Разрушь меня нежно. Никого, кроме нас

Разрушь меня нежно

Никого, кроме нас

В. Ф. Винтер

«Il faut que tout soit détruit pour que tout soit recréé»

Victor Hugo

© В. Ф. Винтер, 2026

ISBN 978-5-0069-2608-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Аннотация

Мой первый год в университете должен был стать временем надежд, но превратилась в медленное увядание. Я последовала за тем, кого любила, веря, что наше общее будущее станет моей опорой. Но вместо этого я нашла лишь холодные упреки, беспричинную ревность и стены, которые начали сжиматься. Французские романы стали моей единственной реальностью, а тишина библиотечных залов – единственным убежищем от мира, который стремительно рушился.

Я не знала, что за моей спиной незримый кукловод уже пишет финал этой драмы.

Он вошел в мою судьбу без стука, скрываясь за маской случайного знакомого и ядовитым шепотом, разрушающим мой союз изнутри. Он – тот, кто подносил спичку к моим отношениям, наблюдая, как они вспыхивают ярким, болезненным пламенем. Он возомнил себя богом, решив, что имеет право уничтожить мой мир до самого основания, чтобы на пепелище воздвигнуть свой собственный храм.

Его «спасение» было пропитано ложью, но в моменты полного одиночества она казалась единственным выходом. Он подставил плечо тогда, когда я больше не могла стоять на ногах, скрывая, что именно он был тем, кто выбил почву у меня из-под ног.

Это история о любви, рожденной из пепла манипуляций. О человеке, который не умеет просить прощения, и о девушке, которой придется решить: можно ли любить того, кто стал архитектором твоего краха? Ведь когда маски будут сорваны, а правда обнажена, даже самому властному богу придется склониться перед той, чью жизнь он превратил в свою личную одержимость.

Плейлист

– Labrinth & Zendaya – I’m Tired

– Radiohead – Creep

– James Blake – When We’re Older

– Labrinth – Love Is Complicated

– David O’Dowda – This Is the Walk

– Labrinth – The Feels

– Labrinth & Dominic Fike – Elliot’s Song

– Leon Bridges – Coming Home

– Leon Bridges – Laredo

– SYML – Where’s My Love

– SYML – I Wanted to Leave

– Winter Aid – The Wisp Sings

– Novo Amor – Anchor

– Maple Glider – Swimming

– Tom Rosenthal – Lights Are On

– Anna Leone – My Soul I

– Maxence Cyrin – Where Is My Mind (Piano Cover)

– Maxence Cyrin – No Cars Go (Piano Cover)

Глава 1 Вероника

Первая осень в университете пахла жженой листвой и моим собственным, медленно нарастающим отчаянием. Золотистый свет, заливающий бескрайний кампус Университета штата, казался мне искусственным, словно декорация к фильму, в котором мне досталась роль без слов. Я была первокурсницей филологического факультета, наивной девочкой, которая верила: если я переехала в этот огромный город вслед за своим парнем, значит, наша история наконец-то обретет надежный фундамент.

Он был здесь уже «старичком» – его второй год учебы, его футбольная команда, его правила. Я же чувствовала себя призраком, который бродит по коридорам, прижимая к груди тяжелый том Гюго, словно это был единственный щит, способный защитить меня от реальности.

Вчерашний вечер всё еще пульсировал в висках тупой, ноющей болью.

– Опять ты задерживаешься на своем французском? – Он не спрашивал. Он выплевывал слова, стоя в дверном проеме и блокируя мне выход из комнаты. – Мне говорят, этот профессор слишком часто интересуется твоим мнением на лекциях. С чего это ты вдруг стала у него в любимицах, Рони? Чего тебе не хватает?

– Это просто фонетика… Я только поступила, мне нужно закрепиться, – я пыталась говорить ровно, но голос предательски дрогнул. – Рид требует от всех одинаково.

– Ты лжешь! – Его кулак врезался в косяк, заставив меня вздрогнуть. – После всего, что я для тебя сделал! Я настоял, чтобы ты приехала сюда, я выделил тебе место в своей жизни! А ты? Почему ты так ведешь себя с другими мужчинами? И почему, когда я зову тебя в бар, ты вечно ноешь про учебу? Зачем тебе эти гроши с твоих переводов если ты всё равно не умеешь развлекаться? Ты скучная, Мур. Просто балласт.

Обида жгла горло, как неразбавленный виски. Я старалась быть идеальной. Я старалась соответствовать его новой компании, его статусу футболиста, но каждый раз оказывалась виноватой в самом факте своего существования.

Просидев в тишине комнаты несколько часов, я поняла, что не могу дышать в этом вакууме. Напряжение между нами стало осязаемым, липким. Я начала набирать его номер. Один раз. Пять. Десять. Я хотела извиниться, хотя не знала за что. Хотела просто услышать: «Всё нормально, Рони, приходи». Но он не брал.

На двадцатый звонок трубку наконец сняли. На фоне оглушительно ревела музыка, чьи-то крики и звон стекла.

– Ну чего тебе? – раздался громкий, вульгарный женский смех. Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в районе горла.

– Где Итан? Где мой парень? – выдавила я.

– Он оооочень занят, крошка. Ему сейчас совсем не до тебя. – пропела девица и со смехом отключилась. Мир вокруг меня пошел трещинами. Это была не просто ссора. Это был урок. Публичное наказание за то, что я посмела иметь свои интересы, за то, что я не пошла с ним накануне. Я дрожащими пальцами набрала Софи, свою соседку, которая знала всё о ночной жизни Колумбуса.

– Пожалуйста, скажи, ты знаешь, где сейчас Итан?

– Рони! Мы у «Сигма Альфа»! Тут просто разнос! – Софи кричала, пытаясь перекрыть тяжелые басы. – Мы со Стивеном у стола для бир-понга, тут такая крутая вечеринка! Давай к нам, забей на учебники!

Я не стала ничего уточнять. Действуя на чистом адреналине и боли, я накинула кроссовки, набросила рубашку прямо на домашнюю майку и выбежала в теплую ночь Огайо. Я бежала через кампус, мимо влюбленных пар, мимо смеющихся компаний, не замечая ничего вокруг. Слезы застилали глаза, превращая огни города в размытые пятна. Я должна была увидеть его. Должна была понять, за что он так со мной.

Когда я достигла дома «Сигма Альфа», хаос стал осязаемым. Огромный особняк буквально вибрировал от басов. В воздухе стоял плотный запах спиртного, пота и дешевых сигарет. Полураздетые тела терлись друг о друга в каком-то безумном танце. Я проталкивалась сквозь толпу, чувствуя, как меня толкают, как на меня смотрят с насмешкой.

И тут я увидела его. В центре гостиной, на большом кожаном диване.

Итан.

На его коленях, широко расставив ноги и обхватив его шею руками, сидела та самая девица. Он, запрокинув голову, с диким хохотом вливал ей в рот текилу прямо из горлышка бутылки. Она извивалась в его руках, а толпа вокруг одобрительно улюлюкала.

– Итан! – закричала я, подходя вплотную. Мой голос сорвался на хрип.

Он медленно повернул голову. В его глазах, затуманенных алкоголем, не было ни капли раскаяния – только холодная, расчетливая ярость. Он небрежно, словно надоевшую игрушку, отодвинул девушку и встал, возвышаясь надо мной.

– Итан, что происходит? Что ты творишь?! – я захлебывалась слезами, чувствуя, как всё моё достоинство стекает вместе с ними на грязный пол.

– А я скажу тебе, что происходит, – выплюнул он, и в его голосе было столько презрения, что я невольно сделала шаг назад. – Мне осточертели твои интрижки с профессорами. Мне тошно от твоего святошества. Забудь моё имя, Рони. С этого момента ты для меня – никто. Пустое место. Зеро. Катись к своему профессору, пусть утешит тебя своими французскими романами, шепча на ушко. Ты же так любишь, когда тебе указывают, что делать!

Он развернулся, по-хозяйски взял ту девицу за руку и, не оглядываясь, повел её вверх по лестнице, к спальням.

Я осталась стоять в центре зала под прицелом десятков насмешливых глаз. – Глядите, зубрилку выкинули! – крикнула какая-то блондинка. – Эй, Мур! – загоготал парень из его команды, преграждая мне путь и демонстративно хлопая себя по паху. – Зачем тебе этот старик Рид? Иди к нам, мы покажем тебе варианты получше!

Я развернулась и выбежала из дома, спотыкаясь и задыхаясь от нехватки кислорода. Воздух ночного Колумбуса казался раскаленным свинцом – он обжигал легкие, не давая сделать ни одного полноценного вдоха. Ноги подкосились, и я рухнула на бордюр у самой обочины.

Рыдания вырывались из груди хриплыми, надрывными звуками. Самый родной человек. Тот, кто клялся, что я – его жизнь, и умолял поехать за ним. А теперь он уничтожил меня. Он предпочел поверить грязным догадкам и дешевым сплетням, которыми его травили за моей спиной. Он не захотел слушать меня, не захотел верить моим глазам – он просто вышвырнул меня из своей жизни, раздавив наше «мы» одним коротким, презрительным обвинением. Он растоптал меня просто потому, что ему стало скучно бороться за правду.

Я сидела на ледяном камне, обхватив себя руками, пытаясь удержать осколки собственного «я». Мои пальцы судорожно вцепились в плечи, ногти впивались в кожу, но я не чувствовала боли – внутри всё уже было выжжено дотла. Чужой смех и шум машин вонзались в уши острыми иглами. Мир продолжал вращаться, равнодушный к моей катастрофе.

Собрав последние крохи сил, я заставила себя встать. Колени дрожали, перед глазами всё плыло от слез, но я бежала. Бежала в свое единственное убежище – в тихую комнату общежития. Туда, где можно было окончательно рассыпаться на части в темноте, где никто не видел моего позора.

* * *

Спустя три месяца

Колумбус встретил меня колючим январским ветром, который прошивал пальто насквозь, не оставляя шансов сохранить домашнее тепло. Я сильнее затянула шарф, вдыхая морозный, пропахший гарью и влагой воздух вокзала. Колесики чемодана надсадно дребезжали по обледенелому перрону, выбивая ритм моего первого возвращения.

В августе, я впервые сошла на эту платформу, и тогда мир казался мне огромным подарком в яркой упаковке. Я помню тот день: солнце слепило глаза, а чемоданы казались невесомыми, потому что их несла моя надежда. Я ехала покорять этот город, верила в каждое обещание и в любовь, которая должна была длиться вечно. Теперь всё изменилось. Это было моё первое возвращение в Колумбус после зимних каникул, и вместо восторга я чувствовала лишь глухую тяжесть. Город не стал моим – он стал местом, где меня сломали.

Последние три недели в Эшленде прошли на автопилоте. Я улыбалась родителям, обменивалась подарками с подругами под сияющей рождественской елкой, ела домашний пирог, вкус которого едва различала. Я была там физически, но внутри меня поселилась тишина, которую не могли пробить ни смех близких, ни праздничные гимны. Я разучилась радоваться искренне. Моя улыбка стала всего лишь вежливым жестом, щитом, за которым я прятала свою пустоту и растоптанную значимость.

В такси по дороге к кампусу я прижалась лбом к холодному стеклу. Город проплывал мимо – серый, заваленный грязным снегом, ставший бесконечно чужим. Огни кофейни, где мы когда-то грели руки о бумажные стаканчики, вывеска книжного магазина… Каждая улица была миной, готовой взорваться воспоминанием, от которого перехватывает дыхание. Но я заставляла себя смотреть. Я должна была привыкнуть к этой боли, сделать её фоном своей жизни.

Возле общежития было многолюдно. Студенты выгружали сумки, смеялись, перекрикивались, обсуждая каникулы. Их восторг казался мне почти вульгарным. В августе я была такой же – вбегала по этим ступеням, задыхаясь от предвкушения. Сейчас я поднималась медленно, чувствуя каждый шаг.

Всё здесь стало чужим. Единственное, что заставляло меня двигаться дальше – это моя цель. Я слишком долго уговаривала родителей отпустить меня сюда, слишком много сил они вложили в то, чтобы оплатить счета, которые не покрывала стипендия. Я не могла их подвести. О жилье и личных расходах я вообще молчала, стараясь брать как можно больше заказов на переводы от малобюджетных онлайн-издательств. Ночи за текстами были моей платой за право однажды исчезнуть. Я должна была закончить эти года, стать той дочерью, которой они будут гордиться, а потом – купить билет до Марселя и раствориться в оливковых рощах юга Франции.

Я толкнула дверь в нашу небольшую общую прихожую, разделявшую две комнаты.

– Рони! Наконец-то! – Софи вылетела мне навстречу, прежде чем я успела поставить сумку.

Её объятия были крепкими, теплыми и пахли чем-то сладким, вроде ванильного латте. Софи всегда была такой – яркой, высокой и загорелой, словно она привезла с собой вечное лето. Её густые каштановые кудри щекотали мне лицо, создавая уютный кокон, в котором можно было спрятаться от всего мира. Она была единственным человеком в этом городе, кто не разочаровал меня, кто не отвернулся, когда в октябре мой мир рухнул на глазах у всего кампуса. – Я так рада, что ты вернулась, – прошептала она, отстраняясь и внимательно вглядываясь в моё лицо. – Как ты? Как Эшленд? Ты выглядишь… отдохнувшей. Или это просто мороз?

– Всё хорошо, Соф. Тишина, снег и слишком много домашней еды, – ответила я, выдавливая привычную вежливую улыбку. Ложь давалась всё легче. – Рассказывай лучше, как твоя Флорида?

Глаза Софи вспыхнули. Ей не нужно было повторять дважды. Пока я затаскивала чемодан в свою комнату, она порхала следом, прислонившись к дверному косяку и не умолкая ни на секунду.

– О боже, Рони, это было безумие! После наших декабрьских морозов оказаться в Майами – это как попасть на другую планету. Мы с родителями почти не вылезали из океана, – она забавно замахала руками, изображая заплыв. – А еще я познакомилась с парнем. Его зовут Марко, он учится в юридическом в Таллахасси. Он такой… ну, знаешь, из тех, кто цитирует классиков, но при этом выглядит как модель с обложки. Мы полночи просидели в баре на крыше, обсуждали всё на свете – от политики до мемов с котами.

Я кивала в нужных местах, открывая чемодан. Софи продолжала сыпать деталями: какой песок на пляже Саус-Бич, какие коктейли они пили, как она обгорела в первый же день и как её мама пыталась сосватать её сыну маминой подруги. Её голос лился непрерывным потоком – живой, звонкий, полный надежд и мелких, уютных драм.

– …в общем, это было лучшее Рождество в моей жизни, – закончила она, немного запыхавшись, и вдруг посерьезнела. – Слушай, я видела твое расписание на доске объявлений в холле. У тебя завтра первым делом – литература, да? А у нас на журналистике поставили теорию медиа в это же время на другом конце кампуса. Похоже, завтракать вместе у нас не получится. Говорят, этот семестр на обоих факультетах будет просто жестким.

– Я готова, Соф, – спокойно ответила я, выкладывая на полку томик Гюго. – Даже если придется жить в библиотеке. Просто хочу поскорее втянуться в работу и ни о чем не думать.

– Ты как всегда, – она мягко улыбнулась, не заметив моего оцепенения. – Ладно, разгружайся. Я пойду поставлю чайник. У меня есть печенье, которое мама испекла специально для тебя, сказала, что тебе нужно «немного подсластить жизнь».

Когда она вышла, я закрыла дверь. Щелчок замка прозвучал как команда «смирно». Я поставила чемодан и первым делом подошла к книжной полке. Кончики пальцев коснулись корешков – моих единственных преданных друзей. Гюго, Ламартин, Дюма… Я медленно вела рукой мимо томов Жорж Санд, Гарди, Элиот. Уайльд и Гаскелл стояли чуть в стороне, будто ждали моего возвращения. В этих строках XIX века было больше благородства, чем во всей современной реальности.

Я щелкнула выключателем настольной лампы. Теплый свет залил стол, и я осторожно выложила свою камеру. Родители подарили её мне на выпускной, и она была моим продолжением. Раньше я любила снимать людей – ловить их искренность. Теперь же я смотрела на неё как на щит, который поможет мне смотреть на мир, не прикасаясь к нему.

Разложив вещи и приведя комнату в порядок, я села на край кровати, глядя на пустой чемодан, брошенный у ног. Вещи были на полках, но это место так и не стало домом. Завтра снова лекции. Снова коридоры, полные шепота, и взгляды, которые будут обжигать спину после того, что произошло осенью. Но теперь у меня была броня, закаленная январским льдом.

Я подошла к окну и обхватила себя руками, впиваясь пальцами в собственные плечи, словно пыталась удержать себя от того, чтобы окончательно рассыпаться. Я смотрела на далекие огни, но не видела их. Колумбус больше не владел моим сердцем – теперь он казался просто транзитной станцией, холодным залом ожидания, где мне не посчастливилось застрять. В голове пульсировала только одна установка: просто пережить это время

Впереди был долгий путь, годы учебы, но сейчас я не могла заглядывать так далеко. Мне нужно было продержаться хотя бы этот семестр, стать тише воды, превратиться в серую тень, которую никто не замечает в толпе. Никаких драм, никаких лишних движений. Одиночество было единственным, чего я по-настоящему хотела – спрятаться в нем, как в коконе, и просто проживать день за днем. Моей целью было стать прозрачной. Сделать так, чтобы для Итана и для всех остальных меня больше не существовало. Я просто хотела, чтобы меня оставили в покое, пока я пытаюсь научиться дышать заново в этой пугающей тишине.

Глава 2

Наблюдатель

Я никогда не считал себя терпеливым человеком. Но когда дело касалось её, время словно растягивалось, превращаясь в густую, тягучую субстанцию. Терпение – это не просто ожидание, это форма обладания.

В кампусе сегодня было шумно. Январь выплеснул на улицы сотни студентов, вернувшихся с каникул. Я сидел в машине, наблюдая за этим муравейником через темное стекло. Двигатель Audi работал едва слышно, в салоне было тепло, а снаружи ветер швырял горсти колючего снега в прохожих. Обычно в этот день возвращались все, и я просто ждал, когда среди сотен чужих лиц появится то самое. Единственное, которое имело значение.

Я припарковался напротив входа в общежитие. Чёрный внедорожник, глухая тонировка. Таких машин здесь полно, я не выделялся и не стремился к этому. Сегодня мне не нужна была публика.

Она появилась, когда я уже начал думать, что ошибся с часом.

Такси притормозило, и я сразу узнал её – даже со спины, даже закутанную в это тяжелое черное пальто. Вероника. Она двигалась медленнее, чем остальные, как-то неуверенно. Я смотрел, как она борется с чемоданом, как колеса застревают в снежной каше на тротуаре. Она остановилась, выдохнула, поправила сумку на плече.

В этом жесте было столько усталости, что у меня на секунду свело челюсти. В прошлом семестре она была другой. Я помню, как впервые увидел её: она бежала по студенческому городку, никого не замечая, словно этот мир ей совсем не интересен и у неё существует только свой собственный. Она казалась мне совершенной, идеальной в своей отрешенности от толпы. Но тогда за её спиной всегда маячила чужая тень. Тень парня, ради которого она приехала в этот город, ради которого была готова на любую преданность.

Я презирал его. Не потому, что он был моим соперником – он никогда им не был. Я презирал его за то, что он владел тем, чего не мог оценить.

Сейчас всё ощущалось иначе. Сильнее. Тяжелее. Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри затягивается узел. Я знал, что теперь она одна. Это было видно по тому, как исчезло ощущение «второго присутствия» в её движениях. Она больше не проверяла телефон каждую секунду, не искала никого взглядом. Она стала почти прозрачной в своей тихой печали.

Я смотрел на её светлые локоны, растрепавшиеся от ветра, и на её лицо. Веснушки. Крошечные золотистые точки, которые она почему-то вечно прятала, считая их изъяном, но от которых я сходил от ума. Мне хотелось, чтобы она перестала их скрывать. Мне хотелось, чтобы она вообще перестала скрываться.

На каждой лекции, когда она отвечала профессорам, в ней была эта скрытая сила. Она никого не боялась, она уверенно чувствовала себя в аудиториях, полных людей. Но сейчас, после того как ей разбили сердце, я не был уверен, что от той Рони что-то осталось.

Мне хотелось выйти. Вырвать у неё этот чертов чемодан, который она тащила с таким трудом. Сказать что-то простое. Но я знал: один неверный шаг, и она захлопнется. Обо мне в университете говорили разное – статус, деньги и фамилия всегда рождали ворох сплетен. Если она увидит меня сейчас, она просто посмотрит сквозь меня своим ледяным взглядом и уйдет.

Её нельзя брать напором. Её нужно изучить до последнего вздоха.

Я смотрел, как она скрывается за дверями общежития, и продолжал сидеть на месте. Мне не нужно было идти за ней сейчас. Нужно было понять её новую ритмику. Сломлена ли она окончательно или готова сжечь прошлое ради новой главы?

Я знал о ней многое. Маршруты, привычки, даже то, как она прикусывает губу, когда нервничает. Но я оставался в тени, выжидая момент, когда её раны затянутся настолько, чтобы она смогла увидеть кого-то другого. Кого-то, кто не просто заполнит пустоту, а станет её миром.

Я сидел в машине ещё несколько минут после того, как она исчезла в здании. Бездействие выжигало меня изнутри. Но я умел ждать. Я хотел её всю, целиком, без остатка. И я добьюсь этого, даже если мне придется стать для неё единственным спасением в этом холодном городе.

Пока – только наблюдать. И ждать момента, когда я перестану быть для неё просто тенью за темным стеклом.

Глава 3

Вероника

Сон давно перестал быть для меня отдыхом, превратившись в некую пограничную зону, где реальность смешивалась с чужими фантазиями. Почти всю ночь я провела перед экраном ноутбука, вслушиваясь в тихий гул процессора. Рекомендация моего школьного преподавателя открыла мне двери в мир онлайн-издательства, и теперь я жила на два фронта: студентка днем и переводчик романов ночью.

Мне безумно нравилась эта работа. Перекладывая слова с одного языка на другой, я словно проживала десятки маленьких жизней. Каждое чужое переживание, каждая счастливая развязка или горький финал становились моими собственными, заполняя пустоту внутри. И хотя авторы были новичками, а их слог порой казался сырым, я была счастлива. Счастлива, что мне не нужно сталкиваться с ними лично, что между нами была безопасная стена из текста. Эта работа была изматывающей, порой почти дошлой в своей откровенности, но она была моей тайной территорией.

Будильник еще не успел подать голос, когда я уже открыла глаза. В нашей общей прихожей-кухне было тихо. Софи еще спала у себя в комнате за закрытой дверью – я видела лишь тонкую полоску света, пробивающуюся из-под косяка. Стараясь не шуметь, я проскользнула в наш совместный душ. Горячая вода немного привела мысли в порядок, смывая остатки ночных текстов. Сегодня мне хотелось исчезнуть, раствориться в сером утре. Я натянула плотные черные лосины, любимый кашемировый свитер, который ощущался как мягкие объятия, и сапоги на устойчивом каблуке. Финальным штрихом стало длинное черное пальто – мой переносной кокон.

Выйдя из общежития, я на мгновение замерла на крыльце. Утро было серым и колючим; кампус только начинал подавать признаки жизни. Редкие студенты, кутаясь в шарфы, спешили на ранние лекции, а туман клочьями цеплялся за голые ветви деревьев. Мир казался выцветшим, и это идеально резонировало с моим внутренним состоянием.

Я двинулась по знакомой дорожке к кофейне, чувствуя, как холодный воздух щиплет щеки. Внутри пахло пережаренными зернами и корицей. Получив свой стакан обжигающего кофе, я еще долго сидела у окна, наблюдая, как просыпается кампус. Время до лекций тянулось медленно, и я успела просмотреть еще пару страниц своего перевода, пока гул голосов в кофейне не стал слишком громким.

Лингвистика и испанский прошли в привычном ритме – бесконечные таблицы глаголов и фонетические упражнения, которые я выполняла на автоматизме. Мысли постоянно возвращались к тексту, над которым я работала ночью. Но всё это было лишь прелюдией. Настоящий день начинался в кабинете французской литературы.

Профессор Марк Рид вошел в аудиторию ровно со звонком. В нем была та небрежная элегантность, которая заставляла половину девушек университета замирать. Ему было около сорока, и он обладал тем типом внешности, который вызывает у наивных студенток неоправданные надежды. Итан ненавидел Рида. Моя страсть к языкам казалась ему лишь поводом «юлить» перед профессором. Он изводил меня ревностью, обвиняя в совершенно необоснованных вещах, не понимая, что в Риде меня привлекал только его интеллект.

Профессор опустил свой кожаный чемодан на стол, небрежно повесил джемпер на спинку стула и, взяв мел, вывел на доске: Gustave Flaubert. Madame Bovary.

– Regardez ce nom, – начал он, медленно прохаживаясь перед первым рядом. – Emma Bovary n’est pas simplement une femme qui s’ennuie. C’est le symbole d’une faim spirituelle que rien ne peut rassasier. (Посмотрите на это имя. Эмма Бовари – это не просто скучающая женщина. Это символ духовного голода, который ничто не может утолить.)