Смерть приходит на рассвете

***

Копна, облитая керосином, вспыхнула моментально, окутавшись густым и белым дымом. Сразу раздались выстрелы, и конники Варшавского, размахивая шашками и стреляя из винтовок и обрезов, ворвались в село. Красноармейцы из продотряда явно не ожидали нападения и, вяло отстреливаясь, стали отходить к околице, надеясь на то, что темнота им поможет укрыться в лесу. Но в тыл им ударила группа конников под командованием Григория. Те, кто вовремя понял, что отступать уже некуда, стали бросать винтовки и поднимать руки. Другие же, которые этого не сделали, были порублены шашками.

Евгений стоял на крыльце дома, который когда-то занимал волостной староста. Около дома собрались все жители села. Варшавский приказал своим бойцам вернуть весь изъятый у крестьян хлеб, что вызвало у них ликование. Вдруг все затихли. К дому подвели взятых в плен красноармейцев.

– Что с ними будем делать, граждане крестьяне? – обратился к ним, Варшавский.

– Чего делать, чего делать? – выкрикнул женский голос из толпы. – Убить их, извергов, нужно. Я перед этим, что в папахе, на коленях ползала, просила Христа ради, чтобы он оставил нам хоть немного хлеба. Он же ударил меня нагайкой по спине и вымел из амбара все, до самого последнего зернышка.

Варшавский взмахом руки приказал, чтобы мужчину в папахе подвели к нему. Один из его бойцов схватил мужчину за ворот шинели и потащил его к крыльцу.

– Большевик? – спросил его Евгений.

Мужчина промолчал.

– Что, язык проглотил? Хотя мне все равно, кто ты. А вы? – обратился он к пленным. – Кто хочет жить? Чего молчите? Выходит, все готовы умереть за большевиков? Раз так, Григорий, повесить всех вот на этой березе.

Варшавский нагайкой указал на дерево, что стояло не так далеко от крыльца. Бойцы схватили пленных и потащили к дереву. Неожиданно один из них вырвался и бросился к Евгению. Он упал у его ног и громко закричал:

– Не убивайте! Я жить хочу! Это все он! – Пленный рукой указал на мужчину в папахе. – Это он большевик. Он был комиссаром у нас!

Пленного подняли с колен и снова потащили к дереву.

– Отставить! Отпустите его, – приказал Варшавский своим подчиненным.

Те отпустили пленного. Евгений подошел к нему и посмотрел в побелевшее от страха лицо пленного красноармейца.

– Хочешь служить трудовому крестьянству?

– Хочу!

Варшавский достал из кобуры «Маузер» и протянул его пленному.

– Убей большевика, – тихо произнес Евгений. – Выбирай, жизнь или смерть.

Пленный взял в руки оружие и направился к пленным, которые столпились у березы. Он остановился напротив них и поднял оружие. Евгений видел, как тяжело давалось это решение пленному. Рука его дрожала, но видно страх за свою жизнь переборол его моральные убеждения. Раздался выстрел, и мужчина в папахе повалился на мерзлую землю.

– Кто еще хочет служить трудовому крестьянству? – обратился он к пленным.

Из группы вышло еще три человека.

– Остальные, выходит, идейные. Бог с вами. Вы сами выбрали смерть.

Евгений махнул рукой. Вскоре все закончилось. Отряд Варшавского уходил из Васильевки, оставив за спиной качающиеся на ветру трупы повешенных красноармейцев.

***

Через три дня в село Васильевка вошла воинская группа Красной армии. Село словно вымерло, ни людей, ни лая собак. Красный командир в кожаной куртке, фуражке, несмотря на мороз, приказал согнать жителей село на площади. Именно на этом месте трое суток назад сотня Варшавского решила судьбу взятых в плен красноармейцев. Народ собирался неохотно. Многие жители, предчувствуя беду, пытались уйти из села огородами, не предполагая, что село было уже окружено красноармейцами.

Вороной конь под комиссаром, словно чуя кровь, раздувал ноздри и все время прял ушами. Комиссар окинул взглядом понуро стоящих жителей, улыбнулся.

– Ну что, сволочи, не ждали? – обратился он к ним. – Наверное, думали, что закончилась советская власть?

Народ молчал, предчувствуя, что не все сегодня доживут до вечера.

– Вы на что рассчитывали, что вот так просто можете разделаться с властью? Нет, уважаемые мои! За все нужно отвечать!

– Это же не мы, – выкрикнул мужчина, стоявший ближе всех к комиссару. – Это антоновцы.

– А вы, значит, просто стояли и наблюдали, как эти бандиты вешали наших товарищей? Так, выходит?

– А что мы могли сделать? Их вон сколько, а нас?

Конь, словно понимая человеческую речь, был готов ринуться в эту молчаливую толпу и мять их копытами и рвать желтоватыми зубами.

– Если хотите жить, то вот вам час времени, чтобы собрали весь хлеб, который вернули вам антоновцы! Ровно час и ни минуты больше. Кто не сдаст, тот будет расстрелян, как саботажник и враг трудового народа. Время пошло.

Народ начал расходиться по домам. Комиссар соскочил с коня и, передав уздцы ординарцу, направился в дом. Вслед за ним проследовали еще несколько человек.

– Главная наша задача – это собрать хлеб, – произнес комиссар. – Город голодает. Если мы не выполним задачу, которую нам поставил губернский совет трудящихся, заводы встанут.

– Но хлеба, который мы здесь соберем, все равно мало. Им не накормишь город, – возразил ему высокий мужчина в буденовке.

– Ты прав, хлеба мало. Мы должны наглядно показать людям, что советская власть не намерена мириться с гибелью своих товарищей. Мы расстреляем здесь несколько человек, это в назидание другим. Пусть этот слух о расправе облетит ближайшие населенные пункты, другие будут более сговорчивыми.

– Задача ясна, товарищ комиссар, – ответил мужчина в буденовке. – Посмотрите в окно, вот и первые потащили мешки.

Комиссар посмотрел в окно. На площади появилась первая подвода, на которой лежали мешки с зерном.

– Это хорошо. Видно, они поняли, что мы шутить с ними не будем.

Жители все несли и несли мешки с зерном. Назначенный комиссаром боец записывал сдавших хлеб людей в тетрадку, и те заносили его в большой амбар. К вечеру село притихло, лишь красноармейские патрули бродили по улицам. Периметр села был плотно прикрыт красноармейцами с целью не допустить возможности кому-нибудь из жителей покинуть населенный пункт.

Утро следующего дня выдалось морозным. Дул сильный северный ветер, который словно хотел сорвать красное полотнище, что висело над крыльцом дома, где находился штаб красных. Комиссар вышел на крыльцо дома и, заметив ординарца, подозвал его взмахом руки.

– Пусть красноармейцы соберут жителей.

Ушло около часа, прежде чем площадь перед домом была заполнена жителями села. Комиссар вышел на крыльцо. Он окинул взглядом стоявших перед ним людей.

– Кто из жителей села ушел к Антонову? – произнес он громко. – Пусть выйдут вперед те, чьи мужья, сыновья сейчас у Антонова!

Народ замолк, только черные вороны внимательно наблюдали за ними.

– Вы что здесь все – глухие? Может, я не к вам обращаюсь? Может, вы русского языка не понимаете? – произнес он.

В его голосе звучала явная угроза, от которой крестьянам стало страшно. Толпа сжалась и стала похожа на плотно сжатый кулак.

– Молчите, суки, словно не слышите, о чем я вас спрашиваю! Хорошо, я все понял! Павленко выведи пятьдесят человек и закрой их в амбаре. Пусть посидят, может, кто-то что-то и вспомнит.

Павленко, высокий мужчина в кубанке с красной полосой, медленно шел вдоль толпы. Указывал кнутом то на одного, то на другого, и шедшие рядом с ним красноармейцы выталкивали из толпы указанных командиром людей. Среди них были старики, женщины и подростки. Всех их погнали к амбару.

– Все остальные могут разойтись, – произнес комиссар, обращаясь к Павленко.

***

После полудня вновь по приказу комиссара красноармейцы выгнали жителей на площадь. Из амбара доставили арестованных. Они стояли перед комиссаром, переминаясь с ноги на ногу. Северный ветер гнал поземку.

– Что надумали, черти? – громко произнес комиссар. – Так кто из ваших соседей ушел к Антонову?

Люди молчали. Они жили в одном селе, все друг друга знали, и поэтому никто из них не решился на выдачу сведений об ушедших в армию Антонова. Это молчание раздражало и злило комиссара. Все его эмоции легко читались по его лицу, и это пугало крестьян.

– Молчите? Не хотите говорить, хотите быть хорошими, как перед соседями, так и перед советской властью? Не получится!

– Павленко! Выведи вот из этих десять человек. На возраст не смотри, – приказал он.

Тот вытолкал десять человек и подошел к комиссару, ожидая новой команды. Пошел снег. Сначала стали падать редкие снежинки, а через минуту повалили крупные хлопья.

– Кончай их, – ровным голосом произнес комиссар.

– Не понял, товарищ комиссар? – переспросил его Павленко.

– Что ты не понял? Я сказал, расстрелять, а остальных снова в амбар! И еще, пусть не трогают трупы.

Он развернулся и скрылся за дверью дома. Толпа словно застыла и пребывала в оцепенении, не веря услышанной команде. Красноармейцы, взяв винтовки наперевес, повели заложников в амбар.

– Чего стоите! Разошлись махом, пока вас не погнали прикладами! – громко выкрикнул Павленко.

Народ стал медленно расходиться, пока не остались на площади лишь те десять обреченных на смерть крестьян.

– К оврагу их! – скомандовал Павленко. – Командир отделения, ко мне!

К нему подбежал красноармеец и встал напротив него.

– Всех расстрелять. Оставить часового, чтобы местные жители не забрали тела. Приказ ясен? Выполняйте!

Группу повели к оврагу, который находился на околице села. Снег шел такой густой, что в десяти метрах ничего не было видно. Конвой не заметил, как от группы отделился подросток и нырнул в кусты. Их подвели к оврагу и поставили лицом к красноармейцам. Только здесь командир отделения заметил отсутствие одного из арестованных.

– Где десятый? – спросил он двух красноармейцев, которые замыкали шедшую к оврагу группу.

– Бог его знает. Вроде бы никто не пытался бежать, – ответил пожилой красноармеец, – мы их не считали.

– А кто их считал? – передразнил его командир отделения.

– Сколько есть, столько и расстреляем. Одним больше, одним меньше…

Красноармейцы по команде командира отделения выстроились в ряд. Раздалась команда, и грянул залп. Испуганное воронье слетело с деревьев и с криками стало кружиться над оврагом. Заметив, что один из мужчин пытается подняться на ноги, командир отделения вырвал из рук красноармейца винтовку и вонзил штык ему в грудь. Мужчина, схватившись рукой за ствол винтовки, падая в овраг, потянул за собой и командира отделения. Тот не удержался на ногах и кубарем покатился по крутому склону оврага. Матерясь, он с трудом выбрался из оврага и, взглянув на веселые лица своих подчиненных, повел их обратно в село.

***

Варшавский сидел за столом. Перед ним стояла кружка с давно остывшим чаем. Полчаса назад к нему завели подростка, от которого он узнал, что в селе Васильевка отряд красных расстрелял десять крестьян, что арестованных они держат в амбаре, и, по всей вероятности, они тоже будут расстреляны, если не выдадут семьи тех, чьи ближайшие родственники ушли к Антонову.

– Саша! Напои паренька горячим чаем, а то он совсем замерз, пока добирался до нас, – произнес Евгений, разглядывая лицо стоявшего перед ним подростка, нос и щеки которого были явно поморожены.

– Сколько в селе красных? – спросил его Варшавский.

– Человек двести будет, да и кто их считал? У них два пулемета, я сам их видел, – выпалил паренек, не отрывая взгляда от чашки чая, стоявшей на столе.

– Ты попей чаю, а потом мы с тобой поговорим. Саша! Пригласи ко мне Панкрата.

Девушка накинула на плечи полушубок и вышла из дома. Вскоре она вернулась в сопровождении высокого мужчины в длинной кавалерийской шинели.

– Звал, командир? – обратился он к Варшавскому, снимая с головы папаху.

Он перекрестился на образа и, заметив жест Евгения, присел за стол.

– Саша! Отведи паренька к моему ординарцу. Пусть тот накормит его.

Когда девушка и паренек вышли из комнаты, Евгений закурил.

– Панкрат! В Васильевку вошли красные. Они отобрали все зерно, что мы раздали тогда крестьянам. Сегодня они расстреляли десять человек, требуя от жителей села выдать ушедших к Антонову. Сейчас в амбаре еще человек сорок, если мы их не освободим, то они их утром расстреляют.

Евгений замолчал. Он ждал, что ему ответит этот мужчина, ведь у него в этом селе остались жена и дети.

– Красных много? – поинтересовался он у Варшавского.

– Штыков двести при двух пулеметах.

– Двести человек в одном месте не разместишь. Следовательно, отряд красных ночует в разных избах, и если мы нападем ночью, то собрать их в один кулак будет довольно сложно. А вы как сами думаете?

Евгений усмехнулся. Он мысленно представил ночной налет, разбегающихся в разные стороны красноармейцев.

– Ударим рано утром. Народ у нас не слишком привык воевать по ночам, могут пострелять друг друга. Так что давай, иди, готовь людей. Выступим в шесть часов утра. О том, что пойдем на село, – ни слова.

– Понял, командир, – ответил Панкрат, надевая папаху.

Когда за ним закрылась дверь, Евгений достал из-под лавки ручной пулемет и положил его перед собой. Отстегнув диск, он достал цинк с патронами и начал набивать диск. В комнату вошла Саша. Она, молча, присела напротив Варшавского.

– Останешься здесь, – не поднимая головы, произнес Евгений.

– Почему? – спросила она его.

– Это очень опасно. Я не хочу тебя потерять.

На глазах девушки появились слезы.

– А как же ты сам?

– Я мужчина. Не женское это дело – война.

Он поднялся из-за стола и, сняв с гвоздя висевший полушубок, стал его надевать. Поправив на поясе кобуру с револьвером, он взял в руки шашку. Обнажив клинок, он вогнал его в ножны. Саша обняла его и крепко поцеловала в губы.

– Береги себя, Женя.

Он поправил серую каракулевую папаху, вышел из дома. Вскоре послышались голоса, топот копыт, и потом стало тихо. Она подошла к иконам, висевшим в красном углу комнаты, и опустилась на колени. Она стала молиться. Она просила Бога, чтобы он пощадил любимого человека. Услышав шаги в сенях, она поднялась с колен. В комнату с шумом вошел Александр Антонов. Поздоровавшись с ней, он прошел к столу и сел за него.

– Где Варшавский? – спросил он девушку.

– Ушел с отрядом на Васильевку. Там красные взяли заложников.

– Ушел, говоришь, а что тебя оставил одну?

– Не знаю. Я хотела с ним, но он заставил меня остаться здесь.

Антонов поднялся из-за стола и, гремя шашкой, вышел из дома.

***

Варшавский сидел в седле и ждал возвращения разведки. Было холодно, и даже овчинный полушубок не спасал от северного ветра. Он вытащил из кармана часы и, открыв крышку, посмотрел на циферблат. Стрелки показывали начало шестого утра.

– Панкрат! – подозвал он мужчину, который стоял около коня. – Где разведка?

Мужчина пожал плечами. Он и сам не знал, почему разведка до сих пор не вернулась из села.

– Может, они попались в руки к красным? – ответил Панкрат. – Думаю, что должны вернуться с минуту на минуту.

И, словно в подтверждение его слов, на дороге показались две темные фигуры, которые шли в их направлении.

– А вот и разведка, командир, – повеселевшим голосом сказал Панкрат. – Сейчас узнаем, что там.

Выслушав доклад разведчиков, Варшавский подозвал к себе Панкрата.

– Возьми людей и снимите их дозоры. Сделайте это без стрельбы и шума. Вот возьми, это ракетница. Когда все сделаете, дай сигнал ракетой.

Казак сунул ракетницу за ремень и, повернувшись, направился к своей группе, состоявшей в основном из донских казаков. Вскоре они исчезли в темноте. Время тянулось удивительно медленно. С каждой минутой тревожное ожидание становилось все невыносимей. Неожиданно послышались винтовочные выстрелы, а затем застучал пулемет. Стало ясно, что неожиданной атаке не суждено сбыться. Варшавский выхватил из ножен шашку и ударил коня шпорами. Конь заржал и встал на дыбы.

– Вперед! В атаку! – громко выкрикнул Евгений и первым устремился в сторону села, где гремела стрельба.

Он оглянулся назад, за ним устремилась конная лава его всадников. Первого красноармейца в белой нательной рубашке он достал шашкой, когда тот выскочил из дверей дома. Красноармеец поднял винтовку, пытаясь отразить удар, но сделал это неудачно. Шашка скользнула по металлическому стволу винтовки и угодила ему в шею. Он выронил из рук оружие и повалился на снег, окрасив его своей кровью. Небольшая группа всадников свернула на улицу, которая вела к центру села. Длинная пулеметная очередь сбила троих седоков из седел. Испуганные кони помчались вдоль улицы, но вскоре повалились на землю, убитые следующей очередью. В какой-то момент Варшавский понял, что лобовая атака села захлебнулась, что дальше атаковать – это лишь обречь людей на уничтожение.

– Спешиться! – громко скомандовал он.

Евгений соскочил с коня и бросился к саням, где лежал его ручной пулемет. Нащупав холодную сталь в сене, он схватил его и побежал в сторону улицы, где в снегу лежали погибшие его бойцы. Он лег на землю и, передернув затвор пулемета, дал длинную очередь в сторону дома, из которого, огрызаясь короткими очередями, бил пулемет. Похоже, Евгению удалось попасть, так как пулемет неожиданно смолк. Варшавский схватил пулемет и бросился с ним вперед, увлекая за собой своих бойцов. Пробежав около ста метров, они снова залегли, так как молчавший ранее пулемет снова начал стрелять. Судя по тому, что пули ложились перед цепью атакующих антоновцев, огонь вел довольно неопытный пулеметчик. Эта неточная и неприцельная стрельба позволила антоновцам еще приблизиться к зданию, в котором засели красноармейцы.

– Прикрой меня! – выкрикнул Евгений, заметив недалеко от себя Панкрата.

Тот кивнул головой. Варшавский вскочил на ноги и бросился вперед. Ему удалось пробежать с десяток метров, прежде чем по нему открыли огонь красноармейцы. Выхватив из кармана галифе гранату, он швырнул ее в открытое окно дома. Раздался взрыв, и пулемет замолк. Потеряв два пулемета, красные стали отходить к околице села, ведя огонь из винтовок. Неожиданно в тыл им ударил отряд Александра Антонова. Бой вошел в новую фазу, в фазу истребления врага. Вскоре все было кончено.

– Спасибо за помощь, атаман, – произнес Евгений, подходя к Антонову. – Вовремя вы появились. Что будем делать с пленными?

В стороне стояла, сбившись в толпу, большая группа красноармейцев. Антонов посмотрел на них и, повернувшись к Варшавскому, громко произнес:

– Тех, кто согласен служить трудовому крестьянству, возьми к себе в отряд. Тех, кто откажется, расстреляй. Зачем они нам…

Расстреляв красноармейцев, не желавших влиться в отряд Варшавского, антоновцы покинули село.

***

Варшавский лежал на большой кровати, которую ему подарили бойцы его отряда. Где они ее нашли, он не спрашивал. Это был их подарок к его венчанию с Сашей. Этим вечером она лежала рядом, прижавшись к нему.

– Женя! – обратилась она к нему. – Ты веришь в нашу победу?

– Нет, – коротко ответил он ей. – Пойми меня, глупенькая, мы можем уничтожить отряд красных, но победить армию мы не в состоянии. Если мы ее два года назад не победили, то сейчас с этими мужиками разве можно победить?

Она с удивлением посмотрела на него.

– Тогда для чего это все: кровь, слезы, смерть?..

Он повернулся к ней. Она впервые увидела его таким. Лицо Евгения стало каменным, в глазах заплясал какой-то дьявольский огонь.

– Они отобрали у меня все, что было: отца, мать, дом, любовь… Я до сих пор не знаю, жива ли моя сестра. Я присягал императору, а присяга – это клятва в верности. Я сражался за веру и отчизну против тех, кто у меня все это отобрал. Я хорошо понимаю, что ничего этого уже не вернуть, я сейчас дерусь с одной целью: не хочу, чтобы они, эти хамы, жили в моем доме, топтали могилы отца и матери. Они разрушили все, чем я когда-то гордился, чем восхищался…

Он не договорил. Его ладонь, что еще минуту назад так ласково гладила ее плечо, вдруг сжалась в кулак. Он отстранил ее от себя и, протянув руку, взял портсигар. Достав папиросу, он закурил.

– Если тебе страшно, Саша, ты можешь уехать куда захочешь.

– Прости меня, – тихо прошептала она. – Куда я от тебя уеду? Ты мой муж, а я твоя жена. Мы с тобой как иголка с ниткой, куда игла, туда и нитка.

Она прижалась к нему. Евгений потушил папиросу и снова обнял ее. Саша для него стала своеобразной отдушиной, глотком воздуха в этом кровавом от войны мире, и он ее очень ценил и не представлял своей жизни без этой очаровательной девушки. Его прежняя любовь к Екатерине уходила из его жизни, оставляя после себя физическую боль в полученных в боях ранах. За окном тихо завывала вьюга, от воя которой он невольно вспомнил «ледяной поход»под командованием генерала Корнилова. Тогда, в такую же вьюжную ночь, его сотню атаковал отряд красноармейцев. В ту ночь они вынуждены были отступить, оставив в степи половину сотни убитых и раненых казаков, среди которых был его однокашник по юнкерскому училищу, с которым он был очень дружен в юности.

– Женя! Я боюсь за тебя, – тихо произнесла Саша. – Мне кажется, что в тебе живет два человека: один – добрый и ласковый, другой – смелый и жестокий.

Он усмехнулся.

– Саша! Милая моя девочка. Я жесток лишь к врагам, а с тобой я всегда буду нежными ласковым. Я люблю тебя, ты для меня – весь мир, без которого я не смогу жить.

– Я тебе не стала говорить, но ты несколько раз почему-то назвал меня Катей. Кто эта женщина, именем которой ты меня называешь? Скажи, ты ее любил?

Варшавский посмотрел на нее. Ему стало как-то не по себе от ее слов. Он задумался, не решаясь ей рассказать о своей прежней любви. Наконец, немного подумав, он решил ей рассказать о Катерине.

– Мы жили рядом и детство провели вместе. Вернее, с ней дружила моя сестра Нина, и поэтому Катя часто бывала у нас. Окончив гимназию, я поехал в Москву и там поступил в юнкерское училище. Мы с ней не писали друг другу, я лишь через сестру узнал, что она спуталась с большевиками. Вновь мы встретились с ней в Казани чисто случайно. Ее преследовали жандармы, и она случайно оказалась в вагоне, в котором я ехал в Петербург. Я ее узнал сразу, однако меня она в тот момент не узнала. Если коротко, то я помог ей скрыться от ареста. Мы с ней проговорили всю ночь, и я тогда ощутил, что она мне небезразлична. Вскоре ее арестовали. Я через друзей в департаменте полиции добился свидания с ней.

Варшавский замолчал и посмотрел на Сашу. Прикурив папиросу, он продолжил:

– Не буду скрывать, мне ее было жалко. Она вышла ко мне бледная, беспомощная. Не знаю, Саша, может, мне тогда это все показалось. Я предложил ей свою руку и сердце. Эта была своеобразная лазейка, чтобы выйти из тюрьмы. Но она отказалась. Ты знаешь, что она мне ответила? Она сказала, что уже замужем за революцией. Я ушел, а ее осудили и сослали в Сибирь. Больше я с ней не разговаривал. Война разметала нас в разные стороны. Она стала большим начальником у красных, а я воевал у Корнилова, Деникина, а затем у барона Врангеля.

– Скажи, Женя, ты бы мог ее убить или нет?

Он усмехнулся вопросу Саши.

– У меня было несколько возможностей ее убить, но я не смог этого сделать. Почему? Я и сам до сих пор не знаю. Когда меня арестовали чекисты, я вновь встретился с ней. Думаю, что она могла тогда меня спасти, но, видимо, верность партии не позволила ей это сделать.

Варшавский затушил папиросу и задул керосиновую лампу. Комната погрузилась в темноту.

***

Евгения разбудил настойчивый стук в дверь. Он открыл глаза и посмотрел на спящую жену. Поднявшись с кровати, он направился к двери. Отодвинув щеколду, ладонью толкнул дверь. Перед ним стоял ординарец Антонова.

– Чего тебе? – спросил его Варшавский.

– Тебя батька кличет, – ответил ординарец.

– Где он сейчас?

– В Рассказове будет. Так что поспеши.

– Хорошо. Сейчас соберусь.

Евгений стал быстро одеваться. Саша открыла глаза и посмотрела на мужа.

– Что случилось, Женя? Ты куда это с утра собрался?

– Антонов вызывает.

Накинув на плечи полушубок, Варшавский вышел из дома. Сильный ветер ударил его в лицо. Он невольно поежился и глубже натянул папаху. Открыв ворота, он вывел коня из хлева и стал быстро запрягать его. Около дома остановились три всадника. Евгений ловко вскочил в седло. Он стегнул коня нагайкой, ударил его каблуками, и тот, словно ждал этой команды, рысью устремился к околице. Вслед за ним помчались и его охранники.