Схоластика: история, метод, наследие. Том 4

Активная связь и единство Западной Церкви

Когда мы обращаем свой взор к периоду зрелой и поздней схоластики, перед нами разворачивается картина напряженнейшей интеллектуальной деятельности, которая стала возможной во многом благодаря сохранявшемуся единству Западной Церкви. Это единство, выступавшее в качестве универсальной коммуникативной среды, позволяло теологическим идеям и философским диспутам беспрепятственно циркулировать по всей Европе – от Парижского университета до Оксфорда, от Кельна до Болоньи. Если обратиться к пояснениям отечественных медиевистов, таких как В. В. Соколов и С. С. Неретина, зрелая схоластика (XIII век) характеризуется окончательным оформлением университетской системы и активным освоением латинским Западом только что переведенных трудов Аристотеля, а также арабских и еврейских комментаторов (Авиценны, Аверроэса). Это был век энциклопедических систем – «Сумм», где вера и разум вступали в сложный диалог. Поздняя же схоластика (XIV—XV века), по наблюдениям зарубежных исследователей, таких как Этьен Жильсон и Фредерик Коплстон, ознаменовалась кризисом универсалий, размежеванием теологии и философии, а также ростом номинализма, что подготавливало почву для мышления Нового времени, хотя и в рамках все еще единого церковного пространства.

Зарубежные специалисты, в частности французский историк Жак Ле Гофф, подчеркивают, что в этот период связь между различными церковными центрами и университетами была настолько активной, что любое новое учение или спорный тезис, выдвинутый в одной части христианского мира, с помощью странствующих магистров, учеников и обширной переписки быстро становился предметом обсуждения на противоположном краю латинского Запада. Так, проницательные умы на кафедрах Парижа и Оксфорда образовывали единую цепь интеллектуального напряжения, отзывавшуюся вибрацией мысли по всей длине этого церковно-академического пространства, куда бы ни был направлен импульс познания. В этот период ключевыми фигурами выступают: Фома Аквинский (1225—1274) – доминиканский монах, систематизатор ортодоксальной схоластики, автор «Суммы теологии», стремившийся гармонизировать учение Аристотеля с догматами католической веры; его оппонент Бонавентура (1221—1274) – францисканец, глава ордена, кардинал, представитель мистического течения, соединявший августинианскую традицию с элементами аристотелизма; Иоанн Дунс Скот (ок. 1266—1308) – францисканский теолог и философ, прозванный «тонким доктором», который отстаивал примат воли над разумом и выдвинул концепцию «этости» (haecceitas) как индивидуального свойства вещи; а также завершитель поздней схоластики Уильям Оккам (ок. 1285—1347) – английский философ-номиналист и теолог, автор знаменитой «бритвы Оккама», утверждавший, что реальны лишь единичные вещи, а универсалии существуют только в уме как имена (nomina).

Церковь как прибежище и опора порядка в эпоху распада Империи

В продолжение этого анализа следует подчеркнуть, что Церковь в эпоху распада Западной Римской империи выступила не просто как религиозный институт, но как единственная универсальная структура, взявшая на себя функции социального порядка и культурной преемственности. Состояние общества, как гражданского, так и религиозного, в Западной Империи было таково, что способствовало возникновению и усилению влияния латинского духовенства. Упадок Римской империи на Западе носил более характер насильственного распада и раздробления; тогда как на Востоке наблюдалась непрерывность разложения, подобная молчаливому таянию замерзшей массы, полной тления, но сохраняющей общее подобие своей формы. Бедствия Запада произвели потрясение во всем обществе и распространили деморализующее влияние на все классы людей. Язычество, которое даже в IV веке, среди широко раскинувшегося господства христианства, не было изглажено из общения и нравов гражданской жизни, вновь заявило права на ту пустошь, которую создали вторжения варваров. Недоверие к Провидению и языческая распущенность нравов были печальными свидетельствами нехристианизированного народа. Само духовенство не было свободно от того всеобщего заражения, которое имело место в этот период смуты. Но, к счастью, церковное общество имело преимущество некоего общего принципа единства, которым не пользовалась тогда никакая другая форма общества на Западе. Оно представляло собой великую преграду полной дезорганизации всего общественного строя. Церковь образовала убежище, где симпатии человеческой природы могли снова быть ощутимы и находить отклик – убежище от антиобщественных элементов, бушевавших вовне. Все остальное стало частичным, локальным и изолированным: одно лишь христианство являло характер вездесущности. Под его сенью собрались все народы и языки, без различия иудея или эллина, грека или варвара, раба или свободного. Именно в лоне этой всеобъемлющей организации оказались сохранены остатки античной образованности и сформированы те институты, которые впоследствии дали жизнь средневековым университетам. Монастыри, ставшие центрами книжности и обучения, взрастили поколения мыслителей, чей труд в эпоху зрелой и поздней схоластики привел к расцвету теологии и философии. Без этого первоначального убежища, без этой опоры порядка, созданной Церковью в хаосе варварских нашествий, были бы невозможны те интеллектуальные цепи сообщения, которые позже связывали Париж с Оксфордом и Кельном, обеспечивая единство западной мысли на протяжении всего Средневековья.

Возвышение духовной власти над светской

Церковь, соответственно, в течение IV и V веков укреплялась большими притоками в церковное тело из массы народа, а также из высших слоев общества. Но это самое обстоятельство, сделав латинское духовенство единственной действительно влиятельной силой, в то же время, благодаря огромному перевесу, который оно им давало, способствовало тому, что сама Церковь становилась орудием дезорганизации. Непомерная диспропорция, существовавшая между духовными главами и телом, над которым они председательствовали, в отношении интеллекта и нравственной культуры, была искушением к актам тирании, гордости и алчности. Мы слышим о жестоком угнетении в те времена низшего клира высшим и, вообще, о захватническом и мирском духе священников. Тем временем, однако, латинское духовенство действенными шагами обеспечило трон Западной Империи за Духовной Властью. Различные короли-варвары или императоры, державшие светский скипетр, наследовали лишь часть власти Цезарей над Западом. Реальное неизменное господство, истинно римская власть, была духовной; длящейся в своем бессмертном принципе через смену династий; часто действительно облекавшей свои высокие притязания в язык лести и раболепия, подобно тому как она облекала свои гонения в молитвы милосердия и жалости; но в то же время «связывающей царей цепями и вельмож узами железными» – цепями, действительно, неземного закала, и узами железными, которых никакая рука не была видна кующей, но против которых не могли устоять мускулы плоти. Это возвышение духовной власти над светской стало определяющим фактором для всего последующего развития средневековой мысли, включая периоды зрелой и поздней схоластики. Именно в контексте этого многовекового доминирования церковной иерархии формировались интеллектуальные традиции, где теология провозглашалась «царицей наук», а философия – ее «служанкой». Такое положение дел, с одной стороны, обеспечивало церкви монополию на образование и интерпретацию истины, создавая прочную основу для университетской системы, а с другой – порождало глубокие внутренние противоречия, которые в эпоху поздней схоластики привели к размежеванию веры и разума. Если в период зрелой схоластики, в XIII веке, такие гиганты мысли как Фома Аквинский еще стремились к гармоничному синтезу духовного откровения и рационального знания, отстаивая идею о том, что благодать не уничтожает природу, но совершенствует ее, то уже к XIV веку, во многом благодаря критике номиналистов, эта гармония была нарушена. Примат духовной власти, некогда служивший опорой порядка, в интеллектуальной сфере обернулся напряженными дискуссиями о пределах разума и его способности постигать божественное, что в конечном итоге подготовило почву для секуляризации мышления в последующие эпохи.

Различие между греческими и латинскими полемистами

Далее следует отметить важное различие между греческими и латинскими полемистами; и такое, которое значительно повлияло на характер латинян в том отношении, на которое я обращал ваше внимание, чтобы объяснить конечное торжество латинского богословия. Грек по образованию был софистом в собственном смысле этого слова. Его делом была Философия. Но латинские богословы ранних веков были по профессии главным образом из класса Ораторов, или Риторов. Тертуллиан, Киприан, Лактанций, Арнобий, Минуций Феликс, Викторин, Августин – все были из этого класса. Их занятием была либо защита дел в судебных учреждениях, либо обучение других искусству красноречия и сочинения. Необходимость обстоятельств возложила эту обязанность на латинян; поскольку все судопроизводство в судах по всей Римской империи и все дела общественной жизни, действительно, велись на латинском языке. С другой стороны, греческий, культивируемый как язык философии и литературы, язык ученых и утонченных, предоставлял искусному обладателю этого привилегированного языка возможность предаваться спекуляциям своих предков по высоким и тонким вопросам Происхождения Вселенной, Судьбы и Провидения, и Природы Человека.

В этом отношении мы можем ясно различить иной характер раннего латинского богословия по сравнению с греческим того же периода. Латинский автор течет более пространно, более нерегулярно, более риторично, одним словом, в своем стиле аргументации; останавливается на пункте, который считает сильным, не колеблясь возвращаться к нему и настаивать на нем; и гораздо менее точен в значении, которое он придает употребляемым терминам. Грек, действительно, также проявляет себя ритором; риторика была частью его универсальной философии. Но он занят главным образом иллюстрацией какого-либо философского положения и применением его к христианской доктрине. Он более логичен, чем латинянин, в том смысле, что он стремится скорее доказать, что нечто, что он утверждает, истинно, чем внушить веру в это. Это, замечаю я, общий характер контраста; хотя мы иногда встретим грека, принимающего на себя роль Адвоката, и латинянина – роль Софиста.

В школах, учрежденных императором Валентинианом в середине IV века по всей Римской империи, мы находим тот же контраст в средствах образования, предусмотренных для изучения двух языков. В Константинопольской школе, вероятно, образце для всех остальных, были назначены профессора по каждому отделу литературы: десять грамматиков для каждого языка; но для греческого – философ и пять софистов; для латинского – три оратора. Латиняне, как мы видим, переезжали из школы в школу, по мере того как требовались их услуги в риторическом отделении. И это вело их к изучению Гражданского Права, к дедукции установленных принципов юрисдикции для отдельных случаев и к способу применения этих принципов на практике. Так что всякая философия, которой они первоначально обладали, была по существу диалектической и риторической. Это не было исследование фактов; это не было обсуждение основных принципов; но практическое направление и использование того, что уже было установлено. Если они и пытались философствовать более широко, спекуляция возвращалась в русло профессорского догматизма, в котором были воспитаны их умы.

Практический характер западного монашества

Тот же практический характер латинских богословов иллюстрировался природой монашеских установлений Запада по сравнению с Востоком. У латинских монахов первоначально не было той суровости, которой отличались восточные. Не было обязательства обетов, ни ограничения местом или определенным обществом. Латинский монах IV века удалялся от общества, чтобы освободиться от тяжких бремён, которые возлагали на него беззакония гражданских или церковных правителей; чтобы насладиться досугом от исполнения общественных должностей, от которых освобождало звание монаха. Восточный, казалось, удалялся для того, чтобы быть одному; чтобы наслаждаться мрачным и меланхоличным одиночеством своих размышлений; чтобы умереть для мира и жить для Бога и себя. Латинский удалялся от других дел, чтобы с более напряженным рвением исполнить то высокое призвание, на которое возвысило его его духовное гражданство. Он искал уединения как средства действовать более сильно на деятельную сцену общества; заставить свои абстрактные размышления войти в действия других людей; и таким образом, даже будучи лично отсутствующим, действенно присутствовать в самой гуще человеческой жизни. Так случалось, что те, кто оставил жизнь монахов, часто призывались к должности Епископов; то есть к деятельному надзору за Церковью на Западе. Они не сделали себя, через уединение, неспособными к деятельным обязанностям; но, напротив, дисциплинировали себя для служения. И при исполнении этих обязанностей многие из них показали, что они изучили искусства управления и могут проводить свои меры в жизнь благодаря полному осознанию своих сил.

Два действующих принципа: свобода и духовный авторитет

Я довольно долго останавливался на превосходстве Латинской Церкви и практическом характере, который она проявляла в отличие от Восточной; поскольку я полагаю, что объяснение этого влияния латинян является не только истинным историческим взглядом на Происхождение Схоластической Философии, но и содержит в себе общие принципы этой Философии и может дать нам правильную Теорию её природы, предшествующую её собственному развитию. Мы можем обнаружить в ней два действующих начала: поддержание внутреннего начала свободы в душе человека, высшего по отношению ко всем внешним ограничениям; и основание на этом начале духовного авторитета, высшего по отношению ко всякому другому авторитету. Духовное начало было той великой связью, которая собрала людей из colluvies (смешения, отбросов) варварства, в которое была вовлечена вся гражданская общность при приближающемся падении Римской империи на Западе; и невидимое господство, основанное на нем, было той контролирующей силой, которая в конечном итоге стала безответственной, непогрешимой властью Латинской Церкви. Ни одно из этих начал не было еще полностью развито; они еще боролись за существование среди враждебных сил гражданских смут и тирании. Зрелость Схоластической Философии была симптомом и свидетельством того, что они достигли своего совершенства. Я перехожу к указанию того, как она вытекала из того состояния дел в Латинской Церкви, которое я уже изложил перед вами.

Трансформация образования и всеобщее господство богословия

Практический характер латинских богословов еще полнее проявляется в истории Церкви после первой половины V века. Управление народом путем сообщения ему духовного совета и руководства, наставление юношества, регулирование монашеских установлений, внутренний порядок самого церковного тела, созыв Соборов – составляют главное занятие латинского духовенства. В течение ста пятидесяти лет им удалось превратить все школы учения, основанные императорами, в церковные общества, а всю литературу и науку – в Богословие: так что к началу VIII века лицо гражданского общества изменилось, и монотонность религиозного правила проникла во всё. Непрерывное вторжение варваров, прерывая ход литературных трудов и уменьшая шансы богословского совершенствования, давало возможность увеличить зависимость народа от духовенства и держало духовенство в постоянном бодрствовании для поддержания своего духовного превосходства. Важность, которую приобрело латинское духовенство в этот промежуток времени, когда философия умолкла в западном мире, а литература выродилась в забаву, подтверждается влиянием, которым обладали Алкуин и другие церковники при Карле Великом. Англосаксонский церковник из Йоркской школы стал сподвижником и советником величайшего монарха того времени.

Народ был приведен в состояние, подобное состоянию израильтян во дни их угнетения, когда «не было кузнеца во всей земле Израилевой, чтобы Евреи не сделали меча или копья; но все Израильтяне должны были ходить к Филистимлянам оттачивать» орудия своей повседневной работы. Во всеобщем потрясении Запада произошло второе смешение языков; и оракулы, как Божественной, так и человеческой мудрости, стали недоступны для массы верующих. Христианское общество в целом состояло, по сути, из беспорядочного собрания самых несходных материалов; все оттенки варварской грубости находились в соположении с остатками римской цивилизации. Одно лишь духовенство говорило на одном языке; сочувствуя всем оттенкам этого чрезвычайно разнообразного сообщества, будучи само выходцем из всех его слоев. Обладая также тайным орудием общения в своем знании латыни, священного языка своего Богословия, оно было изолировано от окружающего потока варварства и держалось вместе как таинственный привилегированный орден.

Схоластика как искусство сочетания свободы мысли с верностью авторитету

Тот же принцип сильно действовал внутри самого священного ордена. Одаренное меньшинство духовенства по отношению к остальной части своего собственного тела было, благодаря наличию у них досуга для развития своих собственных умов и для работы церковного управления, тем же, чем духовенство в целом было для религиозного сообщества. В таком положении вещей школы Богословия естественно стали источником всякого знания и практического управления. Одни богословы обладали секретом, от которого зависела жизнеспособность Власти; и поэтому Гражданские Правители, обладавшие политической проницательностью, проявляли её в искусном использовании и направлении той силы, которую они не могли принудить и которая уже обладала реальным господством. Большое количество Школ, или Университетов, учрежденных или возрожденных Карлом Великим, являются свидетельствами одновременно и превосходства богословской власти, и мудрой политики Императора, пожелавшего воспользоваться ею.

Но та свобода человеческого разума, которая составляла основу великого духовного общества, продолжала в то же время жить в недрах самой Церкви. Сами агрессии церковных правителей против свободы низших членов их собственного тела или против общины верных в целом имели тенденцию поддерживать дух личной свободы мысли в состоянии постоянной реакции. Возрождение, если не происхождение, ересей в значительной мере является следствием этой реакции. Сама Церковь вызвала к жизни принцип сопротивления установленным властям. Она научила людей чувствовать, что существует чувство личной независимости, которое не может контролировать никакое внешнее принуждение. Это было лишь распространением этого чувства на частные предметы религиозной веры, когда отдельные члены Церкви начинали мыслить самостоятельно и образовывать партии внутри Церкви. Ереси внутри Церкви представляли бы убежище, подобное тому, которое сама Церковь представляла против гонений тирании извне, в гражданском мире.

Соответственно, ереси Запада особенно отличались этим характером. Это были восстания человеческого разума, мятежи против господства духовной власти. Так, их было сравнительно очень мало в то время, когда человеческое понимание было унижено и принижено невежеством и варварством эпохи, предшествовавшей царствованию Карла Великого. На Востоке в тот же период они были более часты. Там они были порождением философии, тех по крайней мере остатков философии, которые сохранялись среди народа, все еще гордого своим интеллектуальным превосходством над остальным миром и лелеявшего свою литературу как блестящее и дорогое воспоминание о былой славе.

На Западе, однако, ересь причиняла мало беспокойства до того периода, когда энергия, вдохнутая более активными мерами образования, пробудила ум от апатии, в которую он погрузился. Арианские споры, кажется, только слабо продолжались; и мнения полупелагиан на юге Галлии, возможно, никогда не были полностью заглушены. Но предопределенческие споры IX века дают нам живую картину конфликта между свободой частного разума и духовным превосходством Церкви. Там мы видим действие образования, пробуждающего дремлющую силу общественного ума, и объем юрисдикции над мнениями, на который притязало латинское духовенство. Этот спор особенно достоин упоминания в истории Схоластической Философии; так как он представляется первым случаем, когда латиняне употребили спекуляции человеческого разума, чтобы противодействовать неавторизованным заключениям члена своего собственного тела. Иоанн, прозванный Скотом Эригеной – имена, обозначающие его расу и место рождения, философ при дворе Карла Лысого, был привлечен Гинкмаром, архиепископом Реймсским, чтобы ответить на предосудительные положения предопределенца Готшалька. Все предыдущие защиты православия были трудами духовенства, духовных защитников веры, епископов и святых Церкви. Сами труды до сих пор имели в себе нечто от духовного характера; – они были облечены авторитетом святых лиц, из-под диктовки которых они исходили. Но здесь мы видим мирянина и философа по профессии, используемого как избранного защитника приговора духовного правителя. Сила разума, очевидно, начинала признаваться и ощущаться как мощный антагонист, которого Церковь вскормила в своей собственной системе и против которого Церковь, следовательно, должна была защищаться оружием того же закала. Средство, однако, оказалось опасного действия; поскольку философия Эригены послужила скорее к рассеянию семян еще более опасной смуты в символе веры Церкви; и Гинкмар был вынужден отречься от помощи, которую он неосмотрительно призвал.

Разум против Авторитета: непрерывная борьба в средние века

С этого периода мы можем заметить непрерывную борьбу в Латинской Церкви между сторонниками Разума и сторонниками Авторитета. Спор между Ратрамном и Пасхазием о доктрине Евхаристии; Ланфранка с Беренгаром о том же предмете; Ансельма с Росцелином о природе Универсалий; жалобы Бернарда на диалектическое богословие Абеляра; – всё это иллюстрации столкновения между Разумом и Авторитетом. Все эти споры, по сути, были по принципу одинаковы. Они были лишь различными формами рационализма – чистыми проявлениями ума в самом себе, сознающего свои силы и стремящегося пробиться вперед против сжимающей силы Духовного правительства. Ум не искал отвлечения на пути общей литературы; – не было изучения истории или естественных наук; – ничто из этого не могло дать ему того облегчения, которого он требовал, даже если бы существовали возможности для занятия такими изучениями. Требовалось усилие, которое непосредственно било бы против давления, его угнетавшего. Реакция должна была быть там, куда была направлена сила.

Духовная власть запрещала уму мыслить самостоятельно, пользоваться своими собственными способностями, исследовать, обсуждать, возражать. Послушание стало другим словом для Религии. Неудивительно тогда, что некоторые более свободные духи испытывали эти естественные проявления своих способностей, на которые было наложено мучительное запрещение. Это было подобно человеку, связанному по рукам и ногам, ощущающему роскошь вновь свободных членов и наслаждающемуся сознанием, что он еще обладает силой и энергией. Для такого достаточно ощущать игру своих мускулов, ликовать, что он разорвал оковы и сбросил с себя узы. Мы можем сочувствовать дикости его жестикуляций, сколь бы искажающими и фантастичными они ни были. Так мы можем оценить усилия рационалистов средних веков. Их ум ликовал от простого сознания, что он все еще свободен.

Невозможность представить силу давления авторитета в те времена

В настоящее время нам практически невозможно представить себе ту чудовищную силу давления авторитета на человеческий ум, которая царила в Средние века, особенно в периоды зрелой и поздней схоластики. Философские школы того времени находились целиком и полностью в руках Церковной Власти, что определяло не только содержание дискуссий, но и сами границы дозволенного мышления. Интеллект был главной точкой приложения сил: если человека обучали в школе философии, его учили мыслить так, как мыслили его начальники, подавляя малейшие ростки сомнения. При этом дисциплина нравственного сдерживания была чрезвычайно слаба – мы читаем об актах величайшего насилия, совершаемых студентами, и тот же дух неупорядоченности и буйства, на который жаловался Августин как на позорящий школы его времени в Карфагене, Милане и Риме, полностью перешел к последующим векам. В монастырях наблюдалось схожее положение: величайшие нравственные нестроения допускались в них существовать при всей строгости исповедуемого символа веры, торжественности обрядов и жесткости правил. Пассивное, бездумное послушание духовному руководству было той великой целью, к которой стремились во всех этих установлениях. Таким образом, среди царившего нравственного беспорядка существовала величайшая строгость умственного принуждения, и это не было борьбой за то, что мы сегодня понимаем под социальной свободой – распущенность нравов давала своего рода грубую компенсацию за бедствия социальной тирании. Истинное сопротивление эпохи было направлено на преодоление внутренних чар, сковывавших способности, и представляло собой попытку восстановления давно утерянного ощущения личной индивидуальности. Чтобы понять эту динамику, необходимо подробно рассмотреть два ключевых этапа: зрелую (XII—XIII века) и позднюю (XIV—XV века) схоластику. Зрелая схоластика, вершиной которой стало творчество Фомы Аквинского (1225—1274), итальянского философа и теолога, доминиканца, стремилась к грандиозному синтезу веры и разума, античного наследия (прежде всего Аристотеля) и христианского откровения, создавая всеобъемлющие системы, объясняющие мироздание. В этот период были основаны первые университеты (Парижский, Оксфордский), где развернулись знаменитые споры между реалистами и номиналистами. Ключевыми фигурами также являются Бонавентура (1221—1274), францисканец, современник Аквината, отстаивавший мистико-платоническую линию, и Альберт Великий (ок. 1200—1280), учитель Фомы, заложивший основы для восприятия аристотелевского наследия. Однако уже к концу XIII века единство начинает рушиться, что знаменует переход к поздней схоластике. Поздняя схоластика (XIV—XV вв.) – это период кризиса прежних систем, усиления критического и эмпирического начал, что подготовило почву для философии Нового времени. Центральной фигурой здесь выступает Уильям Оккам (ок. 1285—1347), английский философ-францисканец из Оксфорда. Его краткая биография такова: родился в графстве Суррей, вступил в орден францисканцев, учился и преподавал в Оксфорде, но из-за обвинений в ереси был вызван в папский двор в Авиньон, где провел около четырех лет; впоследствии бежал к императору Людовику Баварскому и, по легенде, сказал ему: «Защищай меня мечом, а я буду защищать тебя пером». Оккам известен как основоположник номинализма (принцип «бритвы Окканы») и концепции «двух истин», утверждая, что вера и разум несовместимы, а теология не является наукой. Другой значимый персоналий – Иоанн Дунс Скот (1266—1308), шотландский теолог и философ-францисканец, прозванный «тонким доктором»; он учился и преподавал в Оксфорде, Париже и Кёльне, отстаивал примат воли над разумом и концепцию «этовости» (haecceitas) как индивидуальной сущности каждой вещи. Как объясняют отечественные и зарубежные специалисты (в частности, исследователи средневековой мысли Этьен Жильсон, М. Д. Грабарь-Пассек, В. В. Соколов), в зрелой схоластике разум еще пытался найти опору в авторитете и вере, стремясь к гармонии, тогда как в поздней схоластике происходит разрыв этой связи: вера объявляется иррациональной, а разум освобождается для исследования эмпирического мира, что, по замечанию переводчиков и комментаторов, было скрытой революцией, приведшей к рождению современной науки, хотя современники и не осознавали масштаба перемен. Не было никакой симпатии или прямой связи между усилиями Итальянских республик обрести социальную свободу и этими интеллектуальными усилиями внутри Церкви вернуть личную свободу мысли, хотя оба процесса происходили в один и тот же исторический период.