Разрушь меня нежно. Никого, кроме нас

Когда он протянул мне пакеты, он не спешил выпускать их из рук. Закари смотрел прямо на меня, не отрываясь, и этот взгляд был настолько тяжелым и откровенным, что внутри всё болезненно сжалось. В этом молчании было больше электричества, чем в грозовом небе. Я чувствовала, как по телу разливается странная, забытая истома – нечто пугающее и притягательное одновременно. Это пробуждало во мне те чувства, которые, как мне казалось, давно превратились в пепел.

Его близость дурманила. Запах дерева, дорогого мыла и чего-то чисто мужского, первобытного, смешивался с запахом озона. Я подняла глаза, встречая его взгляд, и на несколько секунд мир вокруг просто перестал существовать. Не было ни снега, ни университета, ни прошлого. Были только эти карие, бездонные глаза, которые, казалось, забирали мою волю, по капле выпивая все мое сопротивление.

В его взгляде не было вопроса – там был вызов и какое-то темное, властное обещание. Мое сердце билось о ребра так сильно, что, казалось, он мог это чувствовать. Это было то самое напряжение, от которого подкашиваются ноги, когда ты понимаешь, что стоишь на краю пропасти, но тебе невыносимо хочется сделать шаг вперед.

– Спасибо, – наконец выдохнула я. Голос подвел меня, прозвучав севшим, почти лишенным силы звуком.

Я забрала пакеты, коснувшись его пальцев, и этот мимолетный контакт отозвался во мне коротким разрядом. Закари ничего не ответил, лишь едва заметно склонил голову, продолжая изучать мое лицо так, словно читал мои самые сокровенные мысли.

Я развернулась и почти вбежала в двери общежития, не оглядываясь, чувствуя, как горит кожа там, где ее касался его взгляд. Только оказавшись в теплом холле, я поняла, что всё еще судорожно сжимаю полы его куртки, а в легких не хватает воздуха, будто я только что пробежала марафон.

Я закрыла дверь комнаты и наконец позволила себе остановиться.

Тело догнало меня не сразу – сначала было только тепло, глухой шум мокрого снега за окном и тяжесть пакетов, которые я поставила на пол, почти не чувствуя пальцев. Я прислонилась спиной к двери, и прохладный пластик едва ли мог остудить тот жар, который начал медленно, но неумолимо расползаться под кожей.

Я была возбуждена.

Это осознание ударило в голову неожиданно ясно, почти болезненно. Это не было легким девичьим волнением или приятным головокружением. Нет, это было настоящее, глубокое и пугающе взрослое желание, от которого до предела сжимается низ живота, а в собственной коже становится тесно. Я давно не чувствовала ничего подобного. Ни с Итаном. Ни с кем-либо еще. Словно всё моё тело долгое время находилось в глубокой коме, в режиме выживания, а теперь вдруг резко, от одного лишь присутствия этого человека, вспомнило, зачем оно вообще существует.

В комнате Софи не было, и я выдохнула с облегчением. Мне совсем не хотелось сейчас подбирать слова и объяснять, почему на мне куртка Закари Блэквелла. Почему я не сняла ее сразу. Почему даже не попыталась возразить, когда его ладонь накрыла мою.

Я медленно прошла к кровати, всё ещё не раздеваясь. Куртка пахла им – теперь, в тишине и тепле комнаты, этот аромат стал невыносимо плотным. Он окутывал меня со всех сторон, проникая в поры, будто я унесла с собой не просто вещь, а часть его самого. Запах холодного воздуха и чего-то острого, мужского, будоражил воображение, заставляя пульс частить. Я поймала себя на том, что хочу сохранить это ощущение как можно дольше, не хочу вылезать из этого кокона, пахнущего силой.

Мне не хотелось уходить от него. Эта мысль всплыла на поверхность так честно, что мне стало страшно. Я хотела остаться в той машине. Хотела, чтобы он не делал этот шаг назад на крыльце, разрывая пространство между нами. В ту секунду, когда он смотрел мне прямо в глаза под козырьком общежития, я каждой клеткой своего существа хотела, чтобы он взял меня за лицо и поцеловал – так, как он смотрел. В его взгляде было что-то такое, от чего внутри всё плавилось, но я совершенно не знала, что он чувствует на самом деле. Я не видела его мыслей, не знала его намерений, и эта неизвестность только подстегивала мой собственный пожар.

Я действительно этого хотела. И именно это сбивало с толку. Я была так заворожена его присутствием, его манерой говорить, его пугающей уверенностью, что почти перестала соображать. В нём было что-то опасно притягательное – то, что не давит, но затягивает вглубь, как водоворот.

Я села на кровать, не снимая куртку, и закуталась в неё сильнее, вжимаясь лицом в кожаный воротник. Закрыла глаза и вдохнула так глубоко, что в легких закололо. Возбуждение никуда не делось. Оно стало тише, превратившись в тягучую, ноющую пульсацию где-то глубоко внутри. И впервые за долгое время мне не хотелось от него избавляться.

Когда я наконец заставила себя встать и повесить куртку в шкаф, тишина в комнате стала невыносимой. Она давила на уши, заставляя слышать каждый удар сердца, каждый вздох. Я разделась торопливо, почти лихорадочно. Одежда казалась колючей, лишней, она мешала дышать. Сбрасывая вещи в корзину, я накинула халат, но кожа под ним буквально горела. Тело было напряжено до предела; я всё еще чувствовала фантомный вес его присутствия и тот невысказанный поцелуй, который так и остался висеть в воздухе между нами.

В душе я открутила кран на максимум. Раскаленные струи ударили по коже, почти обжигая, но мне было плевать – внутренний жар требовал большего. Я уперлась ладонями в скользкий кафель, тяжело дыша и подставляя спину под обжигающий поток. Но вода не могла смыть то, что он оставил на мне своим взглядом.

Пальцы сами, ведомые постыдным, голодным инстинктом, скользнули вниз. Я раздвинула себя, ощущая, как плоть разбухла от желания, став болезненно чувствительной. Стоило подушечкам пальцев коснуться набухшего клитора, как горло сдавило спазмом. Я была мокрой не только от воды – я текла от одних лишь мыслей о нем.

Перед глазами стоял Закари. Его руки, уверенно сжимающие руль, его костяшки пальцев… Я представляла, как эти руки вместо пакетов сжимают мои бедра, впиваясь в кожу. Как он смотрит на меня в этом тесном салоне авто, и в его глазах не просто интерес, а животный, голодный запрос на обладание. Я представила, как его губы – жесткие и требовательные – накрывают мои.

Я начала двигаться быстрее. Пальцы скользили внутри, имитируя его ритм, пока большой палец терзал пульсирующий центр моего безумия. Дыхание превратилось в хриплый, рваный скулёж. Тело выгибалось навстречу воображаемым толчкам. Я хотела, чтобы это был он. Хотела чувствовать его вес, его грубость, его запах, смешанный с запахом дождя и дорогого парфюма.

Электрический разряд прошил позвоночник, когда оргазм начал накрывать меня – резкий, выламывающий кости. Я прижала лоб к холодной стене кабинки, и этот контраст льда и пламени выбил из меня последний воздух. Губы разомкнулись в надрывном, откровенном стоне, который утонул в шуме воды.

Я давно не чувствовала себя такой… содранной. Живой. Он не просто посмотрел на меня – он вскрыл меня, как консервную банку, обнажив всё то грязное и истинное, что я прятала за фасадом «правильной девочки». Оргазм оставил после себя ватную слабость и звенящую честность: я не хотела быть свободной. Я хотела принадлежать ему. Хотела, чтобы он смотрел на меня так каждый чертов день, напоминая, что я – девушка, чье тело пробуждается только от его тьмы.

Я вышла из душа, вытираясь полотенцем, и посмотрела на закрытый шкаф. Завтра мне придется вернуть ему вещь. Но сегодня… сегодня его запах и этот пробужденный им пожар принадлежали только мне.

Я спала удивительно хорошо. Глубоко, без снов, без резких пробуждений, без привычного ощущения, будто ночь прошла мимо меня. Сон был плотным и тёплым, как укрытие, в которое давно хотелось завернуться. Тело наконец отпустило напряжение – не сразу, но полностью, и это чувствовалось даже во сне.

Проснулась я от света. Он пробивался сквозь шторы мягко, ненавязчиво, ложился на пол и край кровати, будто осторожно проверяя, готова ли я к утру. Я потянулась медленно, лениво, прислушиваясь к себе – к дыханию, к мышцам, к тишине.

Мне было хорошо. Не восторженно, не на подъёме – спокойно и ровно. В теле оставалась приятная усталость, как после долгой прогулки или теплого душа, и что-то ещё – тянущееся, едва уловимое, словно след от вчерашнего вечера. Не воспоминание, а ощущение.

Я перевернулась на бок и какое-то время просто лежала, глядя в потолок. Мысли о нём пришли не сразу и не резко – они просто были. Его голос. Его руки. Та пауза между нами на крыльце, в которой было больше, чем в словах. Я не пыталась анализировать, что он думает или почему он поступил именно так, – я просто позволяла этим моментам всплывать в памяти, наслаждаясь их весом.

Я поймала себя на том, что думаю о куртке. Она была в шкафу – я точно помнила, как аккуратно спрятала её туда, будто пыталась сделать вид, что это ничего не значит. Но даже сейчас, без неё рядом, мне казалось, что запах всё ещё где-то здесь – в волосах, на коже, в подушке. Это было глупо и иррационально, но слишком ощутимо, чтобы игнорировать. Запах Закари стал моим секретом, спрятанным за дверцей шкафа.

Я не чувствовала стыда. И не чувствовала тревоги. Только странную ясность – редкое состояние, когда не нужно ничего объяснять ни себе, ни миру. Как будто что-то внутри наконец встало на место, не требуя немедленных решений.

Я встала, накинула халат и подошла к окну. Кампус уже жил своей утренней жизнью: кто-то спешил на пары, кто-то бегал, кто-то стоял с кофе, сонный и сосредоточенный. Всё выглядело привычно – и в этом было что-то успокаивающее.

Мир не изменился. Изменилась я.

Не резко, не показательно – просто внутри появилось ощущение, что я снова чувствую своё тело и свои желания, а не только планы и обязательства. Это было тихое знание, но оттого не менее важное. Вчерашний вечер сорвал с меня оцепенение, в котором я жила последние месяцы.

Я глубоко вдохнула и позволила себе короткую улыбку – не ему, не ситуации, а себе. Как бы ни сложилось дальше, я знала точно: это утро было хорошим.

* * *

Аудитория заполнялась медленно, без спешки – типичное утро начала семестра. Я выбрала место сбоку, не в самом конце, но и не на виду. Так было проще сосредоточиться и не чувствовать на себе лишнего внимания.

Рид вошел ровно в назначенное время. Он всегда делал это одинаково – спокойно, без лишних жестов, будто считал, что дисциплина начинается не с интонации, а со структуры. Он положил папку на стол, открыл ноутбук и почти сразу начал говорить на изысканном французском.

– Le style n’est pas seulement une parure, c’est l’architecture même de la pensée, – начал Рид, обводя класс взглядом. (Стиль – это не просто украшение, это сама архитектура мысли.)

Тема лекции была сложной: стилистика и точность выражения. Мы работали с аналитическими текстами, разбирая, как грамматика формирует позицию говорящего.

– Regardez cette phrase, – он вывел текст на экран. (Посмотрите на эту фразу.) – Le choix du subjonctif ici n’est pas accidentel. Il introduit un doute, une nuance de subjectivité. (Выбор сослагательного наклонения здесь не случаен. Он вносит сомнение, оттенок субъективности.)

Я делала пометки почти автоматически. Такие лекции мне нравились: в них не было механики, только работа с ощущением языка.

– Dans la langue française, l’erreur est rarement bruyante, – продолжал он, и его голос звучал гипнотически. (Во французском языке ошибка редко бывает громкой.) – Elle sonne simplement «faux». Votre tâche est d’apprendre à l’entendre. (Она просто звучит «не так». Ваша задача – научиться это слышать.)

Я подняла взгляд – и поймала его. Рид смотрел в зал, но задержался на мне чуть дольше, чем на остальных. Это не был жест, скорее мимолетное касание взглядом, но достаточное, чтобы я ощутила укол напряжения.

– Извини… – раздался рядом тихий голос.

Я повернулась. Парень с соседнего ряда – Алекс, новый на курсе.

– Ты ведь Вероника? Мне сказали, ты сильная по французскому… Я немного теряюсь в subjonctif. Ты не могла бы потом помочь?

Это было сказано без нажима, но Рид тут же поднял взгляд от экрана.

– Si vous avez des difficultés avec la grammaire, – произнес он вслух, чеканя слова, – il vaut mieux venir me voir après le cours. Les consultations sont faites pour ça. (Если у вас возникают сложности с грамматикой, лучше подойти ко мне после пары. Консультации существуют именно для этого.)

Алекс смутился. Рид сделал это намеренно. Лекция продолжилась, но ощущение нейтральности исчезло. Когда пара закончилась, я поспешила в dining hall, мечтая о кофе и покое.

В обеденном зале было шумно. Я нашла свободный стол у окна, надеясь на уединение, но знакомый голос разрушил тишину:

– Можно?

Алекс сел напротив, не дожидаясь ответа.

– Этот профессор… Рид. Он всегда так себя ведёт? Будто контролирует каждый вдох в аудитории. Особенно когда речь идёт о тебе.

Мне это не понравилось сразу.

– Он просто делает свою работу.

– Может быть, – Алекс пожал плечами. – Но ты не можешь не замечать, что он тебя выделяет.

В его тоне сквозил неприятный намек. Я уже собиралась встать, когда он подался вперед, понизив голос до вкрадчивого шепота:

– Ты производишь впечатление человека, который любит… подчиняться. Который любит слушаться.

От этой неприкрытой дерзости у меня перехватило дыхание. И тут он сделал то, что окончательно перешло границу. Алекс протянул руку и коснулся моих волос, лениво накручивая локон на палец. Это было слишком уверенно. Слишком нагло.

– Не надо, – сказала я тихо, цепенея от возмущения и внезапного страха.

И именно в этот момент воздух рядом стал плотнее. Я не слышала шагов, но вдруг поняла – кто-то стоит слишком близко.

Блэквелл был в нескольких шагах. Он не вмешивался, не делал резких движений. Его взгляд был направлен на Алекса – спокойный, ледяной, с таким убийственным вниманием, что у меня внутри всё сжалось.

Алекс заметил его мгновенно. Его рука дрогнула и сразу отпустила мой локон, словно он коснулся раскаленного железа. Улыбка сползла с его лица, открывая мелкий, суетливый страх.

– Ладно… – пробормотал он, отводя взгляд. – Я, пожалуй, пойду.

Он почти выбежал из-за стола, растворившись в толпе dining hall. Я осталась сидеть, глядя в чашку. Внутри было странное чувство: кто-то только что провел за меня границу, которую я не успела обозначить сама.

Я снова посмотрела туда, где стоял Закари. Он больше не смотрел на меня. Он развернулся и ушёл так же молчаливо и внезапно, как появился, не оставив после себя ничего, кроме запаха сандала и тяжелого ощущения незавершенности.

Глава 7

Закари

Я не знал, кто он. И мне было плевать.

Он не принадлежал к моему кругу, его имя не значило ровным счетом ничего. Просто еще одно никчемное лицо в толпе, еще один выскочка, решивший, что его похотливый шепот и самоуверенный жест останутся безнаказанными. Еще одна рука, позволившая себе коснуться того, на что у него не было права даже смотреть.

Этого оказалось достаточно, чтобы внутри меня сорвало предохранители.

Я вышел за ним не сразу. Хладнокровно выждал, давая ему пройти по коридору, свернуть за угол, расслабиться. Пусть думает, что всё закончилось. Что он «победил» в той короткой стычке в столовой. Пусть наслаждается иллюзией безопасности.

Он не услышал моих шагов. Он услышал только, как пространство вокруг него вдруг сжалось, становясь невыносимо тесным.

Я впечатал его в нишу между стенами – в тусклый, душный закуток, где шум студенческой жизни глох, отсекая нас от реальности. Он не успел даже вскрикнуть. Мои пальцы сомкнулись на его горле мертвой хваткой. Не в слепой ярости, а осознанно, с каким-то жутким, ледяным удовлетворением.

– Ты коснулся того, что тебе не принадлежит, – выцедил я. Мой голос звучал пугающе тихо, почти ласково, но в нем вибрировала неприкрытая угроза. – И теперь за это придётся отвечать. Каждой секундой своего страха.

Он захрипел, его глаза расширились от первобытного ужаса, пальцы судорожно вцепились в мою руку, пытаясь разжать захват. Бесполезно. Я не дал ему времени на осознание. Первый удар пришелся ему прямо в скулу – я вложил в него всю тяжесть своего бешенства. Сухой хруст кости эхом отозвался в тесном пространстве. Он пошатнулся, ударяясь затылком о стену, и начал оседать на пол. Я не дал ему упасть просто так. Перехватив за воротник, я вздернул его выше и нанес второй удар – в челюсть, снизу вверх, заставляя его голову мотнуться назад. Губа лопнула мгновенно, и первая струйка крови потекла по его подбородку, капая на воротник. Третий удар, в переносицу, окончательно выбил из него волю к сопротивлению. Раздался отчетливый хруст перебитого хряща, и багровая юшка брызнула мне на пальцы, заливая его рот и щеки. Только теперь я позволил ему рухнуть. Он осел на пол бесформенной кучей, хватая ртом воздух и захлебываясь собственной кровью. Унизительный, жалкий вид.

– Я… я не знал… – выдавил он сквозь кашель, размазывая кровь по лицу дрожащими руками. – Я думал, она свободна… мне жаль…

Эти слова подействовали на меня как бензин на угли. «Думал, она свободна»? Он посмел рассуждать о ней как о товаре на полке? Контроль, который я выстраивал годами, просто испарился. Моя нога врезалась в его ребра. Без сдержанности. Без жалости. Раз за разом. Он вскрикнул и свернулся калачиком, пытаясь защитить голову, но это выглядело просто жалко. Я наклонился к нему, хватая за волосы и заставляя посмотреть мне в глаза. Моя ладонь, уже испачканная в его крови после тех ударов, оставила на его лбу липкий, грязный след.

– Запомни раз и навсегда, – прошептал я прямо в его дрожащее лицо. – Больше ты к ней не подойдешь. Не посмотришь в ее сторону. Даже в мыслях не посмеешь произнести ее имя. Если я узнаю, что ты хотя бы на секунду оказался в ее поле зрения – ты пожалеешь, что вообще родился на свет.

Он только судорожно закивал, давясь слезами и слюной. Я отшвырнул его голову, как мусор, и ушел, не оборачиваясь.

Злость не отпускала. Она гудела в венах, пульсировала в висках тяжёлым свинцовым ритмом. До этого момента мне удавалось оставаться в тени, направлять события так, чтобы никто не видел моей руки. Я привык действовать тонко, расставлять капканы чужими руками, оставаясь для всех лишь сторонним наблюдателем. Но этот сопляк… он заставил меня выйти из образа. Его грязные пальцы на её волосах разрушили мою выдержку за долю секунды.

Я всегда считал, что полностью контролирую ситуацию вокруг Вероники, что мне достаточно лишь тихих слов и правильных акцентов в нужные уши, чтобы мир вокруг неё вращался так, как мне нужно. Но реальность оказалась грубее. Всегда находился кто-то вроде этого уебка – случайный, тупой, не знающий правил. И то, что я сорвался, что прижал его здесь, в коридоре, вместо того чтобы уничтожить его карьеру одним звонком через неделю, – это была моя ошибка. Мой проигрыш самому себе.

Эта мысль на мгновение протрезвила меня и напугала. Я понял, что если бы остался там ещё на минуту, всё могло закончиться необратимо. Темнота внутри требовала большего, чем просто пара сломанных ребер. Она требовала полного стирания любого, кто посмеет на неё претендовать.

Мне нужно было уйти. Срочно.

Я вышел на улицу, и ледяной январский воздух обжег легкие. Руки всё ещё дрожали – не от страха, а от дикого, первобытного желания вернуться и довести дело до конца. Это было ненормально. Я привык быть игроком, а не зверем, сорвавшимся с цепи. Одержимость – это не любовь. Это болезнь, которая пожирает изнутри, лишая способности мыслить стратегически. Но я знал одно: если кто-то снова решит, что может так просто прикасаться к ней… мой самоконтроль может окончательно превратиться в пыль.

Я сел в машину, захлопнув дверь с такой силой, что, казалось, стекло не выдержит. В салоне стояла мертвая тишина, пахнущая кожей и моим собственным тяжёлым дыханием. Я несколько секунд смотрел на приборную панель, сжимая руль до хруста в суставах.

Я на самой грани.

Телефон оказался в руке сам собой. Номер отца. Единственный человек, чей голос мог заземлить меня в этом аду.

– Да? – раздался в трубке сухой, деловой голос. Без лишних вступлений.

– Ты занят? – я старался говорить ровно, но голос все равно звучал хрипло.

– Если ты звонишь, значит – нет. Что случилось?

Я выдохнул, глядя на пустую парковку перед собой.

– Ничего конкретного. Просто… хотел спросить. Как ты обычно понимаешь, что пора остановиться? Когда эта черта становится видимой?

На том конце воцарилась тяжелая пауза. Я кожей чувствовал, как отец на другом конце города откидывается в своем кожаном кресле, анализируя не мой вопрос, а ту бездну, которая за ним стоит.

– Ты уже чувствуешь, что зашел слишком далеко, Закари? – его вопрос ударил в цель.

– Иногда, – признался я. – Бывает момент, когда кажется, что еще один шаг – и всё станет проще. Весь этот гнев, всё это давление… просто исчезнет, если я позволю себе сорваться. А потом понимаю, что проще не будет. Будет только кровь и пепел.

Отец хмыкнул – коротко и безрадостно.

– Это значит, что шаг уже был сделан, – отрезал он. – И ты это знаешь лучше меня.

– А если причина кажется оправданной? – я почти сорвался на крик. – Если я уверен, что защищаю то, что дорого? Если я прав?

– Самые опасные преступления всегда совершаются с полной уверенностью в собственной правоте, – ответил он ледяным, отрезвляющим тоном. – Особенно когда разум ослеплен чувствами. Чувства – плохой советчик для тех, у кого в руках власть.

Я закрыл глаза, вжимаясь затылком в подголовник.

– И что ты делал? Когда хотелось просто… уничтожить?

– Отходил, – ответил он без секундного колебания. – Не из слабости. А потому, что знал: если не отойти сейчас, завтра придется отвечать за то, что уже нельзя будет исправить. Закари, если ты позвонил – значит, ты еще держишь руку на рычаге. Не отпускай его. Если сорвешься – ты проиграешь самому себе.

– А если не получится?

– Тогда ты снова наберешь мой номер. Но пока ты борешься – ты остаешься человеком. Не позволяй ситуации решать за тебя, кто ты есть.

Связь оборвалась.

Я положил телефон на пассажирское сиденье и долго сидел в тишине. Гнев не исчез, он просто свернулся в клубок где-то внизу живота, затаившись до поры до время.

Я понял одно: я на самой грани. И если я хочу сохранить остатки своей души – и не напугать ее до смерти тем зверем, который просыпается во мне рядом с ней, – мне придется научиться тормозить. Даже если внутри всё требует войны.

Хотя бы ради нее.

Я сидел в машине, вцепившись в руль так, что суставы ныли, и смотрел в пустоту перед собой. Двигатель работал, наполняя салон едва уловимой вибрацией, но я застыл. Внутри все еще полыхало. Зверь, которого я спустил с цепи в том тёмном коридоре, не хотел возвращаться в клетку. Он требовал еще крови, ещё хруста костей под кулаками, еще того панического страха, который я видел в глазах этого ничтожества.

Я тяжело дышал, пытаясь заставить легкие работать ровно, но каждый вдох казался обжигающим. Перед глазами всё ещё стоял момент, когда он накручивал её локон на свой палец. Эта картинка выжигалась на сетчатке, заставляя меня снова и снова сжимать кулаки.

Стук в стекло водительской двери заставил меня вздрогнуть.

Моя реакция была слишком резкой – я рванулся в сторону звука, готовый ударить любого, кто посмел нарушить моё одиночество. Но за стеклом стояла она.

Вероника.

На секунду я забыл, как дышать. Она выглядела такой маленькой и хрупкой на фоне серого бетонного здания университета. В руках она сжимала пакет. Моя куртка.

Я опустил стекло, и в салон ворвался холодный январский воздух, но он не принёс облегчения.

– Рони? – мой голос прозвучал как скрежет металла по камню. Хриплый, чужой.

Я видел, как она смотрит на меня. Её взгляд метался по моему лицу, и я знал, что она видит. Я не успел надеть маску. Она видела тьму, которую я так тщательно прятал под слоями вежливости и сдержанности. Она видела безумие, которое все еще искрилось в моих глазах.

– Я… я принесла куртку, – прошептала она.

Я заглушил мотор. Тишина обрушилась на нас, прерываемая только свистом ветра. Я вышел из машины, чувствуя, как мышцы спины и плеч натянуты до предела. Я встал слишком близко – я не мог иначе. Мне нужно было чувствовать её присутствие, её тепло, чтобы окончательно не сойти с ума.

Она протянула мне пакет, и я увидел, как ее глаза опустились к моим рукам. Моя правая рука всё ещё горела. Костяшки были разбиты, кожа налилась багровым, а из одной ранки медленно сочилась сукровица. Она не могла этого не заметить.

– Я видела Алекса, – сказала она тихо. Голос её был ровным, но в этой тишине он прозвучал как выстрел. – Его только что увели к медикам. Сказали, он упал.