Формы разговора

I

Прежде всего, обратимся к затруднительному вопросу о единицах анализа (units).

Той средовой или контекстной единицей, к которой проявляют существенное внимание лингвисты, является предложение (sentence), определяемое как «независимая языковая форма, не включённая посредством той или иной грамматической конструкции в какую-либо более сложную языковую форму» [Блумфилд 1968: 179][42]. Внутри предложения присутствуют или находятся в зависимом положении различные другие единицы, такие как морфемы, слова и более масштабные элементы наподобие словосочетаний и клауз[43]. В реальном разговоре (natural talk) предложения не всегда обладают той внешней грамматической формой, которую педанты-филологи устанавливают для правильно сконструированных образцов этого класса языковых феноменов. Между тем такие дефектные с точки зрения грамматики конструкции, судя по всему, могут расширяться при помощи обычных правил трансформации, демонстрируя свою внутреннюю нормальность.

В настоящее время термин «предложение» обычно обозначает нечто звучащее в речи, однако первоначально анализ предложений в значительной степени был явно сосредоточен на изучении письменной формы языка. Поэтому для акцента на том, что имеется в виду речевая единица, вошёл в употребление термин «высказывание» (utterance). Далее я буду использовать его по остаточному принципу для обозначения звучащей речи как таковой, не обращая внимания на естественно ограниченные единицы разговора, которые содержатся в высказываниях или их включают.

Теперь становится понятно, что предложение в смысле приведённой выше дефиниции Блумфилда следует отличать от его «кузена» в сфере речевого взаимодействия – а именно от всего, что мы говорим в тот момент, когда наступает наша очередь в разговоре, то есть «отрезок разговора, принадлежащий какому-то одному его участнику, до и после которого это лицо молчит»[44]. Далее мы обратимся в тому, что говорится в рамках отдельно взятой очереди; при этом само понятие «очередь» (turn) или «очередь в разговоре» (turn at talk) обычно будет обозначать возможность взять слово, а не то, что говорится участником разговора, пока ему принадлежит слово[45].

Очевидно, что иногда сказанное в пределах очереди будет представлять собой предложение (либо нечто такое, что можно распространить до предложения), однако во многих случаях сказанное говорящим в адрес слушателей оказывается отрезком речи, эквивалентным более чем одному предложению. Кроме того, отметим, что в сказанном в пределах очереди должен присутствовать по меньшей мере один эквивалент предложения, хотя потенциально их может быть более одного.

Актуальная проблема, связанная с понятиями предложения и сказанного в пределах очереди, заключается в том, что они подвергаются лингвистическому, а не интеракционному анализу. Если допустить, что разговор так или иначе диалогичен и постоянно распадается на взаимный обмен импульсами, то данный момент должен учитываться в искомой единице. Как уже отмечалось, предложение не является аналитически релевантной структурой, поскольку отвечающий может оформить своё высказывание в виде нескольких предложений, хотя с точки зрения интеракционного анализа это высказывание должно восприниматься как единое релевантное событие. Даже грамматически корректно сформулированный вопрос относительно какого-либо факта – высказывание, совершенно явно ориентированное на ответ и столь милое сердцу филолога-педанта (grammarian)[46], – может иметь риторический характер. В этом случае вопрос предназначается для того, чтобы придать замечаниям говорящего небольшую дополнительную весомость и колорит либо добавить заключительную «щепотку перца», а не подразумевает конкретный ответ как таковой. (В действительности риторический вопрос настолько не предполагает конкретный ответ, что выступает высказыванием, находчивым ответом на которое по определению являются шутка или острота.)

Но столь же очевидно, что речь, звучащую на протяжении всей очереди разговора, тоже нельзя использовать в качестве искомой единицы – по меньшей мере, не в качестве наиболее элементарного термина. Дело тут вот в чём. Как уже отмечалось выше, одна из основных моделей сцепления раундов разговора выглядит так: всякий отвечающий на вопрос далее переходит к постановке следующего вопроса в серии – в результате в рамках одной очереди разговора объединяются два, по сути, разных действия. На деле вопрос может исходить и совместно от двух участников разговора, один из которых вступает и завершает начатое другим, – и всё это делается ради третьей стороны, адресата сообщения (см. [Sachs 1967]), который тем самым не теряет ритм в очерёдности собственной реплики. Таким образом, на протяжении двух разных очередей разговор по-прежнему может функционировать как одна интеракционная единица. На практике получатель сообщения может вступать в разговор, чтобы помочь опаздывающему говорящему обнаружить слово или фразу, которые тот явно ищет, а затем дать свою реплику, тем самым объединяя в одной очереди разговора некоторые элементы вклада в диалог двух разных участников. Итак, несмотря на то, что в целом границы единицы, релевантной для последовательности, и границы говорения обычно совпадают, этот момент необходимо рассматривать как аналитически несущественный. Вопрос о том, что именно будет первичным: организация очерёдности per sе [как таковая – лат.] или последовательность взаимодействия, – остаётся открытым[47]. Причём это разграничение необходимо сохранять, даже если два эти понятия – очередь и последовательность взаимодействия – выглядят почти тождественно.

Чтобы справиться с этой проблемой, я предлагаю использовать понятие, давать которому слишком жёсткое определение у меня нет ни возможности, ни желания, – а именно термин «ход» (move)[48]. Имеется в виду любой законченный отрезок разговора либо его субститутов, обладающий особым единообразным отношением к тому или иному набору обстоятельств, в которых оказываются участники разговора (нечто вроде «игры» и т. п. в том специфическом смысле, в каком этот термин использует Людвиг Витгенштейн), таких как система коммуникации, ритуальные ограничения, экономический торг, противоборство персонажей, «циклы обучения» [Bellack et al. 1966: 119–120] или что-то ещё. Отсюда следует, что высказывание, являющееся ходом в одной игре, может также быть ходом в другой игре, либо выступать не более чем частью этой другой игры, либо вмещать две других игры или более. При этом ход иногда может совпадать с предложением, а иногда – со сказанным в рамках очереди разговора, однако это не обязательное условие. Соответственно, задаётся новое определение понятий «утверждение» (statement), которое теперь обозначает ход, характеризуемый ориентацией на какой-либо последующий ответ (answering), и «реплика» (reply) – ход, рассматриваемый в качестве ответа на какую-либо ранее поднятую тему. Таким образом, утверждения и реплики соотносятся с ходами, а не с предложениями или актами говорения (speakings).

Концепция хода незамедлительно приходит на помощь в таких случаях, как различные типы пауз. Например, после завершения отдельного хода речевого общения возникает два вида пауз: пауза между ходами обратной пары, которые один говорящий может выполнить в течение одной очереди разговора, и пауза между промежутками, когда слово принадлежит этому говорящему и следующему[49].

II

Несмотря на то что ритуальные ограничения явным образом усиливают ограничения системные, укрепляя уже очерченную модель, необходим ряд уточнений. В ряде случаев реакция (response) приводит к ситуации, неудовлетворительной в ритуальном смысле, поэтому потребуется, будет приветствоваться или как минимум будет позволена очередь первого говорящего. В результате возникает трёхчастный взаимообмен либо появляются цепочки смежных пар (хотя обычно они состоят из одной, двух или трёх таких двоиц), причём сама цепочка имеет единообразный ограниченный характер.

Кроме того, между двумя указанными наборами условий могут возникать типовые конфликты. Например, ритуальные ограничения на инициирование разговора, вероятно, функционируют по-разному для вышестоящего и подчинённого акторов – как следствие, то, что первый воспринимает как упорядоченность, для второго может оказаться исключением из коммуникации. Важны здесь и культурные различия. Например, имеются сведения, что у индейцев из резервации Уорм-Спрингс в Орегоне молодые женщины в связи с тем, что они обязаны демонстрировать скромность, могут не отвечать на вопросы, хотя ответы у них есть [Hymes 1974:7–8], а за самим вопросом могут последовать такие чинности, которые пресловутый инженер-связист, вероятно, сочтёт возмутительными:

«В отличие от наших норм взаимодействия, в Уорм-Спрингс не требуется, чтобы вслед за заданным кем-то вопросом незамедлительно следовал ответ или обещание ответа со стороны адресата. За вопросом может последовать ответ, но бывает и так, что может наступить молчание или прозвучать высказывание, не имеющее отношения к вопросу. В таком случае ответ на вопрос может быть дан через пять-десять минут» [ibid., р. 9].

Кроме того, тот, кто не расслышал или не понял какие-либо высказывания, может почувствовать, что должен подавать признаки понимания, тем самым препятствуя исправлению ситуации, а следовательно, препятствуя и самой коммуникации. Дело в том, что просьба повторить какие-то слова может означать признание того, что слушатель проявил недостаточное внимание к словам говорящего либо не обладает достаточной осведомлённостью, чтобы понять его высказывание, либо сам говорящий, возможно, не знает, как выразиться ясно. Все эти случаи подразумевают, что у того, кто чего-то не понимает, имеется нечто такое, что он не хотел бы транслировать.

III

После того как мы рассмотрели дифференцированное воздействие на разговор системных и ритуальных ограничений, можно перейти к более сложной теме – а именно к инверсионным эффектам данных групп ограничений.

Когда в ходе речевого общения происходит внезапное нарушение коммуникации или социальных приличий, за этим, вероятно, последуют целенаправленные усилия по приведению ситуации в должный вид. В такие моменты факторы, обычно функционирующие лишь в качестве ограничителей действия, становятся целью самого действия. Теперь нам необходимо увидеть, что у этого сдвига от средств к целям имеются дополнительные основания.

Несмотря на то что сигналы о повторе высказывания изначально следует понимать в очевидно функциональном смысле, на деле в реальных разговорах они часто используются нечестным путём, выступая стандартным способом говорить одно (при необходимости от пропозиционального содержания сказанного можно отказаться), подразумевая другое. То же самое можно сказать и о ситуациях, когда кто-то что-то как будто «не расслышал» или не понял, поскольку они также предоставляют с виду обеспокоенному адресату способ намеренно прерывать поток чужой коммуникации под видом объективных затруднений.

Полагаю, что характеристики, установленные для системных ограничений, в ещё большей степени применимы к ограничениям ритуальным. Конвенциональные выражения внимания и уважения можно использовать не только в качестве тонкой вуали для намёков на собственные сильные стороны и чужие недостатки – те же самые приёмы, которые в ином случае могут находиться под защитой тактичности, способны обозначать мишень издевательства. За утвердительными высказываниями могут следовать прямые отрицания, за вопросами – вопросы к спрашивающему, за обвинениями – встречные обвинения, за пренебрежением – оскорбления в том же духе, за угрозами – насмешки по поводу возможности воплотить их в жизнь, плюс иные инверсии взаимной вежливости. И всё это – как будто исходя из предположения, что любой чужой ход должен рассматриваться как нечто требующее компенсационной коррекции (чтобы не показаться слабым в установлении справедливости по отношению к самому себе). Образование смежных пар и рассмотренная выше нормативная последовательность, включающая средство компенсации, устранение неприятности, признание и минимизацию ущерба, в данном случае продолжают обеспечивать поддерживающий каркас для ожиданий, однако теперь используются в качестве средства, позволяющего отвергнуть вину, непозволительно ею наделить и вообще нанести обиду. При этом совершаются чётко ограниченные взаимообмены, настолько хорошо организованные, что они не позволяют хотя бы одному из участников разговора занять надёжную позицию[50].

IV

Итак, мы объяснили преобладание диалогического формата разговора с двумя участниками, исходя из того, что он является эффективным способом соответствия системным и ритуальным ограничениям. Теперь можно перейти к рассмотрению организации разговора, которая не соответствует данному формату.

1. В качестве примера можно рассмотреть стандартные сцены с тремя участниками:

Говорящий 1: – Где это место?

Говорящий 2: – Не знаю. Разве ты не знаешь?

Говорящий 3: – Это чуть севернее Депоу-Бей [Philips 1974: 160], —

в которых ответ третьего говорящего соотносится с вопросом первого говорящего, однако это отношение имеет сложный характер. Кроме того, необходимо отметить стандартные механизмы, действующие, например, в учебных классах, когда говорящий поручает нескольким присутствующим дать ответ на задачу или представить свои мнения по тому или иному вопросу. В таких случаях второй отвечающий (respondent) ждёт, пока закончит отвечать первый, однако реплика второго отвечающего будет не ответом (answer) первому, а просто очередным высказыванием в цепочке, и в результате в лучшем случае возникнет сравнительный ряд ответов. Здесь перед нами не более чем институционализированная форма того, что встречается в обычном речевом общении. Говорящий, полагает Патрисия Клэнси, может давать ответ на какую-либо тему или мотив, а не на отдельное утверждение:

«Однако ситуации, когда прерыванию чьих-то слов слишком выраженно способствует предшествующее сообщение, вряд ли очень распространены. Наоборот, тот, кто прерывает другого, сообщает нечто навеянное общей темой беседы. В этом случае говорящий игнорирует непосредственно предшествующие фразы, на которые он горделиво не обращал внимания после того, как ему пришла в голову его идея, и прерывает их, чтобы высказать собственную мысль, несмотря на то, что его высказывание звучит несколько невпопад» [Clancy 1972: 84].

Кроме того, отметим следующее устойчивое свойство неформального речевого общения, в особенности с большим количеством участников. Один из них может сделать такое утверждение, которое будет иметь единственное очевидное последствие: следующий говорящий позволит ему закончить, после чего сменит тему – классический пример неуважения к предмету высказывания другого. А когда это происходит, третий участник, разумеется, может решить дать реплику не на последнее, соседнее утверждение, а на предшествующее ему, тем самым оставляя не у дел второго говорящего (см. [Philips 1974: 166]). А если первый говорящий, не получив реплику на свои слова, сам немедленно вновь вступает в разговор, он может с лёгкостью продолжить своё исходное сообщение, как будто он его не завершил, тем самым признавая, что на него не был дан ответ (см. [Clancy 1972: 84]).

2. Присутствует и ещё один усложняющий картину момент. Постоянные знаки по каналу обратной связи, которые подают говорящему слушающие, могут, так сказать, всплывать на поверхность в отдельных эпизодах разговора – тем самым слушающие чётко сигнализируют, что их понимание говорящего и расположение к нему следуют за его словами. В качестве примеров таких сигналов, предлагающих говорящему продолжать в том же духе, можно привести следующие выражения: бог ты мой! (Gee), надо же! (gosh), красота! (wow), хммм (hmm), ц-ц-ц (tsk), не может быть! (no!). Эти подбадривающие одобрения в данном случае можно было бы рассматривать как появление новой очереди в разговоре, но при этом очевидно, что лицо, которое их издаёт, не «берёт слово» (get the floor) с этой целью, то есть данный участник не становится говорящим в санкционированном порядке. Таким образом, в пределах фрагментов речи, которые воспринимаются как единое высказывание, как единый «заход на цель» – сообщить что-либо, – как единый период, когда кто-то берёт слово, может присутствовать несколько таких прерываний, ожидаемых и принимаемых во внимание.

Кроме того, представляется, что саму возможность говорить, не беря слова или не пытаясь это сделать, участник разговора может целенаправленно использовать и полагаться на неё, отпуская комментарии в сторону, делая вставные ремарки и даже позволяя себе насмешки. «Соль» всех этих элементов зависит от того, что в потоке событий им не отведено какого-то явного заданного пространства. (Комментарии в сторону вызывают смущение у того, кто их произносит, если другие участники воспринимают их как повод передать ему слово и представить на них ответ; по сути, такое восприятие превращается в способ положить конец подобным действиям, не проявляя к ним уважение.)

Из всего сказанного следует, что формула «утверждение-реплика» вызывает очень серьёзные нарекания. Несмотря на то что во многих случаях ходы в разговоре как будто либо требуют ответного хода, либо сами являются таким ходом, необходимо признать, что это относится не ко всем ходам, и на то есть глубочайшие причины. Дело, как представляется, в том, что участники многих речевых взаимодействий обладают значительными возможностями для выражения оценки того, что, по их мнению, происходит, без нарушения последовательности разговора. В этом смысле они, так сказать, обладают правом бесплатного проезда (упоминавшийся выход на поверхность коммуникации по каналу обратной связи – это лишь один из соответствующих примеров). Тем самым участники разговора могут делать свою позицию явной, доводить до сведения остальных своё отношение к происходящему, не обязывая других открыто отвечать на эти сообщения. (То, как всё это получает институциональное оформление, демонстрирует уже упоминавшаяся распространённая практика, когда учитель использует ответ на свой вопрос как повод для оценки реплики отвечающего.) Хотя подобные «противодействующие» ходы («reacting» moves), используя термин Арно Беллака [Bellack et al. 1966: 18–19], могут быть спровоцированы предшествующим ходом – и должны восприниматься именно так, – они обладают особым статусом в том смысле, что предшествующий говорящий из появления таких ходов не должен делать вывод, что на его утверждение была дана реплика. Точно так же никто из тех, кто следует за противодействующим ходом, не должен считать, что на него необходимо дать реплику. (Но это не означает, что оценочные реакции (evaluative responses) редко идут в ход в качестве реплик.)

Часть третья

Теперь мы наконец можем обратиться к вынесенной в заглавие теме реплик и реакций (replies and responses)[51], однако для этого потребуется определённое введение.

I

Ключевой особенностью «правильно построенных» (well-formed) предложений является их способность выступать в качестве самостоятельных единиц. Такие предложения можно вытащить наугад, затем написать на доске или напечатать на листе бумаги, и они будут сохранять свою интерпретируемость, поскольку слова и их порядок обеспечивают весь необходимый контекст – либо так кажется[52].

Можно с уверенностью утверждать, что в способности изолированных, правильно построенных предложений передавать смысл для изучающих язык и отлично соответствовать многим задачам, которые ставят перед собой специалисты по теоретической грамматике (grammarians), присутствует определённый парадокс. Суть дела не в том, что, став на позицию теоретической грамматики, мы сможем извлекать смысл даже из отдельных, изолированных предложений, а в том, что только из таких предложений подобный подход и способен извлекать смысл. Более того, эти усилия невозможно предпринять без общего понимания их приемлемости и даже достоинства. Данные предложения функционируют в качестве иллюстраций, приводимых упомянутыми специалистами, хотя в силу остаточных последствий малоприятных упражнений на уроках в начальных классах многие люди конструируют в том же самом фрейме и собственные предложения[53]. Чтобы извлечь смысл из этих языковых сироток (little orphans), необходим особый склад ума – ментальные установки человека, интересующегося лингвистикой, который ставит ту или иную лингвистическую проблему и использует для развития своей аргументации типовое предложение. Демонстрация и рассмотрение этих типовых предложений будут иметь смысл именно в этом особом контексте лингвистического исследования, и этот особый контекст можно обнаружить везде, где присутствуют филологи-педанты (grammarians). Но преподнесите один из этих великолепных самородков случайному прохожему или человеку, отвечающему на телефонный звонок либо пишущему письмо, и в среднестатистическом случае грамматически правильная конструкция предложения окажется не столь уж значимой. Возможно сконструировать такие сценарии, где подобное «сиротское» предложение будет иметь смысл – в качестве пароля, используемого двумя шпионами, неврологического теста на функционирование человеческого мозга, шутки в в исполнении пресловутых филологов-педантов и о них самих и т. д. Однако для этого потребуется изобретательность. Поэтому смысл предложений, используемых лингвистами, по меньшей мере частично черпается из институционализации подобного иллюстративного процесса. Как отмечает Ричард Гантер,

«если занять ещё более подозрительную позицию, то можно сформулировать следующую гипотезу: любые изолированные предложения, включая те, которые лингвисты нередко используют в качестве примеров в своей аргументации, в действительности не существуют за рамками определённого факультативного контекста, а исследование предложений вне контекста представляет собой изучение неких диковинных существ, с которыми мы научились умело обращаться» [Gunter 1974: 17].

Всё, что можно утверждать об использовании типовых предложений, можно применить и к типовым диалогам. Двухчастный взаимообмен – смежная пара – может предстать перед нами написанным на доске или напечатанным в книге без какого-то особого указания на исходный контекст, но всё равно остаться доступным для понимания. В таких взаимообменах содержится самодостаточный, «упакованный» смысл, что можно проиллюстрировать на уже приведённом выше примере:

A: – Который час?

B: – Пять часов.

Полагаю, что исследователи социального взаимодействия преподносят самодостаточные диалоги точно так же, как специалисты по теоретической грамматике преподносят примеры самодостаточных предложений, явно не смущаясь наличием у такого подхода определённых предпосылок. Впрочем, подобную свободу могут позволить себе не только интеракционисты. Люди, которые выступают с докладами или речами, не говоря уже об участниках обычных бесед, могут в той или иной мере по собственному усмотрению и в уместные моменты вставлять в свои высказывания загадки, шутки, остроты и «шпильки», исходя из допущения, что данные интерполяции будут обладать самостоятельным смыслом вне зависимости от контекста, в котором они звучат, а сам этот контекст, разумеется, должен обеспечивать их удачность или уместность. Например, совершенно разные говорящие могут с лёгкостью вставлять одну и ту же «изюминку» в начало или конец своих совершенно разных разговоров. Аналогичные возможности присутствуют в театральных пьесах, когда на сцене разыгрываются «всем известные» обмены репликами, то есть бойкие фрагменты диалогов, которые достойны повторения и могут воспроизводиться отдельно от драматического произведения, где они присутствуют.

В то же время следует отметить, что диалогический подход наследует многие ограничения теоретико-грамматического подхода, огрехи которого он, собственно, и был призван исправить. Речь идёт о таких огрехах, как отсутствие контекста, допущение, что фрагменты речевого общения можно анализировать сами по себе, в той или иной оторванности от всего происходившего в конкретное время и в конкретном месте.

Во-первых, отметим очевидный, но важный момент по поводу отдельных предложений. Воспроизведение какой-либо беседы в текстовой версии пьесы, в романе или в новостном сообщении о некоем реальном событии соответствует условию любого печатного текста – а именно: в печатном виде должно быть изложено (если не подробно, то хотя бы намёком) всё, о чём читатели ещё могут не знать и что требуется для понимания. Таким образом, реальное событие способно обладать релевантностью, без которой последующий разговор не имеет смысла. Но с учётом того, что данное событие преподносится на печатном носителе, дескрипция – письменная версия этого события – будет представлена в тексте таким образом, что разговор в ней перемежается со сценическими ремарками, то есть здесь перед нами субстанции из двух разных фреймов. Поэтому вставленные в материальный и интерперсональный антураж подсказки, направляющие интерпретацию, не отклоняются – по крайней мере, на первый взгляд. Тем не менее данные непроговоренные элементы, разумеется, в обязательном порядке перерабатываются таким образом, что превращаются в опору для соответствующей единообразной субстанции – письменного текста. Иными словами, опираться на подобную субстанцию как источник при анализе разговора – значит использовать материал, который уже прошёл систематическое преобразование в некий физический объект – печатное слово. Поэтому совершенно естественно искать в печатных источниках подтверждение уверенности в том, что важнейшим материалом речевого общения являются сказанные слова.