Разрушь меня нежно. Никого, кроме нас

Я замер. Внутри поднялась новая волна – не гнева, а чего-то тёмного и торжествующего. Я медленно потянулся к пакету, намеренно касаясь её пальцев своими – горячими, разбитыми, пахнущими недавним насилием.

– Люди часто падают, когда не смотрят под ноги, Рони, – произнёс я, и мой голос стал опасно тихим. – Им стоит быть внимательнее. Особенно когда они переходят границы.

Я видел, как расширились ее зрачки. Она не была глупой. Она всё поняла. И то, что она не отшатнулась в ужасе, а продолжала смотреть на меня, ловя каждое мое слово, сводило меня с ума ещё сильнее.

– Почему ты это сделал? – этот вопрос был едва слышным вдохом.

Я сделал ещё шаг, почти прижимая ее к дверце машины. Ветер трепал её волосы, те самые, которых касался он. Я наклонился к её лицу, вдыхая ее запах – чистый, цветочный, абсолютно невинный на фоне того дерьма, в котором я только что вывалялся.

– Потому что никто, – я почти рычал эти слова ей в губы, – не имеет права трогать тебя. Никто не смеет даже думать, что может позволить себе лишнее рядом с тобой.

Я смотрел на неё, и всё, о чём говорил отец – о контроле, о том, чтобы «отойти», – казалось прахом. В эту секунду я хотел только одного: затащить её в эту машину, увезти как можно дальше и никогда не выпускать из поля зрения. Чтобы ни один ублюдок в этом мире не мог на неё даже взглянуть.

Это была не забота. Это было обладание. Чистое, первобытное и абсолютно эгоистичное.

– Иди на пары, Вероника, – выдохнул я, через силу заставляя себя отстраниться. – Уходи. Сейчас же.

Я не мог больше гарантировать свою выдержку. Если бы она осталась ещё на минуту, я бы сорвался. Я бы сделал то, о чём мечтал всё утро – прижал бы её к этой машине и поцеловал бы так, чтобы она забыла собственное имя, чтобы на ней остался только мой след.

Я сел в машину и рванул дверь на себя. Завёл двигатель, не глядя на неё, и вдавил педаль в пол. Гравий заскрипел под шинами, когда я вылетал с парковки.

В зеркале заднего вида я видел её одинокий силуэт. Она стояла там, укутанная в свой свитер, глядя мне вслед.

Я снова был один. В салоне пахло ней и моей яростью. Я бросил взгляд на пакет с курткой на соседнем сиденье.

Я знал, что эта партия только начинается. Но теперь я также знал, что ради неё я готов сжечь этот университет дотла. И самое страшное – мне было совершенно не жаль.

Глава 8

Вероника

Вечер в общежитии тянулся мучительно долго, превращаясь в вязкое марево из несбывшихся надежд на спокойствие. Я сидела за столом, ссутулившись под тяжестью собственных мыслей, и невидящим взором гипнотизировала экран ноутбука. Там, в открытом файле, застыла неоконченная курсовая по филологии – сравнительный анализ архаизмов в переводах французской поэзии. Буквы казались мертвыми насекомыми на белом фоне; я перечитывала одну и ту же строчку Верлена пять раз, но смысл ускользал, вытесняемый гулким эхом событий в кафетерии.

В ушах до сих пор звенел издевательский смешок Алекса. Каждое его слово, пропитанное ядом гнусных намеков, жалило кожу. Я знала, откуда взялась эта грязь. Итан. Мой бывший мастерски владел искусством разрушения: после нашего расставания он не просто ушел, он выжег землю вокруг меня, пустив слух о моей связи с профессором Ридом. Он всегда умел выставить меня виноватой, послушной и бесхребетной, и теперь весь университет шептался за моей спиной, считая меня легкой добычей, привыкшей подчиняться.

Я была в ярости от этой несправедливости, но внутри всё дрожало от другого. Закари.

То, как он сорвался на Алекса… это было первобытно. Его слова о том, что никто не имеет права даже смотреть на меня без его позволения, звучали пугающе собственнически, почти одержимо. От него исходила такая темная, сокрушительная мужская сила, что у меня перехватывало дыхание. Я чувствовала леденящий страх, но вместе с ним – постыдную, электрическую тягу к нему. В том, как он смотрел на меня в ту секунду, был голод. Чистое, неразбавленное желание, которое я не заслужила и к которому не была готова.

Внезапно тишину комнаты вспорол резкий свет телефона. Сердце совершило кульбит и застряло где-то в горле. Сообщение от незнакомого номера.

«Пожалуйста, давай поговорим. Хочу всё объяснить. Я внизу. Закари».

Дыхание сперло. Я замерла, не зная, как реагировать на это прямое вторжение в мое убежище. Что ему нужно от меня? От занудной, сломленной первокурсницы, которая прячется в растянутых свитерах от взглядов мира? Закари Блэквелл мог получить любую девушку в этом кампусе одним движением брови, мы были из разных вселенных. Я – обломок разбитого корабля, он – скала, о которую этот корабль разбился бы в щепки.

Я медленно подошла к окну и осторожно приподняла край шторы. Он стоял там, под тусклым, желтоватым светом фонаря, прислонившись к своему массивному черному внедорожнику. Закари поднял голову и посмотрел точно на моё окно, словно его взгляд обладал лазерным наведением. Секунд десять я не могла пошевелиться, даже моргнуть. Его присутствие ощущалось физически даже через стекло – оно вытягивало меня из комнаты, лишая воли.

Я развернулась, натянула объемное теплое худи, сунула ноги в кроссовки и, не давая себе времени на раздумья, почти выбежала из комнаты. Мне нужны были ответы. Но где-то глубоко внутри я знала: я просто отчаянно хотела снова оказаться в поле его гравитации.

Когда я вырвалась на улицу, ночной холодный воздух обжег легкие, отрезвляя. Я подошла к нему, чувствуя, как мелко дрожат колени. Закари молча отделился от внедорожника, его высокая фигура в кожаной куртке перекрыла свет фонаря. Он сделал шаг навстречу и открыл для меня тяжелую пассажирскую дверь.

– Не мерзни, – его голос, низкий и бархатистый, коснулся моей кожи, вызвав стайку мурашек. – Давай поговорим внутри.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и скользнула в салон внедорожника. Меня мгновенно окутало густое, обволакивающее тепло и его запах – смесь дорогой кожи, морозной свежести и какого-то терпкого мужского парфюма. Когда он сел рядом, пространство вокруг сузилось до критического предела.

Закари долго молчал, сложив руки на коленях. В тусклом свете приборной панели я видела его пальцы – костяшки были разбиты в кровь, кожа вокруг них припухла и потемнела от свежих ссадин. Я смотрела на эти руки, и перед глазами всплывала ярость, с которой он обрушился на Алекса всего несколько часов назад. Эта дикая, необузданная жестокость ради меня не укладывалась в голове.

Захари медленно повернулся ко мне, и я увидела его лицо. В нем не было привычного холода.

– То, что ты видела и услышала сегодня… – Закари замялся, и это было самым странным. Непобедимый Блэквелл выглядел непривычно уязвимым. – Я сорвался, Рони. Такого не должно было произойти. Я никогда не хотел, чтобы ты видела меня таким… диким. Я не хотел тебя пугать.

Он сделал глубокий вдох, его плечи под курткой напряглись.

– То, что я сказал… я не хотел бы, чтобы ты подумала, будто я присвоил тебя себе. Ты не моя вещь. Ты вообще не чья-то собственность.

Он снова замолчал, и в полумраке салона его глаза казались темными бездонными омутами, которые затягивали меня глубже и глубже.

– Ты стала моим проклятием с того самого момента, как я тебя увидел, – его голос стал глубже, вибрируя от сдерживаемого напряжения. – Я не просто думаю о тебе – я живу тобой. Это уже не выбор, это гребаная необходимость. Клянусь, я не хотел во всем этом признаваться. Я планировал оставаться в тени, быть просто тем, кто проходит мимо, но я больше не могу молчать. Я не могу просто стоять в стороне и смотреть, как ты летишь в пропасть. Смотреть на твое падение и ничего не делать – это выше моих сил.

Он подался вперед, заставляя почувствовать жар своего тела.

– Я хочу, чтобы ты позволила мне быть рядом. Не как тень, а как твой защитник, твой любовник… твоя собственность. Называй это как хочешь, но я хочу быть твоим до последнего вздоха. Если ты только позволишь мне коснуться твоей души так же близко, как я хочу коснуться твоего тела.

В машине стало так тихо, что я слышала оглушительный стук собственного сердца. Это казалось бредом, сюрреалистичным сном. Я была готова к чему угодно: к холодному прощанию, к дежурной вежливости или даже к попытке просто затащить меня в постель. Я ожидала любой понятной, предсказуемой грязи, но определенно не этой исповеди.

Его слова не стали спасением. Напротив – они прозвучали как самая изощренная и опасная ложь на свете. После Итана, который годами методично вбивал мне в голову, что я – ничтожество, не заслуживающее даже взгляда, искренность Закари казалась мне хорошо отрепетированным спектаклем.

Как он может говорить такое? Мы ведь едва знакомы.

Вместо того чтобы растаять, я почувствовала, как внутри всё заледенело. Мои стены, возведенные из страха и боли, не дали трещину – они стали только выше. Я слишком хорошо знала, как звучит капкан, когда он захлопывается, и голос Закари сейчас был подозрительно похож на этот звук. Я не верила ему. Ни единому слову. Потому что в моем мире «быть чьей-то» всегда означало одно: стать чьей-то мишенью.

– Рони? – его голос вырвал меня из оцепенения. – Ты скажешь что-нибудь?

Я подняла на него взгляд, чувствуя, как внутри закипает горькая, защитная ярость. Он выглядел таким обеспокоенным, таким искренним, что это казалось почти издевкой.

– Закари, ты смеешься надо мной? – выдохнула я, и мой голос сорвался, превращаясь в жалкий шепот. – Это какой-то спор? Очередной способ развлечься для «золотых мальчиков»? Скажи прямо: сейчас из-за угла выскочит Итан со своими дружками, чтобы поржать над тем, как сломленная, жалкая Рони снова поверила в сказку о принце? Чтобы посмотреть, как я в очередной раз разлетаюсь на куски?

Лицо Закари мгновенно изменилось. Вся мягкость испарилась, сменившись ледяной, почти пугающей решимостью. Он резко подался ко мне, лишая меня кислорода и пространства. Я оказалась в ловушке между его тяжелым телом и дверью машины.

– Я бы никогда так с тобой не поступил, – отчеканил он, и его голос вибрировал от такого глухого, яростного гнева, что у меня по спине пробежал холод. – Слышишь? Никогда. Не смей, черт возьми, ставить меня в один ряд с этим ублюдком. Мне плевать на их гребаные игры, мне плевать на всё, что не касается тебя.

Он схватил меня за плечи, не больно, но так крепко, что я поняла: он не отпустит, пока я не посмотрю правде в глаза. Его зрачки расширились, затопляя радужку чернотой.

– Что мне нужно сделать, Рони? – прорычал он прямо мне в губы. – Вырвать сердце и положить его к твоим ногам, чтобы ты увидела, как оно кровоточит из-за тебя? Что мне сделать, чтобы ты, наконец, поверила, что я – твоя единственная реальность, а не очередной кошмар?

Я смотрела в его глаза, пытаясь найти там хоть каплю притворства, хоть тень той насмешки, к которой привыкла за последний год. Но там была только пугающая, концентрированная серьезность. Воздух в салоне внедорожника стал настолько густым, что каждое слово давалось с трудом.

– Что тебе сделать? – я горько усмехнулась, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы жгучего бессилия. – Для начала – дай мне дышать, Закари. Ты ворвался в мою жизнь, как ураган, и ждешь, что я сразу упаду в твои объятия?

Я уперлась ладонями в его грудь, чувствуя под пальцами бешеное биение его сердца, но он даже не шелохнулся.

– После того, что Итан сделал с моей репутацией, после всех этих грязных слухов о профессоре Риде… я только начала привыкать к мысли, что я – никто. И, черт возьми, мне это нравилось! Тишина была моим единственным спасением. А теперь появляешься ты и несешь всё это… Ты ведь меня совсем не знаешь! – мой голос сорвался, стал резким и колючим. – Ты видел меня пару раз в университете и один раз возле паба. Этого достаточно, чтобы составить мнение? Или ты просто наслушался того, что болтает мой бывший? Наслушался басен о моей «доступности» и решил, что я – удобная цель для твоих игр?

Я всхлипнула, чувствуя, как внутри всё дрожит от несправедливости.

– Как ты можешь бросаться такими словами? «Жить мной», «быть собственностью»… Ты не знаешь меня настоящую. Ты просто решил, что раз я «сломлена», то мной легко управлять. Нормальные люди не клянутся в верности девушке, чье имя смешали с грязью в каждой курилке. Либо ты безумец, либо ты просто хочешь проверить, насколько быстро я сдамся. И я не знаю, что из этого пугает меня сильнее.

Я замолчала, тяжело дыша, ожидая, что он разозлится или рассмеется мне в лицо. Но Закари лишь пристально посмотрел на меня, и в его глазах не было ни капли сомнения.

– Мне плевать на слова твоего бывшего, Рони, – его голос прозвучал низко и твердо, как удар колокола. – Ты думаешь, я слушаю тех, кто захлебывается собственной желчью? Я не верю ни единому грязному слову, которое сорвалось с губ этого недоноска или тех, кто подпевает ему в коридорах. Я вижу тебя. Не ту картинку, которую они нарисовали, а тебя. И если ты думаешь, что чужая ложь может изменить то, что я чувствую, когда смотрю тебе в глаза, то ты совсем меня не знаешь. Для меня ты чище любого из них.

Его уверенность была почти осязаемой, она заполняла пространство между нами, лишая меня привычной защиты. Это было слишком. Слишком честно. Слишком опасно.

– Если ты действительно хочешь, чтобы я тебе поверила, – начни с того, что оставь меня в покое, – каждое слово давалось мне с трудом, во рту пересохло от страха и собственной дерзости. – Не подходи ко мне в коридорах. Не вздумай защищать меня на глазах у всех. Не провоцируй новые сплетни! Я не вынесу, Закари… я просто сдохну, если завтра весь кампус будет смаковать, как «сломленная Рони» нашла себе нового покровителя.

Закари застыл, и в салоне стало так тесно от его ярости, что мне показалось – стекла вот-вот лопнут. Я видела, как на его челюсти до белизны проступили желваки, а пальцы на руле сжались с такой силой, что кожа на разбитых костяшках натянулась до предела. Моя просьба не просто задела его – она ударила по нему сильнее, чем любой физический отпор.

– Ты просишь меня делать вид, что ты мне безразлична? – его голос упал до опасного, вибрирующего шепота, от которого по моей коже поползли ледяные мурашки. – Хочешь, чтобы я просто проходил мимо? Чтобы я смотрел в другую сторону, когда всё, чего я хочу – это вытащить тебя из этой чертовой раковины, в которой ты заживо себя похоронила?

Он медленно повернул голову ко мне, и в его глазах полыхнуло нечто первобытное, почти дикое.

– Ты требуешь от меня невозможного, Рони. Ты просишь меня ослепнуть, когда я только начал видеть. Ты хочешь, чтобы я стоял в стороне и молча наблюдал, как эти стервятники клюют тебя в коридорах? Я не умею играть в такие игры. И я не умею быть равнодушным, когда речь идет о тебе.

– Да, это то чего я хочу – твердо ответила я, хотя сердце предательски пропустило удар. – Если ты не очередной «хозяин», который хочет мной владеть, ты должен уважать мой страх. Мне не нужен защитник, из-за которого я стану мишенью для еще большего количества грязи. Я хочу сама распоряжаться своей жизнью, даже если эта жизнь – просто тишина в библиотеке.

Он долго молчал, глядя в лобовое стекло на пустую ночную улицу. В полумраке его профиль казался высеченным из камня. Я видела, как тяжело ему дается это решение – усмирить свой инстинкт, свою одержимость ради моего комфорта.

– Хорошо, – наконец выдохнул он, и это слово прозвучало почти как физический удар. – Если это единственный способ доказать, что я не такой, как он… я отступлю. Я и дальше буду для тебя призраком.

Он повернул голову, и его взгляд снова пригвоздил меня к сиденью.

– Но знай одну вещь, Рони. Я не перестану смотреть. Я буду рядом, даже если ты меня не увидишь. И когда тебе станет слишком холодно в твоей тишине – ты будешь знать, где меня искать.

Я ничего не ответила. Просто кивнула, чувствуя странную смесь облегчения и внезапной, острой тоски. Я открыла дверь внедорожника, и холодный ночной воздух мгновенно вытеснил его тепло и запах.

– Спасибо, – тихо бросила я и, не оборачиваясь, почти побежала к дверям общежития.

Я знала: он будет стоять там и смотреть мне в спину, пока в моем окне не загорится свет. И я знала, что завтрашний день в университете станет для меня самым тяжелым испытанием – ведь я сама попросила человека, который заставил меня снова что-то чувствовать, стать для меня никем.

* * *

Следующее утро встретило меня колючим туманом и гулом в голове. Я вошла в здание университета, плотнее кутаясь в пальто, и сразу ощутила на себе десятки взглядов. Слухи в кампусе распространялись со скоростью лесного пожара. Люди перешептывались, провожая меня глазами, и я кожей чувствовала, как за моей спиной всплывают имена Итана, профессора Рида, а теперь ещё и Закари.

Алекс в коридорах не попадался. Я не знала, прячется он или просто занят, но его отсутствие должно было принести мне долгожданное облегчение. Вместо этого я чувствовала лишь нарастающую тревогу – ту самую тишину перед бурей, к которой привыкаешь, когда ждешь удара в спину.

С Закари всё было иначе. Насколько я знала, у него вообще не было лекций в моих корпусах – его факультет находился на приличном расстоянии от моего, почти на другом конце кампуса. В обычных обстоятельствах наши пути не могли пересечься случайно, если только он не искал встречи специально.

Весь день я упрямо убеждала себя, что это к лучшему. Я получила именно то, о чём просила прошлым вечером в машине: тишину, отсутствие лишних глаз и возможность снова стать невидимой. Моя броня была на месте. Но почему-то эта невидимость, которая раньше казалась спасением, теперь ощущалась как холодная, пустая комната.

После полудня, когда последняя лекция наконец закончилась, я вышла из корпуса. Свежий воздух ударил в лицо, но не принес ясности. Я шла по привычной дороге к общежитию, стараясь слиться с толпой студентов, уткнувшись взглядом в носки своих ботинок.

Казалось, день прошел именно так, как я планировала: серо, тихо и абсолютно предсказуемо. Я почти убедила себя, что вчерашний разговор в машине был плодом моего воображения, навязчивым сном, вызванным усталостью. Но стоило мне свернуть на аллею, ведущую к жилым корпусам, как я увидела его.

Закари стоял у невысокой каменной ограды в компании нескольких парней. В своей неизменной кожаной куртке, с растрепанными ветром волосами, он выглядел так, словно сошёл с обложки журнала о плохих парнях. Он курил, лениво выпуская в морозный воздух густые клубы дыма, и внимательно слушал, что говорил ему один из друзей.

Мои ноги на мгновение стали ватными. Я замедлила шаг, не в силах просто пройти мимо. Расстояние между нами было метров двадцать, но я чувствовала его присутствие каждой клеточкой своего тела. В какой-то момент он, словно почувствовав мой взгляд, медленно повернул голову.

Наши глаза встретились. На долю секунды мир вокруг замер, шум толпы студентов смолк, и остались только эти тёмные, пронзительные глаза, смотрящие прямо в мою душу. В этом взгляде не было вчерашней неуверенности – только холодная, высеченная из гранита решимость.

И тут он сделал именно то, о чём я просила.

Закари так же медленно отвел взгляд, возвращаясь к разговору с друзьями, словно я была случайным прохожим, деревом или тенью на асфальте. Он даже не дрогнул. Просто стряхнул пепел и что-то ответил приятелю, больше не удостоив меня ни единой секундой внимания.

Я стояла посреди двора, обдуваемая ледяным ветром, и чувствовала, как внутри всё осыпается. Это было странно и почти больно. Я получила свой покой. Я получила свою безопасность. Никто не связывал нас взглядами, никто не тыкал пальцем. Но это внезапное чувство тотального одиночества оказалось куда тяжелее, чем я себе представляла.

Я заставила себя идти дальше, глядя под ноги. Скорлупа была восстановлена, но теперь в ней стало чертовски холодно. Я сама выстроила эту стену, и Закари Блэквелл, будучи человеком слова, просто отошёл в сторону, оставив меня наедине с моей драгоценной тишиной.

Шли дни. Каждое утро я входила в здание факультета, до боли в пальцах сжимая лямку сумки и готовясь к обороне, но обороняться было не от кого. Сплетни об Итане и профессоре Риде поутихли, перебитые свежими скандалами и новыми именами, которыми теперь захлебывался кампус. Алекс окончательно исчез с моего горизонта, словно его и не существовало вовсе.

Я снова стала той самой «занудной Вероникой» – фоном, тенью, человеком, чье имя забывали раньше, чем успевали договорить. Тишина, за которую я так отчаянно боролась, наконец наступила, но она оказалась не уютным коконом, а вязким болотом.

Я должна была радоваться этой свободе, но вместо этого ловила себя на том, что в каждом мужском силуэте в конце коридора, в каждом случайном повороте головы я подсознательно искала один единственный взгляд. Тот, который обещал стать моим проклятием, но почему-то стал единственным, что заставляло меня чувствовать себя живой.

Закари держал слово с пугающей, почти хирургической точностью.

Он больше не попадался мне на глаза. Ни в коридорах, ни на выходе из университета, ни даже случайным силуэтом в окне внедорожника. Закари просто… стер себя из моей реальности с той же пугающей эффективностью, с которой в ней появился.

Все вернулось на круги своя: серая рутина, привычное одиночество, чужие спины в толпе. Стало точно так же, как было до нашей встречи – тихо и пусто. Если бы не странный, фантомный жар, который всё еще вспыхивал под кожей при одном воспоминании о его голосе, я бы решила, что он мне просто приснился. Что все его слова, его ярость и обещание быть моей тенью были лишь плодом моего измученного воображения.

Он действительно стал призраком. И от этой внезапной «нормальности» внутри было почему-то еще тревожнее, чем от его присутствия. Я получила тишину, о которой умоляла, но теперь эта тишина казалась мне ловушкой.

Спустя две недели я поймала себя на постыдном, почти болезненном занятии. Я специально выбирала путь через внутренний двор именно в то время, когда у его факультета заканчивались пары. Это было похоже на одержимость, которую я сама в себе презирала.

Я шла нарочито медленно, поправляя сумку и то и дело оглядываясь по сторонам – якобы в поисках знакомых или просто наслаждаясь воздухом. Но это была ложь. На самом деле мои глаза, вопреки воле, жадно выцепляли в толпе только один силуэт. Я искала его плечи, его походку, его манеру держать голову.

Сердце колотилось в горле, каждый раз обрываясь вниз, когда мне казалось, что вдалеке мелькнула знакомая кожаная куртка. Я сама выстроила эту стену между нами, я сама потребовала тишины, но теперь эта тишина оглушала меня. Я хотела увидеть его не для того, чтобы заговорить – я просто хотела убедиться, что он всё ещё «смотрит». Что я всё ещё не одна в этом сером, равнодушном мире.

И я увидела его. Он стоял на том же месте у ограды, резко выделяясь на фоне гудящей толпы студентов. Но он был не один. Рядом с ним, почти вплотную, стояла Камила Грин. По словам Софи, она была самой сногсшибательной девушкой в кампусе – воплощением власти, денег и безупречного стиля. На ней была дизайнерская одежда, которая идеально подчеркивала её точеную фигуру, а каждое движение источало уверенность хищницы.

Камила что-то увлеченно рассказывала, сияя ослепительной улыбкой, и то и дело собственнически касалась его руки. Закари курил, глядя куда-то вдаль поверх голов, и на его лице застыла маска ледяного, почти пугающего безразличия. Он выглядел так, словно всегда принадлежал этому кругу – миру дорогих машин, статусных девушек и недосягаемой уверенности. Миру, к которому я никогда не имела и не могла иметь отношения.

В какой-то момент он медленно, словно нехотя, скользнул взглядом по толпе и наткнулся на меня. Воздух в моих легких мгновенно превратился в битое стекло. Я замерла, глупо и отчаянно ожидая, что он хотя бы на секунду задержит на мне этот черный, тяжелый взгляд, от которого раньше плавились внутренности. Что он хотя бы сожмет челюсть или едва заметно кивнет.

Но Закари просто прошел по мне глазами, как по неодушевленному предмету – без тени узнавания, без единой искры интереса. Словно я была лишь случайным пятном в пространстве. Он тут же отвел взгляд и снова склонился к смеющейся Камиле, что-то отвечая ей.

Он выполнил мою просьбу с пугающей, хирургической точностью. Он стал призраком, который больше меня не знал.

Внутри меня, где-то в самом низу живота, разлилась горькая, раскаленная кислота. Это была ревность – уродливая, неуместная и совершенно дикая. Я была ошарашена её силой: как я могла ревновать человека, которого сама же прогнала? Как могла злиться на то, что он уважает мои границы?

Это было невыносимо. Скорлупа, которую я так бережно строила вокруг себя, чтобы выжить, внезапно превратилась в одиночную камеру. Я хотела тишины, но в этой тишине я теперь отчетливо слышала, как рушится всё, к чему я так стремилась. Я стояла посреди двора, окруженная сотнями людей, и чувствовала себя погребенной заживо.