкарик» Мишин покраснел и смущенно опустил глаза. Здоровенный тупица Чеботарев приосанился. Дарина рассмеялась с победным звоном в голосе. Наша Юля упивалась сомнительным своим остроумием. А за баррикадой из парт возила веником по полу бедная Аля. Забиться бы в шкаф – за пыльные логарифмические таблицы. Впрочем, на нее и так внимания не обращают.

Жгучая обида хлестала Альку по щекам. Чего она тушуется? Подойти, сунуть Дарине веник: принцессам тоже надо иногда дежурить! В класс, гремя ведром, вошла привычно хмурая техничка. Придирчиво оглядела кабинет и молча намочила тряпку.

– Пошли! – улыбнулась Альке Дарина и взяла сумку.

Мгновенно на костер обиды пролился исцеляющий ливень благодарности. Да и логически… Если положа руку на сердце!.. Дарина ведь ни в чем не виновата. Это все Наша Юля. Педагогический работник, называется!

Дарина увлекла подругу на остановку. Сказала… Такое сказала!

– К Игорьку махнем.

И это будничным тоном! Просто! Будто взять бедную Алю к крутому Фищенко в порядке вещей.

– У него старики в Москве деньги заколачивают. Он уже пять лет один в четырехкомнатной квартире.

– Совсем один? – удивилась Аля робинзо-новской выдержке Игорька. Она бы так не смогла. А уж мальчишке и подавно тяжело. – Ведь надо готовить, убирать…

Она хотела еще добавить: «делиться мыслями», – но вовремя прикусила язык. Что-то ей подсказывало: делиться мыслями со стариками в Большом Созвездии не принято.

– Для этого у него бабка есть. В возрасте, но жизнь правильно понимает. Мы ее и не видим. Она сок приготовит, нарезочку, чайник подогреет. Еду на кухне оставит, а Игорьку из своей комнаты эсэмэску пришлет.

Алька даже не знала, что сказать про столь блестяще отлаженный сервис. Впрочем, ее мнение Дарину не интересовало. А уж Игорька – тем более.

Он встретил Дарину довольной улыбкой. А подругу ее словно бы и не заметил. Будто бы за блестящей красавицей в обставленную новенькой мебелью квартиру скользнула бестелесная тень.

Аля шагнула в зал – настоящий, просторный, светлый – и как споткнулась. Поджав одну ногу под себя, на диване распластался Никита. Рядом на пуфике восседала Яна. Они о чем-то перешептывались. О несерьезном. Алька это сразу угадала любящим своим сердцем. Она скользнула в угловое кресло. Отсюда открывался хороший обзор. Но сама Алька как бы оставалась в стороне.

– Вчера один чел прислал мне не хилый «видеоснаряд», – вещал Боб. – Прикиньте. У них в доме у тетки поехала крыша. И она к мусорке вышла в чем мать родила. Все, конечно, кто засек, на балконы выскочили, к окнам прильнули – смартфоны взвели…

– Вот это картиночка! – восхитилась Яна.

– Ну, с обнаженной натурой ты лайков настрижешь! – похлопал себя по животу Игорек.

Алька сцепляла и расцепляла руки. Она понимала: надо молчать. Не имеет она еще права голоса в этой компании. Но слова лезли из нее наружу. Покрываясь рваными алыми пятнами, Аля выдавила из своего угла хриплым ломающимся голосом:

– А вдруг у нее дети… Увидят запись одноклассники… В школе…

И тут же пожалела, что не сдержалась.

– Ей о детях думать надо было, когда она в таком виде на улицу выпиралась! – отрезала Влада Анатольевна. – Я бы вообще некоторым людям законодательно запретила детей иметь.