Схоластика: история, метод, наследие. Том 4

Парадокс: как запрещенная философия стала церковным авторитетом

Продолжая анализ этого удивительного исторического феномена, нельзя не остановиться на парадоксе, который красной нитью проходит через всю историю средневековой мысли: как запрещенная философия, подвергавшаяся гонениям со стороны церковных властей, постепенно становилась неотъемлемой частью церковного авторитета, а затем и его фундаментом. Этот процесс представляет собой сложную диалектику запрета и усвоения, сопротивления и признания. Любопытен тот факт, что Духовные Власти упорно противились последовательным усилиям рационалистов и в то же время постепенно включали саму систему, к которой они так не благоволили, в свое собственное авторитетное Богословие. Они противились, то есть, и принципу рационалистов – принципу, что человеческий разум должен упражняться в делах религии, – и выводам, к которым приводило неограниченное его использование. Но впоследствии, когда книги полемистов перешли в разряд авторитетных записей мнений, они охотно принимали как руководства в своих решениях по поводу каких-либо новых мнений выводы того самого рационализирующего метода, который как таковой был так страстно осужден их предшественниками. На протяжении всего периода, когда можно сказать, что Схоластическая Философия росла и набирала силу, мы встречаем постоянные отречения со стороны церковных лидеров от самой системы – постоянный призыв к авторитету Писания и святых Отцов против рационалистического духа времени. Сам Лютер не более страстно осуждал Схоластическую Философию, чем Бернард Клервоский и другие учителя, предшествовавшие Реформации, обличали назойливость спекуляций своего времени. И тем не менее, процесс включения продолжался неумолимо. Так, даже знаменитое произведение Петра Ломбардского, епископа Парижского в XII веке, не избежало осуждения богословов в то время, когда оно появилось. Его «Книга сентенций», представлявшая собой компиляцию мнений Отцов Церкви по основным вопросам вероучения, была встречена в штыки ревнителями чистоты веры, усмотревшими в самом методе систематизации опасную рационализацию. Однако впоследствии оно стало почитаться с величайшим благоговением как драгоценное хранилище Сентенций великих Отцов и Светочей Церкви; и само стало Авторитетом Церкви, на несколько столетий сделавшись основным учебником теологии в университетах Европы. Также, несмотря на все запрещения папских легатов при последовательных реформациях Парижского Университета; несмотря на ясные наставления духовенству, что они должны стремиться стать скорее theodidacti (наученными Богом), чем сведущими в искусствах человеческого диспута; появились труды Альберта, прозванного Великим, и его знаменитого ученика Фомы Аквинского – наиболее разработанные образцы того упражнения Разума, которое Церковь осуждала. Альберт Великий (ок. 1200—1280), доминиканский теолог и философ, первым из средневековых мыслителей предпринял масштабную попытку представить западному миру весь корпус аристотелевского знания, снабдив его комментариями, что вызвало серьезные подозрения в ереси. Однако когда сами авторы умерли, и признанная святость их жизней распространила аромат религии на их умозрения, тогда ценность таких тонких защит учения Церкви против подобных же нападок самоистолковывающего Разума была признана: и эти труды, особенно последнего – Фомы Аквинского, которого можно назвать Августином среднего века, – были освящены одобрением Духовной Власти как часть фонда Церковного Авторитета. Таким образом, то, что начиналось как дерзновенное вторжение разума в область веры, спустя всего несколько десятилетий становилось непоколебимой основой ортодоксии, демонстрируя удивительную способность церковного организма абсорбировать и перерабатывать интеллектуальные вызовы, превращая их в новые инструменты сохранения своей власти.

Петр Ломбардский и его «Книга Сентенций»: синтез свободы и авторитета

Труд Петра Ломбардского, ставший впоследствии главным Учебником Схоластических Богословов и закрепивший за этим писателем титул «Магистра», или «Магистра Сентенций», был именно такой экспозицией христианской доктрины, какую мы могли бы ожидать из того конфликта между Разумом и Авторитетом, который существовал в Латинской Церкви. Это искусно составленная компиляция отрывков из сочинений выдающихся латинских Докторов; ткань, жесткая от старинных вышивок, и демонстрирующая изобретательность художника, столь искусно сшившего лоскутное произведение в единое целое. Он вводит мало собственных рассуждений, ровно столько, чтобы придать связность своим цитатам, и избегает всяких ссылок на мнения языческих философов. Он, кажется, все время настороже против подозрения в том, что он слишком далеко пользуется привилегией мыслить самостоятельно, стараясь показать, что он следует принятым мнениям, а не собственным умозрениям. Труд был, вероятно, написан в подражание трактату греческого Отца VIII века – трактату «О православной вере» Иоанна, монаха Дамасского, прославившегося в иконоборческих спорах своего времени, или Дамаскина, как его обычно называют; писателя, который начинает с заявления, что он не излагает ничего своего, но только то, чему учили святые и мудрые. Этот труд был переведен на латынь и пользовался большим уважением у латинских богословов, вероятно, именно потому, что он был просто записью мнений, уже санкционированных одобрением Церкви. Однако у Ломбардского мало той логической точности, которой характеризуется Дамаскин. Он озабочен демонстрацией своих авторитетов для выдвигаемых положений. В то же время форма Вопросов, в которой обсуждаются различные пункты Богословия, показывает пытливый дух эпохи, в которую появилось такое произведение; что, хотя Абеляр и был заставлен умолкнуть Соборами, дух, собиравший толпы слушателей на его лекции, был все еще силен в самой Церкви. Книга Сентенций, насколько она была спорной, выражала запросы этого духа; насколько она была компиляцией авторитетов, поддерживала духовное верховенство Церкви. Предшествующие замечания имели целью показать, что латинское богословие не чуждалось диспутации с самого раннего периода своего развития: только оно предпочитало не просто литературный диспут, но такой, который имел отношение к какому-либо практическому эффекту. Связь же диспутации в этом основополагающем труде Схоластического Богословия с принуждением к почтению духовного авторитета дала ему ту популярность, которую он получил в Церкви.