Формы разговора

Как говорит Гоффман, основа языка – это не некая первичная интерсубъективность, а общий фокус на физической сцене действия… С точки зрения Гоффмана, усилия Хомского и других формальных лингвистов выявить единую глубокую структуру, которая лежит в основе всех разговоров, являются дурацкой затеей. Язык по своей природе является частью многоуровневой ситуации» [Коллинз 2009: 289–290, курсив добавлен].

Впрочем, Гоффман едва ли задавался целью поставить на место лингвистов, замахнувшихся на пресловутую «теорию всего» – напротив, он призывает их «поискать основания для расширения своего поля, основания для обращения к социальным ситуациям, а не только к разговору, который совместно поддерживают его участники» (см. ниже). Ну, а нам, простым читателям – и почитателям – Гоффмана «Формы разговора» дают множество возможностей задуматься о том, что именно, как, когда, насколько уместно или неуместно, кому, от чьего имени, ради чего, почему и т. д. и т. п. – мы говорим. Вопросы далеко не праздные в мире, где за слова теперь приходится извиняться гораздо чаще, чем за действия.

Н.П., январь 2026 г.

Литература

Гоффман 2003 – Гофман И. Анализ фреймов: эссе об организации повседневного опыта. М.: Институт социологии РАН, 2003.

Коллинз 2009 – Коллинз Р. Четыре социологических традиции. М.: Издательский дом «Территория будущего», 2009. С. 284–292.

Сакс, Щеглофф, Джефферсон 2015 – Сакс Х., Щеглофф Э. А., Джефферсон Г.. Простейшая систематика организации очерёдности в разговоре, в: Социологическое обозрение. 2015. Т. 14. № 1. С. 142–202.

Стоппард 2006 – Стоппард Т. Берег Утопии. М.: Иностранка, 2006.

Helm 1982 – Helm, David. «Talk's Form: Comments on Goffman's Forms of Talk». In Human Studies. 5 (2): 147–157.

Prevignano and Thibault 2003 – Discussing Conversation Analysis. The work of Emanuel A. Schegloff. Ed. by Carlo L. Prevignano and Paul J. Thibault. John Benjamins Publishing Company, 2003.

Schegloff 1988 – Schegloff, Emanuel A. «Goffman and the analysis of conversation». In Erving Goffman: Exploring the Interaction Order, P. Drew and A. J. Wootton (eds.), p. 89–135. Cambridge: Polity Press, 1988.

Trevifio 2003 – Goffman's Legacy. Edited by A. Javier. Rowman & Littlefield Publishing Group, Inc., 2003.

Введение

I

Пять текстов, составивших эту книгу, были написаны в период с 1974 по 1980 годы и расположены в порядке завершения работы над ними. Основная их тема – разговор (talk), анализируемый преимущественно с точки зрения говорящего (speaker)[16]. Первые три текста ранее публиковались в виде журнальных статей, для книги они были несколько переработаны. Два последних очерка публикуются здесь впервые. Три уже выходившие работы имеют программно-аналитический характер, причём в третьей из них («Точка опоры») представлены обобщения очень масштабного порядка. Остальные две работы, которые ранее не публиковались, можно рассматривать как предметное применение концепций, разработанных в предшествующих им аналитических текстах. Все пять текстов (хотя первый – в наименьшей степени) выстроены вокруг одной и той же тематики, связанной с анализом фреймов[17], так что в целом в книге присутствует нечто большее, чем просто тематическая связность. Кроме того, автор позволил себе очень много повторов, однако констатирует этот момент без особых извинений перед читателем. Представленные в книге идеи претендуют на общий характер (в смысле регулярной применимости) и заслуживают последующей проверки. Это обстоятельство выступает основанием для того, чтобы вновь и вновь подходить к данным идеям с разных сторон с последующим возвращением к практически всему материалу. И всё же не исключено, что ни у одной из разработанных в этой книге концепций не появится будущего. Поэтому я хотел бы, чтобы читатель воспринимал эти тексты просто как некие упражнения, эксперименты, пробы, способы демонстрации определённых возможностей – а не в качестве установления фактов. Вероятно, это важная просьба, поскольку представленные в книге тексты отличаются декларативной стилистикой и наполнены таким же протокольным оптимизмом, как и большинство других начинаний в данном поле.

II

Всем известно, что когда люди в присутствии других реагируют на какие-либо события, то в их взглядах, выражениях лица и изменениях поз присутствуют всевозможные подтексты и смыслы. Когда в подобных антуражах (settings) произносятся те или иные слова, аналогичным образом определяются тональность голоса, манера восприятия, повторы и разнообразное расположение пауз. То же самое касается и манеры слушать. Любой взрослый человек прекрасно умеет производить все эти эффекты и демонстрирует удивительную проницательность, улавливая их значение, когда такой же перформанс исполняется кем-то другим в пределах досягаемости. Этот ресурс жестикуляции пускается в ход повсеместно и постоянно, однако сам по себе он редко становится предметом систематического исследования. При пересказывании того, что произошло – а именно этому занятию посвящена значительная часть времени, которое мы проводим в разговорах, – нам приходится описывать эти оттенки несколько подробнее, превращая с этой целью в слова немногочисленные движения и тональности. В дополнение к этому простецкому пересказу мы можем прибегать к театрализованному дискурсу, оживляя воспроизведение случившегося карикатурными реконструкциями событий. И в том, и в другом случае мы можем рассчитывать, что аудитория, к которой мы обращаемся, примет часть за целое и совместными усилиями уловит тот смысл, который мы хотим донести. Таким образом, говоря о том, как действовали или будут действовать какие-то люди, мы можем обойтись небольшим репертуаром косвенных указаний и имитаций. Эти повседневные возможности расширяют авторы художественных произведений и актёры, играющие на сцене, демонстрируя умение воспроизводить какие-либо события, превосходящее навыки остальных людей. Но даже здесь обнаруживаются лишь общие эскизы.

В результате исследователям микровзаимодействий остаётся с трудом пробираться по тем территориям, на которые отказываются ступать «белые люди» (self-respecting). Это напоминает ситуацию, когда нам нужно что-то прикрепить, но вместо иголки в нашем распоряжении есть только две собственные руки.

III

В этой книге я хотел бы именно так, собственноручно, подробно рассмотреть три вопроса. Во-первых, это процесс «ритуализации» – с позволения читателя, я бы слегка видоизменил этологическую[18] версию данного термина. Представляется, что движения, взгляды и различные звуки нашего голоса, которые мы производим в качестве непреднамеренного побочного продукта говорения и слушания, никогда не случаются просто так. На протяжении всей нашей жизни эти акты в той или иной степени обретают специализированную коммуникативную роль в потоке нашего поведения, они принимаются в расчёт и предусматриваются в связи с демонстрацией нами собственной ориентации по отношению к происходящему. Мы смотрим просто для того, чтобы что-то увидеть, наблюдаем за смотрящими другими людьми, видим, как другие смотрят на нас, когда мы за чем-либо наблюдаем, и вскоре приобретаем знание и опыт очевидных практичных вещей, проистекающих из внешней стороны взгляда. Мы прочищаем горло, делаем паузу, чтобы подумать, переключаем внимание на какое-то следующее действие и уже вскоре индивидуализируем данные акты, выполняя их без каких-либо сознательных ухищрений, точно так же как поступили бы и другие участники сообщества, говорящего с нами на одном языке жестов, причём мы точно так же делаем это вне зависимости от первоначальной инструментальной причины действия. Нормы жестикуляции, некогда установленные в том или ином сообществе, действительно могут усваиваться напрямую, при этом изначальный некоммуникативный характер данной практики[19] (когда она имеет место) служит лишь ориентиром в процессе обретения нами жестикуляционной компетентности, гарантируя, что наше обучение способам неосознанной экспрессивности не будет полностью механическим. Цель и функции этих демонстраций, разумеется, невозможно уловить при помощи термина «выражение» («экспрессия»). Это достижимо лишь путём пристального изучения тех последствий, которые обычно имеет каждый отдельный жест в примерах его актуального использования – с должным вниманием к тем разным вещам, которые могут транслироваться в контексте, когда такой жест не представлен.

Во-вторых, «система фреймов участия» (participation framework)[20]. Когда звучат какие-либо слова, все, кому довелось оказаться в зоне их досягаемости, обладают тем или иным статусом участия по отношению к сказанному. Кодификация этих разнообразных позиций и нормативная характеристика надлежащего поведения в рамках каждой из них выступают принципиальным фоном для интеракционного анализа – предположу, что это характерно не только для нашего общества, но и для любого другого.

В-третьих, присутствует следующий очевидный, хотя и недостаточно оценённый факт: слова, которые мы произносим, зачастую не являются нашими собственными – по меньшей мере не нашими «собственными» в конкретный момент. Круг тех, кто может говорить, ограничивается присутствующими сторонами (хотя нередко действуют ограничения ещё более жёсткие), и кто именно говорит сейчас, почти всегда совершенно ясно. Однако, несмотря на то что ответ на вопрос о том, кто говорит, очерчен ситуационно, в случае с тем, от чьего имени произносятся слова, это определённо не так. За произнесёнными (uttered) словами стоят те, кто их произносит (utterers), но у высказываний (utterances) имеются подлежащие – подразумеваемые или явные, – и, хотя эти подлежащие могут обозначать того, кто говорит, в синтаксисе высказываний отсутствует что-либо требующее подобного совпадения. Мы можем с одинаковой лёгкостью как произнести что-либо от своего имени, так и процитировать кого-то другого – прямо или косвенно. (Данная способность, именуемая термином «включение» (embedding)[21], выступает частью некоего более масштабного феномена – способности говорить при помощи нашего языка о событиях, отделённых от настоящего момента любой дистанцией во времени и пространстве).

IV

Итак, мы обозначили три темы: ритуализация, система фреймов участия и включение – и далее обратимся к рассмотрению их взаимодействия. Любое высказывание и его слуховое восприятие сопровождаются жестами, находящимися под определённым контролем акторов. Любое высказывание и его слуховое восприятие содержат маркеры системы фреймов участия, в которой происходят данные процессы. Все эти маркеры мы можем открыто копировать, имитировать и воспроизводить, позволяя себе драматургические вольности. Таким образом, в процессе говорения мы можем включать в текущую систему фреймов участия некие компоненты, обладающие структурными маркерами неотъемлемой принадлежности к другой системе фреймов участия, задействовав для этого массу голосов. (Например, при описании какой-нибудь беседы мы, выступая в роли говорящего, можем разыграть нашу реакцию в качестве слушателя, которая не была высказана.)

В дальнейшем я не буду прибегать к достойному художественной литературы обобщению, что социальная жизнь – это всего лишь сцена. Достаточно будет лишь небольшого «технического» утверждения, что в природе разговора глубоко заложены фундаментальные требования театральности.

I

Реплики и реакции

В этой статье рассматривается диалогическая форма разговора[22]. Текст разделён на четыре части. В первой части представлены доводы в пользу диалогического анализа, во второй перечислен ряд его недостатков, в третьей части этот критический подход применяется к понятию «реплика» (reply), в заключительной части даётся общий обзор.

Часть первая

I

Всякий раз, когда мы ведём разговор, в нём с очень высокой вероятностью присутствуют вопросы и ответы (questions and answers).

Такие высказывания случаются в разные моменты «последовательностного ритма». Каким бы ни было содержание вопросов, те, кто их задают, ориентируются на нечто находящееся непосредственно перед ними и зависят от того, что последует. Отвечающие же ориентированы на только что сказанное и обращены назад, а не вперёд. Обратим внимание на следующий момент: вопрос предвосхищает ответ, предназначен для его получения, кажется зависимым от получения ответа, однако ответ кажется ещё более зависимым, содержащим в отдельно взятом виде меньше смысла, чем вызвавшее его высказывание. Какую бы задачу ни выполняли ответы, они должны выполнять её вместе с чем-то уже начатым.

Вопросы и ответы представляют собой пример – возможно, канонический – того, что Харви Сакс назвал «первой частью пары» и «второй частью пары», то есть двоицу (couplet), минимальную диалогическую единицу, раунд протяжённостью в два высказывания, каждое из которых принадлежит к одному и тому же «типу», произносится разными людьми, причём хронологически одно высказывание следует непосредственно за другим – одним словом, перед нами пример «смежной пары» (adjacency pair). Первая часть пары устанавливает «кондициональную релевантность» для всего, что произойдёт в следующем интервале. Во всём, что будет там сказано, будет выискиваться нечто способное послужить ответом, а если не будет сказано ничего, то возникшее молчание будет воспринято как нечто значимое – как своего рода остроумный ответ (rejoinder), как молчание, которое следует услышать (см. [Sacks 1973]).

На первый взгляд, для анализа этих небольших пар, этих единиц диалога, этих двусторонних обменов требуется лингвистический подход формалистического сорта. Следует признать, что значение высказывания – как вопроса, так и ответа – в конечном счёте может отчасти зависеть от особой семантической ценности присутствующих в нём слов, а следовательно, как полагают некоторые лингвисты, не будет поддаваться полной формализации. Тем не менее формализм здесь присутствует. Ограничивающее воздействие вопросно-ответного формата в некоторой степени не зависит от предмета обсуждения и от того, например, имеет ли данный предмет большое значение для участников диалога или не имеет значения вовсе. Кроме того, каждое высказывание диалога ограничено правилами грамматического построения предложения, хотя, как мы увидим ниже, для того чтобы это понять, возможно, потребуется восстановить лежащие в их основе формы.

II

Какого рода анализ можно выполнить при обращении к диалогическому формату?

Во-первых, мы можем восстанавливать опущенные элементы ответов при помощи отсылок к первым частям соответствующих пар – данный момент оказывается свидетельством силы грамматики предложения, а не, наоборот, её слабости, как может показаться на первый взгляд. На вопрос «Сколько тебе лет?» не обязательно отвечать: «Мне одиннадцать лет» – сойдёт и «Мне одиннадцать», а нередко даже просто «Одиннадцать». Если ответ выглядит именно так («Одиннадцать»), то по нему – при условии, что вопрос нам известен, – можно восстановить полноценное предложение. Более того, я не сомневаюсь в сохранении элементов интонационного контура исходного грамматического предложения, что выступает подтверждением такой интерпретации и даёт уверенность в том, что обращение к грамматически подразумеваемому есть нечто большее, чем ловкость рук лингвиста. В таком случае, как продемонстрировал Ричард Гантер, при удачном выборе верных частей пары ответы, имеющие очень необычную внешнюю структуру, могут представать понятными, а слова, напоминавшие что угодно, только не предложение, можно привести к грамматической форме – им же на пользу. «Сказанное» непонятно, но то, что «имеется в виду», – очевидно и ясно:

A: – Кто кого может видеть? (Who can see whom?)

B: – Мужчина мальчика. (The man the boy) [Gunter 1974: 7][23]

Тот же самый тезис может быть применим к повисшим в воздухе или прерванным фразам, речевым фальстартам, грамматически некорректному словоупотреблению и иным очевидным отклонениям от грамматической правильности.

Обратим внимание, что ответы могут принимать не только укороченную вербальную форму – они могут быть и полностью невербальными. В данном случае жест выступает исключительно в качестве заменителя – «эмблемы», используя терминологию Пола Экмана (см. [Ekman 1969: 63–68]), – лексической массы. Если на вопрос «Который час?» (What time is it?) вы поднимете пять пальцев, то такой ответ может оказаться не хуже слов, а в шумном помещении – даже лучше. Способ семантически содержательного ответа на семантически содержательный вопрос может быть и таким.

Во-вторых, мы можем описывать характеристики включений (embedding) и «побочных последовательностей» (side-sequence) (см. [Jefferson 1972]), когда за вопросом следует не прямой ответ на него, а ещё один вопрос, который необходимо рассматривать как откладывающий надлежащее завершение разговора до крайнего момента:

Либо даже так:

Отсюда, в свою очередь, возникает центральная проблематика, которой мы ещё не касались – а именно, вопрос о том, каким образом смежные пары связываются друг с другом, образуя цепочки. Дело в том, что это «сцепление» (chaining) явно даёт возможность переходить от анализа отдельных двусторонних обменов к целым фрагментам разговора. Таким образом, можно выделить основанную на вопросах цепочку с участием двух лиц:

A1

B1

A2

B2 и т. д., —

где тот, кто задаёт текущий вопрос, задаёт и следующий (который всё время оказывается пресуппозицией текущего высказывания, см. [Schegloff 1968: 1080–1081]), а тот, кто обеспечивает вторую часть пары, далее обеспечивает и первую часть следующей пары:

A1

B1/B2

A3/A3 и т. д.

Соединение двух принципов – эллипсиса и сцепления – даёт, как указывает Мэрилин Мерритт (см. [Merritt 1976]), возможность опускать отдельные элементы высказываний на более высоком уровне. Таким образом, типичный диалог:

i(a)A: – У вас есть кофе с собой?

8: – С молоком и сахаром?

A: – Только с молоком, —

можно распространить так, чтобы продемонстрировать лежащую в его основе структуру:

Элизия (пропуск ответа «Да») в данном случае явно основана на том, что непосредственный вопрос того, кого спрашивают («С молоком и сахаром?»), может быть воспринят как молчаливое свидетельство такого ответа, который обеспечивает релевантность подобного вопроса – а именно утвердительного ответа. Кроме того, расширение помогает не только превращать трёхчастные конструкции в двухчастные. Например, следующий диалог:

ii(a) A: – Ты придёшь?

B: – Мне надо работать, —

можно рассматривать как сжатую версию такого диалога:

Последний случай иллюстрирует одну из интерпретаций (и примеров) приёма, который описывает Майкл Стаббс[24], когда ответ может заменяться причиной для такого ответа. Добавим, что в дальнейшем нам понадобится отдельный термин для сопоставления и контраста с понятием «смежная пара». Этот термин должен обозначать не вопросноответную пару, а вторую часть одной пары и первую часть следующей вне зависимости от того, появляются ли эти части в пределах одной очереди (turn)[25] разговора, как в следующем примере:

либо на стыке двух очередей, например:

В данном случае я бы говорил об «обратной паре» (back pair).

III

Теперь обратим внимание на то, что в разговоре в широком смысле присутствуют три типа слушателей. Во-первых, это подслушивающие, чьё несанкционированное участие в разговоре может быть намеренным или ненамеренным, ему может что-то способствовать или нет. Во-вторых (когда в разговоре участвуют больше двух лиц), это слушатели, чьё участие санкционировано, но говорящий не обращается конкретно к ним. Наконец, в-третьих, это санкционированные участники, к которым говорящий обращается, то есть ориентирует их таким образом, чтобы эти лица полагали, что сказанное предназначено специально для них, а следовательно, от них в большей степени ожидается тот или иной ответ, чем от прочих санкционированных участников разговора[26].

Для разговоров характерна стандартная потенциальная ситуация, когда адресат в ответ на сказанное сообщает, что не расслышал слов говорящего, или расслышал, но не понял их смысл, поэтому требуется их повторить либо, возможно, перефразировать. Для того, чтобы довести до говорящего такой посыл, существует множество стандартных фраз и жестов, которые можно использовать в отношении любого элемента текущего высказывания в любой момент, когда возникает подобный сбой (см. [Stubbs 1973:21]).

Всё это позволяет сделать следующее базовое нормативное допущение по поводу разговора: разговор так или иначе должен обладать корректной интерпретируемостью в том особом смысле, что сказанное говорящим должно быть более или менее понятно тем, кому предназначается сообщение. Дело не в том, что его получателям следует соглашаться с услышанным – достаточно лишь того, чтобы у них с говорящим присутствовало согласие по поводу того, что именно было услышано. Используя терминологию Джона Остина, можно утверждать, что главную роль в данном случае играет иллокутивная сила, а не перлокутивный эффект[27].

Здесь необходимо определённое уточнение. Обычно говорящий не может c точноcтью изъяснить, что именно он хочет донести до слушающих. Если в таких случаях слушающие сочтут, что точно понимают сказанное, то они, вероятно, просчитаются – как минимум незначительно (если бы говорящему и слушающим нужно было представить отчёт о том, как, по их мнению, выглядит исчерпывающий смысл какого-либо протяжённого высказывания, то их истолкования оказались бы различными по меньшей мере в деталях). В самом деле, мы по привычке допускаем, что понимаем друг друга, хотя это взаимное понимание совершенно отсутствует. В итоге у нас образуется лишь некое рабочее согласие – согласие «для любых практических целей»[28]. Правда, и этого, полагаю, вполне достаточно. Нередко случающееся соскальзывание в двусмысленность, на мой взгляд, имеет значение лишь в тех случаях, когда неопределённости и разночтения в интерпретациях превышают некие пределы, или намеренно провоцируются и поддерживаются (либо воспринимаются так слушателями), или используются постфактум для отрицания обоснованного обвинения по поводу того, что именно говорящий на самом деле имел в виду, в общем и целом. В таком случае серьёзную просьбу повторить сказанное, обоснованную дефектами восприятия, следует рассматривать как притязание не на полное понимание – боже упаси так считать, – а на понимание, соответствующее тому, которое обычно считается приемлемым. А именно – на понимание, в котором присутствует двусмысленность, «остаточная в нормативных пределах», однако эта двусмысленность не наносит пониманию существенный ущерб.

Отметим, что проблема «остаточной в нормативных пределах» двусмысленности в данном случае не имеет отношения к трём типам речевой эффективности, с которыми путают её некоторые исследователи. Во-первых, речь идёт не о дейксисе, или, если использовать термин, который в ходу сегодня, индексальности[29]. Индексальная единица, например, «я» или «тот», может быть достаточно ясной и недвусмысленной, пока она находится в пределах того круга, где она используется, причём неоднозначность возникает только для тех, кто читает расшифровки вырванных из контекста отдельных фрагментов записи разговора. Во-вторых, здесь не предполагается эллипсис, поскольку участники разговора могут, опять же, легко понять, что именно имелось в виду, даже если тем, кому приходится довольствоваться лишь расшифрованным отрывком, возможно, не удастся восстановить более полное высказывание единообразно. Наконец, вопрос заключается не в различии между сказанным «буквально» и содержанием, которое транслируется или подразумевается. Дело тут вот в чём. Когда нам попадается какая-то фраза, вырванная из контекста событий, отношений и знания друг о друге участников разговора, в котором она исходно прозвучала, мы можем её неправильно понять. Тем не менее и здесь говорящий и слушающие могут понимать, что именно подразумевалось, с полнейшей ясностью – или как минимум не менее ясно, чем они понимают некое высказывание, которое следует понимать в его непосредственном смысле[30]. (По сути, именно на контрасте с этими тремя формами простой лаконичности можно обнаружить должное место функциональных двусмысленностей, затруднений наподобие настоящей неопределённости, настоящего непонимания, симуляции этих затруднений, подозрения, что возникло настоящее затруднение, подозрения, что затруднение было притворным, и т. д.)