Tempo para viver (время жить)

С годами всё тускнеет цветом – и жизнь, и новое и

пыл.

Я думал – вырасту поэтом, не зная, что поэтом был…

Уже светало – чуть заметно. Я вышел, оплатив

проезд.

Передо мною неприметно дремал наш серенький

подъезд.

Бельё, как флаги революций, с балконов рдело

полотном.

Я бросил взгляд вдоль тёмных улиц и вплыл в

затихший старый дом.

Скрипели двери так знакомо, я повернул в замке

ключи.

Была, конечно, мама дома. Пекла к приезду калачи.

Всё пахло пряно и упрямо – корицей, сахаром, травой.

Я бросил вещи. Обнял маму. "Живой?" И я кивнул:

"Живой…"

За чаем в маминой гостинной, как в шали, кутаясь в

вине,

Я говорил солдатски-чинно о том, что видел на

войне.

Со всею скупостью и болью, с какой бы рассказал

герой,

Чтоб сердце мамино, как солью, не осыпать военной

мглой.

И мама охала, но всё же, в улыбке щурились глаза.

И по ее шершавой коже катилась светлая слеза.

Но вот, допив свой чай остывший, я резко встал

из-за стола…

И я спросил её о бывшей. Она сказала, что ждала.

А может быть, случилось горе? А может, зря я

горячусь?

И я быстрее ветра в поле, к знакомым окнам снова

мчусь.

И вот… Случайно… Эта встреча. Платок. Ресницы.

Прядь волос.

Она поворотила плечи от дыма едких папирос.

И под руку с другим, как лебедь, вплыла в

подъездный полумрак.

И каркали ворОны в небе, казалось, резкое:

"Дурррак!".

Мне в их глумливом гоготаньи зловещий чудился

оскал.

Я в монолитовом молчаньи, роняя пепел, будто спал.

И видел сон длиною в детство. И двор. И поцелуй. И

плёс.

Она, как скрипка с хриплым меццо, пленяет

музыкой волос

И опьяняет, словно водка. И режет, будто без ножа.

Я выдохнул – легко и кротко. Запел и голос задрожал.

Я всё мурлыкал ноты вальса… и мне всё думалось, что сплю.

Я вспомнил раз, наверно, двадцать твоё: "Люблю

тебя, люблю".

И солнце белое, как тесто, взошло. Его печален

плен…

Я называл тебя "невеста", но всё на свете – пыль и

тлен.

Всё охладело. Стало ровным, как снежный вечер у

реки.

Я помню, в белом платье помню, тебя и локонов

витки.

Улыбки сонного вокзала, тепло твоих колен и рук.

"Прощай". – Ты медленно сказала и вдруг всё зАмерло

вокруг.

Я бросил навзничь сигарету и у ларька поймал такси.

"Куда? – Спросил. Я дал монету. – "Аааа… да

куда-нибудь вези".

И мы катились по дорогам, как скоморохи, жаждя

хлеб.

Гадая, где бы нам под Богом поставить хилый свой

вертеп

И развернуть спектакль новый. Мелькали ветви у

берёз…

Я засыпал. Мне снилось сново тепло оттаявших

волос.

Я где-то вышел. Цепь окраин. Грибы домишек, банька, печь.

Побрёл задумчиво по краю. Хотелось в снег холодный

лечь,

Смотреть на белый звёздный купол. И хохотать. И

стать водой.

Я не люблю тряпичных кукол. Я ещё слишком

молодой.

И вот, заядлым скоморохом я ощутил себя в сердцах.

Мою любовь, что нёс по крохам, я выплеснул в

стакан винца.

И в кабаке ближайшем лихо плясал чечётку на столе.

Такого радостного психа вы не найдёте на земле…

Устав от дерзости похмельной, я сел в углу кабацкой

тьмы.

И чей-то образ акварельный проник в подвал моей

тюрьмы.

Она была простой и скромной. Я наблюдал, едва

дыша,

За морем глаз её огромных, в котором плавала душа.

Простое платье, рук изгибы, стакан вина и тонкий

нос.

Закрыл глаза – и вдруг увидел прядь ненавистных

мне волос.

Я подошёл, согнав виденье, тушуясь, (надо бы не

пить).

– Уже темнеет. -Без сомненья. -А можно вас мне

проводить?

– Ну провожайте. – В этом было так много боли и

тоски,

Что я коснулся боязливо её фарфоровой руки.

Мы вышли в снег – живой и колкий. Мы шли, не

слова не сказав.

И как рождественские ёлки дарили свет её глаза.

Мы поднялись по шатким балкам. Я обронил на стул

пальто.

– Мне вас так жалко… Мне так жалко. – И я спросил

её: за что?

Она как будто что-то знала, ведя меня в свой бедный

кров.

Её рука на мне лежала и я заплакать был готов.

Уткнув лицо в её колени, я в этом радостном тепле, Был без обид и сожалений, счастливым самым на

земле.

И я заснул. Она не встала, не смея шевелить рукой.

А только тихо прошептала: -Так вот…какой ты… вот

какой.

И было столько нежной грусти, тепла и искренней

любви,

Что я забыл то послевкусье клятв на судьбе и на

крови.

Я видел сны, я верил слепо её возвышенным глазам,

Привыкшем к радости и свету, но, также, к боли и

слезам.

И вот погасли в доме свечи. Не шелохнулись, ни

ушли,

Мы были рядом, как планеты по траектории Земли

Идущие. Две параллели. С рассветом я открыл глаза.

Она спала. И мы сидели. Засохла на щеке слеза.

Я встал. Надел пальто неловко. Она была немолода.

Лицо, опущенные бровки – всё выдавало в ней года.

Я подошёл к столу – измята, с углом, чернеющим от

лент,

Лежала карточка солдата – со мной одних примерно

лет.

А рядом – рядом телеграмма. И в ней сквозит такая

грусть.

"Война закончится и, мама, я обязательно вернусь"…

***

Барный стул.

Китайский фонарик – как жёлтый кошачий глаз.

В преломленьи зеркал – дворец бутылок и

полуночников.

Потолок размыкается. Звёзды танцуют вальс.

И неоновый змей играет сломанным позвоночником.

У химер на перилах моря – есть ветер и мощь руин.

У людей, заглянувших выпить – событий хроника.

Ты скребёшь по стакану льдинкой – как Алладин.

Только джин не один в стакане – напару с тоником.

Голоса сливаются в общий единый крик.

Змей заполз под плинтус – боится разоблаченья.

Вот зашло одиночество с чёрной дырой внутри.

Одиночество любит водку и развлеченья.

У него глаза – как истоптанная трава.

Залезает на стул и болтает ногой капризно.

И веселье превращается в пустой дешёвый товар.

Будто кто-то пришёл справлять по прошлому тризну.

Ты ему говоришь: «Уходи, чёрт тебя бери!»

И в лицо ему плещешь текилой, чтобы не пялилось.

Одиночество поправляет дыру внутри.

Одиночество говорит, что сегодня пятница.

«Наливай. Отличное место. Как в Мулен Руж».

Я искало тебя, уж больно ты беззаботный.

Ишь, куда забрался… Здесь столько пропащих душ.

Захотел оставить одиночество без работы?»

И вдруг комната превращается в страшный сон.

Среди дыма, хохота и разгулья.

Словно призраки, входят те, в кого был раньше

влюблен

И занимают рядом пустые барные стулья.

Тянут руки, шепчут: «Вернись, вернись!»

Пятишься и хватаешься за висящие провода.

Одиночество просит всё повторить на бис.

Ты отвечаешь испуганно: «Никогда».

Тает мираж и тает в стакане прогорклый лёд.

Одиночество улыбается, манит к себе рукой.

Ты по-прежнему безразличен. В глазах покой.

Одиночество с низким градусом. Не берёт.

Каблуками по полу гордо стучит. И в дверь.

На душе – как камень столкнули в воду. Но снова

гость.

Забегает тоска – облезлый голодный зверь.

И как пёс, скулит, прося тебя, словно кость.

И всё воет: «Грустно! Влюбись! Влюбись!»

А потом рычит и скалится: «Да не в ту!!!»

И ты смотришь робко, будто из-за кулис,

Дожидаясь поправок в скопище партитур.

И как будто ты – чей-то ужин. Сумбурный век.

Как второе блюдо под серебряным колпаком.

И приходят гости – несколько человек.

И садятся есть тебя, разобрав приборы, за накрытым

круглым столом.

Собираешь остатки воли, кричишь: «Не дам!»

И всё исчезает. Снова знакомый бар.

Голова чиста. Будто кто-то вынес ненужный хлам.

Это утро надело солнечный пеньюар.

– Жизнь- рок-н-ролл. – говоришь. – И всё отступает в

раз.

Словно карточный домик рухнет тяжёлый камень.

Тем, кто нынче в режиме: «легкий печальный джаз»

Не оценить контрастов счастья на тонкой грани.

У химер на перилах моря – есть ветер и мощь руин.

Каждый день промотан. У жизни мгновенный

скролл.

Ты скребёшь по стакану льдинкой – как Алладин.

Господи, только

Не выключай,

Пожалуйста,

рок-н-ролл…

Господи, только

Не выключай,

Пожалуйста,

рок-н-ролл…

***

Если львы умирают, значит, надежды нет.

Возле каждого льва – десяток шакалов, Джуд.

Белокурое солнце дарит прощальный свет.

Благородные кости львов никогда не лгут.

Львы уходят в пещеры, в самое сердце скал

И ложатся на лапы – мощные, как колосс.

Но шакалов ведут отчаянье и тоска,

Жрать не знающих страха, пощады, стыда и слёз.

Им не важно, как жили львы, как растили львят.

Как охотились, думали, спали, дышали львы…

Они просто голодные. Просто они хотят

Начинать с головы.

Львы всегда принимают самый безумный бой.

А шакалы съедают самых безумных львов.

Это правила, Джуди. Догма. Закон. Устой

Самого

Нелепого

Из миров.

Спи, малышка. Не спрашивай больше, что значит -

страх…

Слишком храбрые гибнут первыми. Даже львы.

Просто помни, что

благородным

бывает

Прах.

А шакалы любят

Начинать с головы.

***

Чёрный снег в пепелище сугробов ложится прахом…

Снежной оспой покрыты вербы и города.

Я ещё никогда не влюблялся с таким размахом.

И с такой быстротой не разлюбливал никогда….

Самый трепетный месяц – в котором метут метели.

Чем морознее ночь, тем ценнее живая кровь.

Пробиваясь цветком сквозь льдины моей постели,

Засыпает со мной нетронутая любовь.

Твой пробор в волосах – словно речка. И лес осенний

Твоих локонов – распростёртые берега.

Ненавижу эпитеты, милая. В воскресенье

Я сменяю тебя бакалейщику на торгах.

Всю тебя, без остатка – весь образ твой, голос, тело.

Запах твой, твои мысли – старый ненужный хлам.

А потом помолюсь, чтоб только ты охладела…

Боже мой… чтобы только ты охладела

к нам.

К нам из прошлого – тем, засыпавшим… ты

помнишь?… вместе.

Тем, застенчиво-нежным, радостным. К тем, иным…

Я тебя зачеркнул, как ставят на бланках крестик

И поставил прочерк, где сказано «был любим».

Время сгладит тебя, сотрёт как пятно с манжета.

Память высушит чувства на солнце чужих страстей.

И наступит лето. Конечно… наступит лето

Где я засажу цветами свою постель.

Знаешь, столько ещё их будет – смешных, беспечных.

С поволокою рта, искринками светлых глаз…

Я однажды в тебя влюбился. Думал – навечно.

Но не вечны мы сами и всё, что внутри у нас.

«Как же так, разлюбить?» – говорила ты, помнишь?…

Было?

«Если любишь одну, как предать её, не скорбя?»

Всё проходит, милая. Знаю, что ты любила.

Больно мне, что не знаю,

Как я разлюбил

Тебя.

***

Наступает эпоха с приставкой -пост.

Мир поэта бесстыж, оголён и прост.

Каждый стих – расчленён на глагол и рот.

Здесь поэты не пишут – молчат вразброд.

Каждый думает: он богомол и мул.

Каждый что-то раздал, разпорол, раздул.

Это вирус-поэзия-бес во рту,

Сублимация жалкости в красоту.

Каждый волк. Благородство летит с плеча

Стоном шизофреничного скрипача,

Что смычком, обезумев, убил оркестр.

Алкоголь переходит второй семестр.

Ни любви у поэтов, ни дел, ни сил.

Каждый Бога о чём-нибудь да просил.

Бог выписывал всем проходной листок…

Но к поэтам – особенно Бог жесток.

Крайний в каждом окошке – всегда поэт.

На раздаче любви, анаши, котлет.

Счастья, радости, веры, жены, страны -

Занимайте за ними. Они пьяны…

Так бывает: во чреве строку родил -

Напоролся на ствол, провалился в ил.

Землю ел и навоз попадался в ней.

От того и стих из строки больней.

Здесь, в эпохе "пост" – поэзия – фарш.

Каламбурный трэш, карандашный шарж.

Есть стихи как грязь, есть стихи как спесь.

Бей словами, души, по гортани лезь.

Покажи, как ты болен, страстен и зол.

Как искал, ошибался и не нашёл.

Просыпайся утром с дырой в глазах.

Вишню губ настаивай на слезах.

Пей до дна, влюблённый, мутную смесь.

У поэтов – только поэты есть.

У поэтов – только поэтов нет.

После долгой тьмы – убивает свет.

Подземелье поэзии – дно стихий.

Набивай в свой рот чужие стихи.

Блюй словами – это эпоха "пост", Где всё просто и сам ты

Жалок

И

Прост.

***

В Лиме важные дамы молча уходят с корта ⠀

Наливать себе Порто под Gaucha Раззано. ⠀

Это будет рассказ о мальчике из эскорта ⠀

И о девочке – с золотыми, как мёд, глазами. ⠀

Пока море качает катер у Коста Верде ⠀

И палящее солнце жалит худые плечи, ⠀

Она ждёт его возле пляжа, в пустой таверне. ⠀

И от рома ей, я скажу вам, ничуть не легче. ⠀

Этот мальчик – обманщик, как светлячок, как

брошка. ⠀

Дорого парфюма облако, звон металла. ⠀

А она – из глухого гетто, змеёныш, кошка. ⠀

У неё нет ни сна, ни дома, ни капитала. ⠀

Платье в жёлтую клетку, рыжих веснушек свора, ⠀

Фартук официантки, вздёрнутый носик, косы. ⠀

Мальчик едет в отель. Водитель, цветы, синьора. ⠀

Она смотрит на море – волны и папиросы. ⠀

Он вернется позднее, снимет костюм и деньги. ⠀

Поцелует – и та провалится прямо в бездну. ⠀

Он похож на героя фильма – Нью-Йоркский денди, ⠀

А она – на кулак, зажавший десяток лезвий. ⠀

Он ей скажет: «Ну что ты, милая, будь попроще… ⠀

Все богатые, девочка, мерзкие отморозки». ⠀

Ее сердце – (а он не знает) – большая площадь, ⠀

На которой – глаза поднимешь, увидишь звёзды. ⠀

Он бежит от людей в объятья людей, так странно. ⠀

А она – в одиночную камеру своих мыслей. ⠀

Она хочет чуть походить ⠀

на звезду экрана, ⠀

Чтобы больше не видеть ⠀

Тлена роскошной жизни. ⠀

– Это пыль, – говорит она. ⠀

Он смеётся, курит. ⠀

– Накопи, раздели, это жизнь, ⠀

Разложи по полкам… ⠀

Они оба друг друга знатно, ⠀

Нещадно дурят, ⠀

Собирая разбитое прошлое ⠀

По осколкам. ⠀

***

В небо воткнут месяц, как в масло нож. ⠀

Синева заштопана мглой. Смотри. ⠀

Ты меня читаешь, но не поймёшь. ⠀

У меня – сквозная дыра внутри. ⠀

Ты мне пишешь: «Привет! Как твои дела?». ⠀

А я еле держусь за корявый сук. ⠀

Подо мной, мой милый, разверзлась мгла. ⠀

Я блуждаю Эльма огнём в лесу… ⠀

Я ложусь с ней спать, просыпаюсь с ней. ⠀

Сквозь меня проходят штыки, копьё… ⠀

И она становится всё темней. ⠀

Всё, что есть в бушующей мгле ⠀

– моё. ⠀

Ты меня такую ещё не знал. ⠀

Я такую не знала себя сама. ⠀

На меня спускают собак. Сигнал ⠀

Алых факелов, что крадётся зима. ⠀

Я ее принимаю. Снега, метель. ⠀

Так бывает – холода полотно. ⠀

И меня не греет моя постель. ⠀

И меня не греет его вино. ⠀

В старых замках спрятались короли. ⠀

У принцесс засучены рукава. ⠀

Бьют тревогу стражники. Из земли ⠀

Вырастает чёрная трын-трава. ⠀

И как в страшной сказке хватает вьюн ⠀

За запястья бросивших вызов мгле. ⠀

Рыцарь света, знаешь ли, слишком юн, ⠀

Чтоб спасти страдающих на земле. ⠀

И приходится, с силою, мне самой, ⠀

Стиснув зубы, мраку давать отпор. ⠀

Ты – в пути, ты должен, хоть волком вой, ⠀

Развести в лесу сигнальный костёр. ⠀

И его горячее пламя ввысь ⠀

Будет виться весело, будет петь. ⠀

Тьма отступит в сторону, словно рысь. ⠀

И огонь не даст тебе умереть. ⠀

Потому что я же полна огня… ⠀

Потому что я же полна тепла. ⠀

Я ему говорю, чтоб он грел меня. ⠀

От него разбегается в чащу мгла… ⠀

Надо мной нависла деревьев бязь. ⠀

Тянет ветви ко мне. Но я знаю путь. ⠀

Я могла бы отсюда себя украсть. ⠀

Я могла себе бы себя вернуть. ⠀

Но я как песок – ускользаю сквозь, ⠀

Но я как вода – по земле теку… ⠀

Тьма идёт по обрыву, крадётся вкось. ⠀

Я с горящей щепкой от тьмы бегу. ⠀

– Ты чудовище, тварь, умирай, гори… – ⠀

Будто шепчет мне лес и болотный смрад. ⠀

Я иду, дыра зияет внутри. ⠀

Я в аду, мой милый, и я – солдат. ⠀

Как материю Космоса, гложет мгла ⠀

Точки памяти – звёздную пыль огня. ⠀

Я забыла, что я была влюблена. ⠀

Я – костёр, сгоревший внутри меня. ⠀

И, когда во мрак попадает свет, ⠀

Я не чувствую боли, обмана, лжи. ⠀

Я – всего-лишь тающий силуэт ⠀

В его поле с пропастью да во ржи. ⠀

И всё кажется, против меня, но зря. ⠀

У меня есть щепка с огнём в руке. ⠀

У меня есть новый день и заря ⠀

С кем-то очень любящим вдалеке. ⠀

Он меня обнимет и заживет ⠀

Эта чёрная бездна внутри и вдруг ⠀

Упадёт на тёмный дремучий лёд ⠀

Моя щепка с диким огнём из рук. ⠀

И растает лёд. И порвётся нить, ⠀

Там, где штопано сердце от горести. ⠀

Он мне скажет: ⠀

– Как тебя не любить… ⠀

И я снова буду ⠀

Цвести. ⠀

Цвести.

***

Я нашёл эти письма, где тебе двадцать, Истли. Они

были в саду, в зарытой бутылке виски. ⠀

Здесь осколки от зеркала, фантики и ириски… ⠀

И в пергаменте старый, покрытый плесенью ⠀

Медный ⠀

грош. ⠀

⠀

Здесь ещё не стояло церкви, не жили бонны, ⠀

Не писали монахи-художники лик Мадонны, ⠀

Ты из косточек вишни делал себе патроны. ⠀

Ты ходил до фонтана, где доставали кроны, ⠀

Ты ещё на дощечках не выводил иконы. ⠀

⠀Ты себе ⠀

вытачивал ⠀

Нож. ⠀

Говорили: «Красивый мальчик. И стан и профиль». ⠀

Ты в полях жёг солому, пел, воровал картофель. ⠀

И закидывал голову, скалясь, как Мефистофель. ⠀

И рычал на обидчиков, словно голодный волк. ⠀

Ты был смелым, как ветер – вихрем, виденьем, кошкой, ⠀

Ты прикалывал юных девушек к сердцу брошкой. ⠀

Ты желал всего мира – сразу – не понемножку. ⠀

⠀

Ты так страстно хотел ⠀

и хмель, ⠀

и металл ⠀

и шёлк. ⠀

⠀

– Посмотри, посмотри, это всё суета мирская. – ⠀

Говорили в пансионате. – Тоска… Тоска… Я ⠀

приходил к тебе, чтобы вылечить твои раны. ⠀

Но в твоей голове уже поселились храмы. ⠀

Храмы с драмами всех историй библейской паствы.

⠀

Ты мешал в одинокой келье тёмные краски. ⠀

– Бог посмотрит на вас, ⠀

Посмотрит и покорает. ⠀

Ты сжигаешь душу в смиреньи – ⠀

Душа сгорает. ⠀

⠀

Жизнь монаха – игра и блеф. Но родня в экстазе. ⠀

Ты как будто тюремный узник в тяжёлой рясе. ⠀

Ты как будто распят с Иисусом в иконостасе, ⠀

Прямо в центре, ⠀

за всех несчастных скорбя душой. ⠀

Время словно собака, которая ловит фрисби. ⠀

Лики мрачных апостолов, краски, холсты и кисти. ⠀

Гаснут взгляды, слова, как гаснут в камине искры. ⠀

Ты давно позабыл о правде, любви и жизни. ⠀

Ты похож на сидящего в зарослях злого гризли… ⠀

Ты – ведь маленький, Истли. ⠀

А этот Бог – большой. ⠀

Ты кусаешь себя за локон. Ты крутишь перстни. ⠀

Сколько света стекает из пулевых отверстий. ⠀

В нашей скромной общаге музыка из Нью-Джерси, ⠀

Помнишь, помнишь, Истли, легко нам жилось в

миру? ⠀

Ты тогда говорил, что все мы страдаем адски, ⠀

Что наш мир отшит и выкроен по-дурацки. ⠀

Эти модные боты, эти крутые цацки… ⠀

А еще ты сказал: ⠀

«Без Бога, – мол, – я умру». ⠀

⠀

Это ложь. Это боль. ⠀

Я читал твои письма, Истли. ⠀

В них нет бега от света, ⠀

Нет отверженья жизни. ⠀

В них прямые лучи на солнечном парапете, ⠀

В них влюбляются девушки, ⠀

Громко хохочут дети. ⠀

В них сливается с кладкой каменной тёплый мох… ⠀

⠀

Черт возьми, тебе, Истли, ⠀

Идёт не на пользу ⠀

Бог. ⠀

***

Тёмных сосен мелькают головы, ⠀

Пьяный май обещает дождь. ⠀

Месяц вытек из тьмы, как олово. ⠀

Ты мне, девочка, подойдёшь. ⠀

По обочинам – тьма бродячая. ⠀

В лобовое стучится град. ⠀

Ты – бездарная и горячая. ⠀

Я – холодный социопат. ⠀

Твои губки – кроваво-сладкие. ⠀

А твой голос – почти этил. ⠀

Я читаю тебя с закладками. ⠀

Я почти всех, кто до – забыл. ⠀

Обжигаться тобой – до черного ⠀

Я, как спичка, готов. Allons… ⠀

Ты – всего нутра кипяченого ⠀

То ли скрежет, а то ли стон. ⠀

Ты – как маки в траве Кастории. ⠀

Я – как холод полярных глыб. ⠀

Твои фразы, твои истории – ⠀

Это полчища мёртвых рыб ⠀

На воде океанов сумрачной – ⠀

Они умерли от вранья. ⠀

Ты выходишь одна из рюмочной, ⠀

Тебе дверь открываю я. ⠀

Мою бедную злую голову ⠀

Ни вскружить тобой, ни снести. ⠀

Пил с тобой даже виски с колою – ⠀

Без надежды себя спасти. ⠀

Ты хохочешь – и хлещут лопасти ⠀

Вертолётов. Лови, лови… ⠀

Я во ржи над бездонной пропастью. ⠀

Я не помню слова любви. ⠀

Мы, малыш, будто Авель с Каином. ⠀

Мы играем с тобой карт-бланш. ⠀

Я машину веду по гравию… ⠀

Справа свет Ле Разен э’ланж. ⠀

Говоришь мне, что любишь Диккенса, ⠀

Достоевского и Диор. ⠀

Ты – журавль из обертки Сникерса, ⠀

Я в законе бывалый вор. ⠀

Я украл тебя, изучил тебя, ⠀

Я на ужин тебя сожру… ⠀

Я как волк, клыки точил об тебя, ⠀

Прогрызая внутри дыру. ⠀

И мне всё в тебе, детка, нравится. ⠀

Можно даже меня бросать.

Я такими, как ты, красавица, ⠀

Вдохновляюсь стихи писать. ⠀

***

Утро в апреле – туманно – сизое. ⠀

Небо над ВКИО – льняным холстом. ⠀

Город мой, ветром весны пронизанный, ⠀

Словно огромный, гудящий дом. ⠀

Дом, где соседи ворчат за кружками, ⠀

Громко хохочут, мешают спать… ⠀

Дом, где меня, в распашонке с рюшками ⠀

В мае качала на ручках мать. ⠀

Пермь. Ты – всё та же. С кассетных видео. ⠀

Центр вселенского бытия. ⠀

Тридцать один год назад – ты видела, ⠀

Как появилась на свете я. ⠀

Вместе с деревьями, вербой, розами, ⠀

Свежими книгами в «Роспечать», ⠀

И ты решила жарою, звёздами, ⠀

Маршем военным меня встречать. ⠀

Мир притаился – он улыбается. ⠀

Я улыбаюсь ему в ответ. ⠀

В окна, по лоджии пробирается ⠀

Первый мой, яркий живой рассвет. ⠀

И я такая лежу, счастливая. ⠀

Мне ещё день. Или, может, три. ⠀

Небо – огромное, молчаливое… ⠀

Столько Любви у меня внутри! ⠀

Вырасту – стану поэтом, может быть, ⠀

Стану художником, буду петь. ⠀

Столько путей у меня, о Боже мой, ⠀

Как в этом мире мне всё успеть?… ⠀

Жизнь у меня будет долгой самою. ⠀

Мир подхватил меня – и понёс… ⠀

Я – это солнце над спящей Камою, ⠀

Я – в каждой точке далёких звёзд. ⠀

Город – какой ты большой, мой маленький. ⠀

Сколько историй в твоей душе. ⠀

Я в Парке Горького. Шуба. Валенки. ⠀

Лошадь. Портреты в карандаше. ⠀

Солнце играет лучом. Сутулится ⠀

Старой Ротонды седая ось. ⠀

Город мой, каждая твоя улица ⠀

К сердцу пришита иглою вкось. ⠀

Мост. Где-то катер идёт по реченьке… ⠀

Красные шарики, дым костра… ⠀

Пермь, ты – заплатка в моем сердеченьке -

Там, где зияла внутри ⠀

Дыра. ⠀

***

Белая простынь – пиратский флаг. ⠀

Солнце стучится в дом. ⠀

Девять ромашек зажав в кулак, ⠀

Ужинать мы идём. ⠀

Я – и мой брат – по лесам, горой – ⠀

Чёлка, штаны в грязи… ⠀

Мама играет с моей сестрой. ⠀

Папа ушёл в такси. ⠀

Девять ромашек – сестре одна, ⠀

Пять – для маминых ваз. ⠀

Три – для соседки. Списать она ⠀

Нам без цветов не даст. ⠀

Рыжие косы, портфель, тетрадь… ⠀

Тонкий лица овал… ⠀

Мне она нравится – не соврать. ⠀

Я бы гулять позвал. ⠀

Мама поставила щи. Едим. ⠀

– Не всухомятку, Коль! ⠀

Выстрел. Ракета. Обвалы. Дым. ⠀

Вспышка. Землянка. Боль. ⠀

⠀Восемь ромашек на рукаве. ⠀

Две – для сестры. Молчим. ⠀

Пара – для мамы. Соседке две… ⠀

Две – для солдат-мужчин. ⠀

Мы под обстрелами. Мы – в подвал. ⠀

Всё. Прекратите. Нет. ⠀

Нас всего двое – я и мой брат. ⠀

Брату двенадцать лет… ⠀