Tempo para viver (время жить)

Юлия Юстен

Tempo para viver (время жить)

Глава

Я видел, как уходят корабли…

За призрачными гранями тумана

Едва заметна с краешка земли

Нескладная фигура капитана.

Массивный трос, натянутый, как лук,

Готовый оборваться от движенья

Всего лишь нить, – мне кажется, что вдруг

Он, вопреки законам притяженья,

Взлетит к свинцовым тучам, а за ним,

Под купол серебристый небосвода,

Корабль вспорхнет – растаяв словно дым.

И сонная дождливая природа

Вся встрепенется, вспыхнет как в огне,

Удивлена неслыханным обманом.

Где в танце, различимом только мне,

Сойдётся парус с ветром и туманом.

Он будет светлым, словно чистый лист,

Страница, не испорченная нами,

Мгновенье… От мерцания зажглись

Две искры над косыми валунами.

Их грани так зеркальны на воде,

Что кажутся Вселенной продолженьем…

Как жаль, что путь к свободе звезде

Так часто обусловлен притяженьем…

***

Ох, куда же мы рвемся с вами?

Нам бы только свободы миг!

В этой гонке за чудесами

Каждый верить себе привык.

Да и то – абы как, вдогонку,

Усмиряя строптивый нрав,

Сочинили про эту гонку,

Черте что про нее наврав.

Все в заботах, в смятении, в мыслях,

Отошли до иных высот.

Так и время проходит быстро

И не скучно живет народ.

Свои Судьбы клянем-ругаем,

За других толковать не прочь.

Так кого ж Судным Днем пугаем,

Если Судная грянет Ночь?

Опрокинет корабль с парусами

Небывалой мощи гроза.

Мы во всем виноваты сами,

А считаем, что небеса.

***

Кай собирает слово «Любовь».

Кай ещё юн и свеж.

Бьётся, пульсирует, стонет кровь

Ритмом его надежд.

Кай – синеглазый поэт и псих.

И в темноте, в углу

Всё, что собрал он – ложится в стих

На ледяном полу.

Женщина… Тонкий изгиб бровей.

Стан – изящней ольхи…

Властно следит, чтобы только ей

Кай посвящал стихи.

Трон её холоден и колюч.

Ворон – её лакей.

Ворон приносит ей чёрный ключ

От ледяных дверей.

– Мой! – Говорит она Каю. – Мой

Будешь навечно ты.

Кай позабыл дорогу домой,

Солнце, весну, цвету.

Герду забыл и тепло очей –

Всё собирает лёд.

А Королева под звон ключей

Песни ему поёт.

Голос холодный. Но вновь и вновь,

Сквозь пустоту и тлен,

Кай собирает слово «Любовь»,

Возле её колен.

И Королева, горда собой,

Смотрит в седую даль.

– Кай, – говорит она, – мальчик мой,

Видишь, грядёт февраль?

Я отопру свою спальню, Кай.

И ты пойдёшь со мной.

Скоро в очах твоих тёплый май

Сменится белизной.

Скоро в душе твоей пустота

Будет сиять, как сон.

Я поцелую твои уста

И ты взойдёшь на трон…

Где-то средь грозных еловых век,

Сквозь буран и пургу.

Герда спешит, разгребая снег.

– Я тебе помогу!-

Плачет, кричит. И её слеза

Вмиг застывает льдом.

– Кай! Возвращайся ко мне, назад!

Помнишь, где был наш дом?

Вот во дворце она. Холод. Ночь.

Вьюга плетёт петлю.

– Герда. – Он ей: – Убирайся прочь.

Я тебя не люблю.

Нет. Не спасай меня. Жги мосты.

Вот, погляди на трон.

Я в Королеву… да что мне ты?…

Всею душой влюблён.

Герда ушла, ни сказав «прощай»,

Плакала тишина.

Жил во дворце Королевы Кай.

Герда жила одна…

Годы мелькали, как снежный ком.

Ветер занёс пургой

Их небольшой, но уютный дом,

Где обитал покой…

Трон возвышается. Кай погиб.

В залах пустых темно.

И Королева дворцовых глыб

Герда – давным-давно.

Взор её пуст уже много лет.

Холод в её крови.

Кто-то другой у её колен

Пишет слова любви.

– Будешь служить мне. Забудешь дом,

После – полюбишь тьму…

(Где-то, сквозь чащи и бурелом

Кто-то бежал к нему…)

***

Кто-то ездит по-кругу, а вовсе не до конечной

На троллейбусе жизни. Если не поняла:

Только очень горячие могут застыть навечно.

Только очень холодные могут сгореть дотла.

Каждый новый вошедший – свободное место ищет

У окна, чтобы видеть встречку, огни дорог.

И патлатый кондуктор в ризовом полотнище -

Это Бог, дорогая. Просто обычный Бог.

Равномерно и сонно, он, улыбнувшись криво,

Раздаёт нам Любовь. Но что же отдать ему,

Чтобы ехать в троллейбусе жизни и быть счастливым

–Не пойму, дорогая. Всё ещё не пойму.

Он стоит надо мной – седой и безумно важный.

"Оплатите проезд". – Говорит мне и я молчу.

Бог, ты знаешь, я дома забыл бумажник…

Я тебе обязательно заплачу.

Те, кого я любил, незаметно и рано вышли.

К тем, кто любит меня – сижу у окна спиной.

Бог, скажи всем, кто едет – любовь не бывает

лишней.

Не

Бывает

Земной.

Там, на каждой Любви – чьё-то имя. Я видел, Боже!

Кто тебе их печатал? Сколько ещё есть мест?

Я ещё покатаюсь.

Потом, возможно…

Я

Сполна

Оплачу…

Я сполна оплачу

Проезд.

***

На сырых стадионах, под коркой льда, ⠀

В отраженьях киосков, витрин и глаз, ⠀

Я читал твой образ, моя звезда, ⠀

Как ночами Космос – читает нас. ⠀

Когда я был маленький, как икра, ⠀

Нелюбимый, жалкий, готовый лгать, ⠀

Я же знал, что это – твоя игра. ⠀

И я знал, что ты – рождена сиять. ⠀

Я не видел Ниццу, Мишлен, авто, ⠀

Я не пил в столице МОЁТ с дорблю. ⠀

Я еще не знал, я не знал про то, ⠀

Как тебя я, милая, полюблю. ⠀

Я сидел на вате у теплотрасс, ⠀

Я смотрел на черные небеса, ⠀

И я видел: объединяют нас ⠀

Эти карие выцветшие глаза. ⠀

В них янтарь и пустыня. В них Бог и боль. ⠀

В них Сатурн и Солнце сцепились в кровь. ⠀

И я знал тебя всю – поперек и вдоль. ⠀

И я видел, как тебя ест Любовь. ⠀

В каждой ложке – горсточка из стекла, ⠀

Ведь тебя разбивали. Но ты – броня. ⠀

Ты в стихе моем каждом. Каждом жила. ⠀

Потому что ты – это часть меня. ⠀

Все мы ищем романтики. Я – туда ж. ⠀

Ищем скрытые смыслы и тонкий штрих. ⠀

Я точил твой образ, как карандаш. ⠀

Я увидел сотни. Ты лучше их. ⠀

Я писал тебе восемнадцать лет. ⠀

И никак тебя разглядеть не мог. ⠀

Потому что ты – октябрьский снег. ⠀

А мои слова – ноябрьский смог. ⠀

Теплотрассы, бары, духи, вино. ⠀

Поезда, вагоны, волосы, снег. ⠀

Все датали меркнут, когда темно. ⠀

Мы встречались раньше во сне. Во сне. ⠀

Ты была такою, как я хотел. ⠀

А каким был я – я не знал и сам. ⠀

На изломе линии наших тел… ⠀

Знаю руки, усмешку, губы, глаза. ⠀

И я понял всё – это драма. Дым. ⠀

Это вечные поиски бытия. ⠀

Я писал тебе. Я писал не им. ⠀

Но ведь ты – это я… ⠀

Значит, ты – как я.

***

Есть стихи, что писать больней, чем втыкать открыто

В обнажённые вены иголки. И это кстати,

Не считая того, что каждая Маргарита

Ищет Мастера, написавшего о Пилате.

Ей другого не надо. Только с горящим слогом.

С лихорадочным блеском глаз и со статью принца.

Она ищет того, кто змей убивает словом,

Кто сердца оживляет. Чтобы навек влюбиться.

И выходит с цветами жёлтыми в переулок –

Лишь бы он отыскал её в этой пустой Вселенной.

Сколько было уже бесцельных таких прогулок.

Сколько гибнет цветов, перевязанных чёрной

лентой…

Мастер пишет в каморке последнее о Пилате.

Буквы – в пепел. И строки тлеют над бездной

страсти.

Маргарита сидит на спинке его кровати -

Завороженно смотрит, как ускользает счастье.

И заранее знает, – эта любовь разбита

Словно ваза. И по стихам собирает вечность…

И гордится, что знает Мастера Маргарита.

И с цветами больше не ходит гулять под вечер.

Им двоим, всем известно – точно не по дороге.

Всё пошло не по плану. Встреча была некстати.

Маргарита находит Мастера. Но в итоге

Нет

ни снов, ни любви.

Ни повести

о Пилате.

***

Егерь Эндрю не держит в лисятнике рыжих лис.

И лисятник у егеря Эндрю почти что пуст.

Там в вольерах висят фотографии женских лиц.

И в кормушках скучают подвески французских

люстр.

Только черные лисы ночуют среди рогож,

Завернувшись опалом тёмного уголька.

Только белые лисы, как меховая брошь,

Засыпают на тёмном бархате наста мха.

Егерь Эндрю обходит владенья с ружьём под ночь.

Лисы спят. Бдит степная сова, охраняя лис.

Егерь Эндрю давно бы завёл и жену и дочь,

Если бы не подвески люстр и не снимки лиц.

Зажигая лучину, за ящиком, за мешком

Он глядит, чтоб к нему не закрался незваный гость.

Здесь у каждой лисы – ошейник, да с поводком.

Здесь у каждой есть чан похлёбки, вода и кость.

Когда Эндрю проверит, когда он запрёт вольер,

Когда лисы уснут в неволе его аскез,

Он заносит домой ружье, табак, револьвер,

Надевает рубаху и проникает в лес.

Лес так чёрен и пуст. Луна – как щекастый гном

Улыбается серым рельефом. Вот-вот гроза.

Егерь Эндрю снимает рубашку. Вдруг ливень, гром.

И бежит к нему рыжая, словно огонь, лиса.

Эндрю холодно, Эндрю рыдает. Лиса у ног,

Опустив свой пушистый хвост, не пускаясь прочь.

«Отпусти моих братьев, Эндрю. Ты одинок.

И несчастные лисы не могут тебе помочь».

«Ты свободна, янтарная! Только глядеть хожу

На твой хвост и глаза зеленее морской воды.

Эти лисы – последнее, чем я ещё дышу.

Я тебя не ловлю. Зачем мне в вольере ты?…

Ты – как ветер. Ни в цирк и ни на манто.

Ты предательски мудрая. Ты – мой лесной тотем.

И в подмётки тебе не годится из них никто…

Я делю с ними кров, с ними плачу, живу и ем».

Так ходил он ночами к рыжей. Лиса ждала.

И жалела его. Он спать уходил в вольер.

Но однажды, проснувшись утром, он со стола

Взял заряженный полной обоймою револьвер.

«Не учи меня жить» – сказал он лисе в ту ночь.

И ей выстрелил в сердце – в сердце, да под ребро.

И упала лиса. И взгляд устремился прочь.

Ее мертвые очи смотрели ему в нутро.

И ушел егерь Эндрю молча, как из кулис

Исчезает порою маг, показав свой трюк.

Он зашёл в вольер, почистил оружие, черных лис

Покормил куриными потрохами из грязных рук.

И довольные лисы терлись вблизи сапог,

И смотрели невинно. И потрошили птиц.

Егерь Эндрю всю ночь не спал. Он уснуть не мог.

А под утро пошёл и убил всех домашних лис.

И тела их оставил в роще, под настом мха,

Пусть стервятники гложут. Ведь роща – отличный

гроб.

«Вот тебе и свобода, рыжая… навека»-

Егерь Эндрю сказал и себе

Обойму

Высадил

В лоб.

***

Солнце в лестничном пролёте. Запах улицы весенней.

Небо – синее, как платье. Три тетради. Смех и дым.

Ты встречаешь с сигаретой, с репетиции последней.

Прямо с лестницы – в объятья. Хочешь, вместе

убежим?

По тенистому бульвару, мимо лавочек-красавиц,

Мимо памятников старых, манекенов и авто,

Мы прогуливаем пары, робко пальцами касаясь.

И торжественно-серьёзно ты несёшь моё пальто.

Солнце нас целует в веки, солнце лижет наши плечи.

Солнце прячется в каштанах, книжных лавках и

глазах

Редких деловых прохожих. Ветер дует нам навстречу

И из тоненькой рубашки хочет сделать паруса.

Вниз, по набережной, к Каме, где стоят угрюмо

баржи,

И асфальт горячий пахнет первым солнцем и теплом.

Мы с тобой, минуя свечки, обходя многоэтажки

По весенним перекрёсткам, взявшись за руки идём.

И весь мир – как будто вечен. И зимы – как будто

нету.

Облака рисуют лодки, что в глазах твоих топлю.

Ты посмотришь прямо с пирса на стекло весенней

речки,

Повернёшься, улыбаясь и боясь сказать: "Люблю".

Но я вижу это, вижу. Всё в улыбке разглядела.

И в подрагиваньи пальцев. У самой-то в горле ком…

Я сама, вперёд подавшись, обниму тебя несмело,

Ты вдохнёшь, ещё не веря. И на вдохе мы замрём.

Будем так стоять у пирса. Позабыв про все уроки,

Про тетради и экзамен, мной не сданный к

сентябрю.

Я ресницами рубашки твоей шёлковой касаясь,

Щурюсь радостно от солнца. Как же я тебя люблю…

Ты не дышишь. Просто гладишь, как прикормленную

птицу,

Нежно, тонкими руками по волнистым волосам.

Ты ещё не знаешь, кто кому завещан снится

и ещё не бьёшь по крыльям, устремлённым к

небесам.

И не знаешь, как отравишь сам себя позднее ядом -

Ревность, слёзы, боль, обида, обещания уйти.

Только это будет после… И сейчас писать не надо.

Ведь сейчас – весна и счастье.И почти что без пяти.

Без пяти: "Люблю. Ты счастье". Без пяти – другое

вижу.

Без пяти – разбито сердце. Одиночество и ром.

Без пяти сгореть от страсти.

"Ненавижу!…Ненавижу!"

Без пяти – и душу в пепел. Но потом. Потом… потом.

Продолжать – не стану больше. Если в жизни всё так

странно,

Пусть, молю я, оборвётся стих, неся в себе покой -

На счастливом, нежном, ясном, на слепом и

долгожданном…

На моменте, где ты робко гладишь волосы рукой.

***

Роззи!

…Роззи, скажи откуда в твоём Космосе столько

звёзд?…

Ты двуликая, как Иуда. Я – обманутый твой

Христос…

Эти розы в нелепой позе остывают меж постных

фраз.

Ты забавная…слышишь, Роззи? Ты ведь даже не

веришь в нас,

С сигаретами, как с обоймой, закрывая собою дот.

У ресниц твоих чёрной проймой ожидает меня

восход.

И таращится солнце. В прозе рассказать о тебе

нельзя.

Ты всё время страдаешь, Роззи. Что с тебя ещё

можно взять?

Я облизывал, словно марки, твои строки и каждый

раз

Ты поила меня кадаркой, когда вечер за шторой гас,

Ослепляя уютный Космос, ты врезалась в меня, как

стих…

Если ты собираешь звёзды, я могу быть одной из

них?…

***

Пригвоздило снегом беленым душу к самому нутру.

Мне, поэту, знать не велено – от чего же я умру.

Небо звёздное приспущено, ночь целует чёрный

пруд.

Нам прожить ещё отпущено столько, сколько не

живут.

Тишина ветрами стелется по изгибам голых вен.

Иней матовый шевелится у берёзовых колен.

Закружите в танце сызнова стаи чёртовых ворон,

Чтоб смолой тягучей брызнули лики суздальских

икон.

На дорогах – гололедище. Снег пешком ни

протоптать.

У поэта – что ни детище – то бутылка и кровать.

Он латает сердце строчками там, где требуют врача.

Воска рыжей оторочкою гаснет блёклая свеча.

Столько правд на шаре крутится. Верной правды -

ни одной.

Память временем помутится, обвенчавшись с

тишиной.

Жрать с вином несёт поэзию под простой затяжный

свист,

Через век… неужто грезю я!… новый хам и

скандалист.

На листе его разорванном – о любви, которой нет.

Говорит: " Сейчас позорно мне вам кричать, что я

поэт.

Мы поэты – пьянь голимая". – И о стену бьёт хрусталь.

Стонет публика ранимая, драя божий пьедестал.

И локтями упирается. И заказывает счёт.

Он стоит и рифмой кается. Чем же каяться ещё?

Исповедуется строками, вторя кладбищу из строк,

Где, боясь быть одинокими, каждый гол и одинок.

Лишь земля с поэтом венчана чёрной прорезью

кольца.

У поэта что ни женщина – то игрушка без лица.

У поэта всё пригожее – что рисованная блажь.

Душу дьяволу, похоже он, заложил за карандаш.

И строфой вспоров столетие, он клянёт весь белый

свет,

Пропуская междометия. Нет вины, что он – поэт.

Бог погиб в чужих овациях. Красным знаменем

стихий

Разливаются и здравствуют ироничные стихи.

И вздыхает поколение, боль кляня, идя на свет,

Что зажёг лучиной гения, деревенщина-поэт…

Правда – водится с отчаяньем. Позабыли образа.

У Есенина – печальные, грустно-честные глаза…

***

Я – ведьма из Виндзора Эльза. Резонно, жизненно

дерзко-красиво до нельзя…

Я – ведьма из Виндзора не всегда, а только когда

снимаю линзу с левого глаза – и правый тогда

зелёный, словно морская вода, а левый –

каштановый до безобразия, яркий, словно янтарная

страза.

Правым я вижу лица такими, какими они стремятся

казаться, придумав знаки своих номинаций на

лучшую роль паяца, с желанием отличится.

Чёткие

контуры, числа, схем пунктуальность.

Правым я

вижу реальность.

Левым я вижу подтекст меж строчек абзаца.

И с помощью пальца переключаю реальности – раз –

я закрываю тихонечко левый глаз –

вот люди такие, какими хотят выглядеть.

Я закрываю правый – и ничего не понятно – люди –

цветные пятна, кляксы цвета кофейной жижи, успевшие выгореть –

и кроме яркой одежды и

гаджетов – я ничего не вижу, в душах сплошная

сажа, красным углём в печь… Так, за

ненадобностью, между прочим.

Есть мужчины, которые очень-очень,

Которые очень-очень хотят меня сжечь…

Я называю их Инквизиторы. Я беспокою своими

визитами их исхудалые души, в которых лишь

деньги и равнодушное кружево лжи. Такие мужчины

– как рубежи. Они – словно ржавые баржи стоят на

причалах зеленого моря правого глаза. И грохотом

медного таза касаются дна, когда их сжирает волна.

А есть мужчины для левого глаза – и в них – то ли

Бог, то ли сам Сатана. Они обязательно голубоглазы

как небо весеннее или у них глаза – цвета

крыжовника, из сада запущенного, чтоб от

разнообразия красок мне не искать спасения, а

просто тонуть, падать волосами распущенными на

плечи их, целуя губами-вишнями их души.

Они – как падшие Ангелы. Только хуже…

Я – ведьма из Виндзора Эльза. В меня сколько ни

бейся, словно в стену, не будет пользы,

сколько ни бросай фразы – я – словно синяя роза

среди ярко-вызывающе красных, вульгарных цветов.

Я – маленький остров снов. Я просто такой же актёр…

Не надо меня… не надо меня, слышите… не надо

меня на костёр…

***

Двадцать. Семьдесят семь.

Не уезжай. Останься.

Это всего-лишь четыре цифры из нелепых карточных

схем.

Расстояние

От Москвы до Прованса.

Берри Шреттер. Оставь свой кофе, смотри как льёт

По Прованским карнизам ливень. И капли –

фантики.

Собираю тебя на память – как самолёт

Разлетевшийся вдребезги над синевой Атлантики.

Запах свежего дерева – окна ведут в поля.

Там – сиреневый пласт лаванды, как ткань с

заплатками.

Берри Шреттер. Как только носит тебя земля

Со скетч-буками, акварелями и тетрадками?

И с твоими очками, Берри, на пол лица,

Что суммируют небо с бликами – перестуками.

Этот дождь промоет головы и сердца

Всем прованским подросткам с крафтовыми

скетчбуками.

Настоящее, Берри – где-то за пыльным мхом.

Между нами почти ничего. Ничего совсем.

У тебя на Ле Боссе старый зелёный дом.

От Москвы до Прованса

Двадцать. Семьдесят семь.

Я же спрашивал папу – сколько идти пешком?

Как к тебе добираться? Скучно в Москве, темно.

Я влюблён в тебя, Берри. Где-то зелёный дом

И распахнуто в небо старенькое окно.

Где-то розы твои прованские и акцент.

Я забуду тебя средь жизненных вьюг и благ,

Оборву провода, что тянут сердечный центр…

Но всё те же чёртовы двадцать. Семьдесят семь.

Как-то так…

Я когда-нибудь буду сидеть и молчать с другой

И показывать ей на звёзды ночной Москвы.

Она спросит небрежно: «А Прованс далеко?»

Я коснусь рукой слегка её головы,

Ей заправлю за ухо локон – белую прядь.

И отвечу: «Рукой подать до него совсем…

– А откуда ты знаешь?

– Выучил.

(Буду врать)

Эти

Чертовы

Двадцать. Семьдесят семь.

– Дорогая, – спрошу. – А сколько до Риги? – Что ж…

Улыбнётся она печально. (Как тут не улыбаться)

И ответит, скрывая в тихом голосе дрожь:

– Девятьсот девятнадцать. Да…

Девятьсот

Девятнадцать…

Дорогая Эстель… с искарёженной «Э» вначале,

Оперевшейся грустно на блёклую «с» рукой.

Я люблю тебя, вовсе даже не замечая,

Что сегодня делю постель и еду

С другой.

Дорогая Эстель. Я несчастен, но светел. Честно.

Ты горишь у меня в груди как маяк Волф-Рок.

Весь зефирно-белёсый город, каждое место –

Прошивают петли твоих

Дешёвых сапог.

И другая похожа чем-то – порою жесты…

Или прядку волос откинет, смеясь, как ты.

Дорогая Эстель. Я сдал вакантное место

Обладателям акций

Нравственной

Пустоты.

И когда ты пинаешь лужи с ухмылкой глупой,

Потому что весна. И небо оттенка щщей.

Помни – где-то есть я. И мне стыдно чужие губы

Целовать

после сказанных ими

тебе

Вещей.

После слов, обещаний, стихов. Вдоль твоих

запястий…

Слишком долго не может везти на встречной, крепись поэт…

Дорогая Эстель. Я понял, что ценность счастья

Идентична виски -

После разлива

С выдержкой

В 20

Лет.

***

Норма, ну же, возьми телефон,черт тебя дери.

Отойди от окна и зашторь по нему тоску.

Знаю-тысяча бабочек бьют тебя изнутри,

Прорываясь от ребёр к жилистому виску.

Каждый сон твой-какой-нибудь вычурный стих

псалма.

Память налысо, Норма, вряд ли можно обрить.

Норма, выйди из дома. Видишь, кругом зима?

Это все, что нужно, чтобы начать творить.

Старый белый рояль ожидает тебя. Не спать.

Посиди, помолчи, подумай,как мир смешон.

Запиши в свой блокнот-мол,нужно себе наврать,

Чтобы кто-то купился,

Кто-то к тебе пришел.

В этом платье с потекшей тушью над пустотой

Ты играешь неловко реквием. Вечер стих.

"Норма,он же такой хороший, такой простой…"

–Да?-Говоришь с усмешкой.– А кто из них?…

И улыбка плавится воском. И гаснет ночь.

Огонек рисует узорчатые цветы.

–Это дом.– Повторяешь медленно.-Наша дочь.

А вот это сын… А вот это я. А вот это ты.

И бросаешь крышку на клавиши.

Звук дрожит.

Будто в душу таблетками ввинчивают сверло.

Засыпает, свернувшись калачиком, Норма Джинн.

В этот раз -

навсегда…

С любовью.

Мерилин

Монро…

***

Как будто в платьице из ситца, стоит берёзовая марь.

Нырнула сизая синица под подкосившийся фонарь.

Перрон, ещё такой безлюдный, морозным воздухом

сквозит.

На перекрёстке Долгопрудной мигает фарами такси.

Всё в обороте снежных кружев, узоры окон прячут

лес.

Вокзал, метелями завьюжен, встречает утренний

экспресс.

И в снежной сутолке рабочих, дрейфующих в седой

мели…

Снежинки с дерзостью пощёчин сверкают на лице

земли.

Я вышел. А точнее, выпал, поправив взбившийся

вихор…

И воздух тёплый мерно выплыл из губ, державших

Беломор.

Вагон – зелёный и простывший, с бельём, гитарой и

вином

Уже сейчас казался "бывшим" – далёким и туманным

сном.

Он фыркнул, словно конь – так громко – и с лязгом

двинулся в мороз.

Я пнул упавшие котомки и сбросил снег с густых

волос.

Мой путь – не близкий и не дальний – вобрал свободу

всех начал.

Но полупрофиль твой хрустальный меня с букетом не

встречал.

Ни глаз твоих в толпе нечастой, ни изумрудного

пальто.

Весь мир, пустой и беспричастный – нырнул с

водителем в авто.

Я вынул смятые бумажки. Я попросил везти домой.

Район, дворы, многоэтажки. Подъезд с подпоркою

хромой.

Здесь было много что из детства, у этих патовых

рябин.

Заколотилось быстро сердце, я вспомнил, как я был

любим…

И всё – и пыль на книжных полках. И солнце в

паутине люстр

Теперь саднило нежно-колко сухую сладость грубых

чувств.

Я был неузнанным поэтом. Или не знал, что я поэт,

Когда с троллейбусным билетом встречал малиновый

рассвет.

Когда так тщательно, так смело, часы с кукушкой

разбирал.

И морем радио шумело на мебели квартирных скал.

Вот… запах скатерти и руки с горячим чаем, вечер, грусть.

Такие запахи и звуки, в какие больше не вернусь.