Новогодний Абсурд. Сборник рассказов

«Абсурд имеет смысл, когда с ним не соглашаются».

Альбер Камю

Тридцать первое декабря. Канун долгожданного праздника. Предвкушение и предвосхищение. Момент, когда работа не работа, отдых не отдых. Спрашивается: зачем тогда народ мучить? Ясно ведь, что ничего путного работники в этот день не сделают, а если и начнут новое, то всё равно их инициатива к концу праздников забудется.

Сегодня в трудовых коллективах корпоративная вечеринка, если так можно назвать пьянку в первой половине дня. Некоторые пытаются от неё увильнуть и заняться приготовлением к празднику дома. Купить всё заранее не у всех получается, хоть сто списков пиши. Чего-нибудь да обязательно будет не хватать, значит, предстоит очередной поход в магазин, а там очередь из таких же забывчивых. Да что там говорить, не проходит такой фокус в дружном коллективе, поскольку старый год принято провожать на работе и явка для всех строго обязательна.

Шум, смех, шутки и старые анекдоты, первый аперитив у мужчин. Женская половина подмечает такую дискриминацию и ускоряется: из объёмных сумок шустро извлекаются заранее приготовленные салаты, нарезка, холодец, соленья и маринады – всё то, что радует сердце и желудки трудящихся. Столы сдвигаются в кучу и заполняются снедью. Мужчины по традиции украшают поляну спиртным: шампанским, винами и водками. В одноразовые тарелки накладывается еда, в пластиковые стаканчики наливаются жидкости. Корпоративы – это всё не то, жалкое подобие пирушки сплочённого трудового братства. На ней по-простому, по-домашнему, без понтов, парадных одежд и бриллиантов. К тому же – солидная экономия средств, которых никогда не хватает.

Через неполный час народ расслабляется, и разговоры о планах на предстоящий вечер и о подарках для близких сменяются профессиональной тематикой.

Кажется, что настало время сообщить, кто все эти люди, устроившие попойку в начале рабочего дня на рабочем же месте? С другой стороны, какая разница, если праздник всенародный? Допустим, что это учёные-химики, так сказать, мозговая косточка, цвет племени яйцеголовых в лабораторных халатах.

Сама лаборатория во главе с её заведующим Анатолием Петровичем занималась химической кинетикой. Для тех, кто не в курсе, трудовой коллектив занимался измерением скорости проистечения химических реакций. Химия – дело тонкое, а ещё опасное, здесь важно всё: и наличие катализатора, и концентрация вступающих в реакцию реагентов, и давление, и температура. Многое ещё чего, но главное не это, а то, что очередной эксперимент руководитель затеял слишком поздно, прямо в канун праздника, упомянутого выше. Никто не знал, что его на это подвигло: досрочно отрапортовать начальству об очередной победе человека над природой или недописанная докторская. Неважно, но прерывать начатый процесс было нельзя, ибо в соответствии с правилом, по которому в случае изменения температуры скорость химической реакции может увеличиться, а это чревато и может жахнуть.

Именно из-за соблюдения правил техники безопасности взрывоопасные эксперименты эти проводились в отдельно стоящем одноэтажном здании за надёжной входной металлической дверью и такими же жалюзи на окнах, чтобы в случае аварии не покалечить осколками разлетающихся стёкол работников, проходящих в это время мимо лаборатории. Вдобавок ко всему, жалюзи оберегали секретные эксперименты учёных от посторонних взглядов.

Между тем время шло, и, немного утолив свою жажду и набив желудки домашними яствами, учёный люд приступил к процессу услады мозгов, ржавевших без дела. Неизвестно кто начал первым, но разговоры закрутились вокруг абсурдных изобретений, регулярно изрыгаемых мозгами их «диких» коллег. Разомлевший народ веселился.

Всё шло нормально до тех пор, пока один из сотрудников не рассказал свою байку. Видимо, ему не терпелось как можно быстрее попасть на дачу. Это же так романтично – встретить Новый год среди зимней природы с горячим шашлычком под водочку.

– Прочитал я недавно об одной забавной штуковине: гриле на выхлопной трубе автомобиля. Представьте, что вы битых два часа стоите в пробке на выезде из Москвы. А тут тебе, пожалуйста: кладёшь в специальную железную ёмкость сырую котлету, и за время поездки она поджаривается.

Сотрудники резко приуныли – всем сразу захотелось горяченького и домашнего уюта. Приуныл и их руководитель, ежеминутно бросая тревожные взгляды в сторону вытяжного шкафа, где за толстым пластиковым стеклом булькало в колбе на электрической плитке зелье с неведомым никому содержимым. Сотрудники прекрасно знали фобию шефа: гремучее серебро в колбе имело привычку взрываться без всякой на то причины. Готовя с утра свою жуткую смесь, тот по привычке напевал любимый куплет: «Наливаешь цвета хаки, получаешь цвета каки». Он напевал, а сотрудники боялись.

– Ещё не скоро, – недовольно бурчал Анатолий Петрович себе под нос, закусывая очередную рюмку водки солёным огурцом. – И это жутко бесит!

Он повернулся к одному из своих подчинённых, младшему научному сотруднику.

– Степан, ты нам битую неделю втирал, что заканчиваешь разработку своего ускорительного приборчика. Какие у тебя успехи?

– Электронный ускоритель готов, – мгновенно отрапортовал юный изобретатель, догадываясь о неуравновешенном состоянии начальника.

– Так может, прямо сейчас и испытаем? Чего тянуть, видишь, народ уже копытами бьёт?

Степан в нерешительности почесал маковку.

– Я не совсем уверен, – промямлил он, почувствовав огромную ответственность перед руководством и опасаясь возможных последствий в случае неудачи. Однако деваться было некуда.

Степан аккуратно поместил своё детище в вытяжной шкаф рядом с кипящей адской смесью и вставил штепсель в электрическую розетку для бесперебойной подачи к прибору электронов. Его чудо-устройство чем-то напоминало небольшую микроволновку кишками наружу. Магнетрон, предназначенный у нормальных людей для разогрева еды путём доведения молекул воды в пище до экстаза, здесь торчал наружу. Хотя мощность его была минимальной, всё могло произойти в точности до наоборот. В том смысле, что прибор мог возбудить весь их небольшой коллектив, состоящий из двадцати захмелевших душ традиционной гендерной идентичности. К слову: сверху к микроволновке был приделан излучатель, напоминающий решётку для сушки грибов и овощей, каковой она, в сущности, и являлась в прошлой жизни.

– Коллега, позвольте полюбопытствовать, а на каких принципах функционирует ваш прибор? – задал вопрос ведущий научный сотрудник, пожилой, очень умный и дотошный во всех вопросах, касающихся точных наук.

Степан повторно запустил руку в свою густую шевелюру и сделал лёгкий массаж.

– Хрен его знает, я же не физик, – честно признался он. – Как я вам могу объяснить то, чего сам не понимаю?

– Ясно. Очередное техническое чудо, о которых мы только что говорили, – резюмировал ведущий.

Он оказался частично прав. На самом деле свой аппарат Степан занял у знакомого – бывшего физика-практика, а сейчас безработного, живущего на скромное денежное пособие.

– Возьми на время, – предложил он, выслушав грустную историю соседа, – Я его использую, когда хочу сократить время ожидания до очередного обильного приёма пищи.

Степан взял, но не для ускорения химических процессов в колбах и ретортах, а для того, чтобы побыстрее сматываться с работы, поскольку был он влюблён и имел вне стен исследовательского института девушку.

Короче говоря, не поверил ведущий научный сотрудник младшему, не оценил полёта творческой мысли Степана и скомандовал на правах самого мудрого и старшего человека в их коллективе:

– Запускай.

Ну Степан и запустил.

Кнопка нажата, но ничего не произошло, лишь загудел вентилятор, охлаждая деталь, предназначенную для нагревания. Один лаборант уже потом, когда начался разбор происшествия, поклялся, что увидел необычное: как будто на секунду воздух в их лаборатории слегка колыхнулся. Ему тогда не поверили, уж слишком рьяно тот налегал на спиртное и редко закусывал.

Через пятнадцать минут руководитель серьёзной лаборатории подошёл к вытяжному шкафу и заявил во всеуслышание: «Не работает ни шиша».

– Хорошо ещё, что ничего не взорвалось! И на том спасибо, – добавил он, и Степан почувствовал, как квартальная премия прямо уплывает у него из кармана.

В помещении воцарилась напряжённая тишина. Взоры присутствующих, направленные в сторону Степана, выражали сочувствие и как бы говорили: «Ну ты парень, попал!»

– Хватит дурью маяться, выключай свою хреновину, – сказал Анатолий Петрович Степану, и одновременно с ним выключил электроплитку. Время позднее, два часа уже, пора всем по домам.

Виновник неудачного эксперимента приготовился уже оправдываться, но не успел.

Неожиданно у всех присутствующих, как по команде зазвонили телефоны, причём одновременно у всех. Трезвонил мобильник и у Степана. Он начал на приём и услышал в трубке взволнованный голос любимой:

– Стёпа, ты меня бросил?! – сквозь слёзы спросила она.

– Я… – начал он, но его перебили.

В жалюзи и в закрытую на ключ дверь лаборатории громко барабанили. Слышались неразборчивые крики, пронзительно визжала болгарка.

Дверь взломали. На пороге стоял наиглавнейший в их институте, а также пожарный и полицейский. Директор внимательно оглядел банкетный стол и лишь затем тихо спросил у заведующего лабораторией:

– Вам что, праздничных дней не хватило? Решили продолжить? – начал он и с осуждением покачал головой.

– Подождите, дайте сказать мне, – вперёд выступил полицейский с большими звёздами на погонах. В руках он держал кипу рукописных бумаг. – Вот это всё – заявления о пропаже.

Он демонстративно потряс над головой бумагами.

– Пропаже чего? – не понял Анатолий Петрович, мгновенно протрезвев. Слово «пропажа» ему совсем не понравилось, так как являлся он материально ответственным за ценности, доверенные страной.

– Вас, дорогой мой. И всех ваших подчинённых, – тихо сказал директор.

– Куда мы пропали? – вошёл в ступор завлаб. – Мы отсюда никуда не уходили.

Разговор явно зашёл в тупик. Руководитель лаборатории недоумевал, зачем так варварски вынесли дверь, а директор удивлялся выносливости и здоровью своих сотрудников, способных до сих пор пить и есть жирные салаты. Первым из непонятного положения попытался выбраться директор:

– Ваши родственники с ног сбились, разыскивая вас. Да что там родственники! Мы подняли на уши всю городскую полицию, больницы и морги, а вас нигде нет. Ни живых, ни мёртвых, – зачем-то добавил он, ни на шаг, не приблизившись к разгадке переполоха.

Директор набрал номер своей секретарши.

– Леночка, свяжись с родными сотрудников лаборатории Анатолия Петровича и сообщи им, что они живы. Пусть перезвонят своим через полчаса.

Директор повернулся к пропащим:

– Можно попросить всех вас на время выключить телефоны? Невозможно разговаривать.

Какофония из непрекращающихся звонков и взволнованных голосов вскоре прекратилась.

– Кто-нибудь мне может объяснить, что здесь происходит? – окончательно запутавшись, спросил завлаб.

– Давайте я попробую, – вновь взял слово директор и начал рассказывать: – Начнём с того, что тридцать первого декабря уже прошедшего года все вы пропали. Для справки: сегодня восьмое января. Первыми забеспокоились ваши близкие: мужья, жёны, взрослые дети. Пора начинать подготовку к празднику, а вас всё нет и нет. Начали вам звонить, но трубки никто не брал. Затем раздобыли мой телефон и начали звонить мне. Хороший праздничек вы мне устроили!

– Почему же вы раньше нашу входную дверь не вскрыли? – удивился в нелогичности происходящего Анатолий Петрович.

– В первых числах попробовали, но дверь изнутри будто вытяжным шкафом припёрли. Наших работяг я не смог сдвинуть с места, а пришлым надо было допуск оформлять, институт же у нас режимный.

Директор задумался, видать это ему было не впервой, даром что учёный.

– Можно подумать, что вас что-то здесь заморозило на несколько дней, замедлило ваш метаболизм.

Превозмогая брезгливость, директор подцепил вилкой из миски кусочек оливье, понюхал, а затем отправил себе в рот.

– Странно, как будто только сегодня его заправили майонезом. Вкусно, – оценил он салат и потянулся за добавкой.

Завлаб начал о чём-то догадываться.

– Кулибин, мать твою! – взгляд Анатолий Петрович упёрся в Степана и начал его буквально испепелять. Ещё бы немного и у того бы на коже появились пузыри от ожогов. – Сам свой аппарат придумал или надоумил кто?

Деваться было некуда, и Степан чистосердечно признался:

– Сосед одолжил. Он у меня физик по образованию, но полгода назад потерял работу. Денег в обрез, как вы понимаете. Живёт на ежемесячное пособие. Возьми, говорит на время прибор, если хочешь сократить время ожидания, на себе проверял. Ну я и подумал, что это ускоритель.

– Ускоритель! Подставил ты нас круто! Сам теперь будешь со всеми объясняться.

Собравшиеся загалдели.

– Так мы ускорились или затормозились? – раздался взволнованный голос молодящейся сотрудницы, интуитивно оценившей полезное изобретение.

– Скажите лучше, кто мне компенсирует пропущенные праздничные дни? – смело спросил молодой лаборант.

В отличие от своих умудрённых опытом сослуживцев он не боялся задать этот вопрос высокому руководству, поскольку пока не беспокоился о своём карьерном росте.

– Все вопросы к нему, – руководитель лаборатории кивнул в сторону Степана.

«А что, с плохой репутацией жить проще, – подумал виновник случившегося, вспомнив мудрое изречение одного философа. – При плохой репутации любые срывы простительны».

Дионисий Козлов

ХУДОЖНИК И ГИТАРИСТ

Иллюстрация Дионисия Козлова

– Привет, Митяй! Ну, что, всё стоишь? Как день?

Игорёк поудобнее поправил гитару за спиной и сунул руки в карманы куртки.

– Да как сказать, – ответил Митяй. – Не очень.

– А что так?

– Да вот, праздник на носу. Все бегают, суетятся, подарки ищут, продукты покупают. Да сам, Игорёк, знаешь, каково время перед Новым годом.

– Да, – согласился Игорёк. – Представляю. То есть сегодня вообще всё плохо?

– Ну, плохо не плохо, на лапшу сегодня хватит. Продал одну картинку с космосом за триста. Обычно штук десять разных рисуешь. А бывает аншлаг – аж пятнадцать. А вот эта неделя, прям, что-то не то.

– Это понятно, – кивнул Игорёк. – Аншлаг сейчас в других местах.

– Вот-вот. А ещё жене для дочери обещал лекарства купить, а здесь… Засада какая-то.

– Для дочери? – переспросил Игорёк.

– Да, заболела. И надо ж этому случиться перед праздниками.

Митяй опустил голову и прочертил носком ботинка. Случайно задел баллончик с синей краской, отчего тот загремел по асфальту. Баллончик прокатился по лежащей картине, на которой был изображён лунный пейзаж и ткнулся в ножку мольберта. На мольберте стояла ещё одна картина; на картине замок на фоне мрачного ночного неба с сияющей луной.

– Слушай, – сказал Игорёк. – Раз такое дело, на, держи.

Он сунул руку в дорожную сумку, куда прохожие обычно кидали деньги, пошурудил там, сгрёб всё в кучу и протянул Митяю.

– На держи.

– Игорёк, ты что?

– Держи, говорю, – потряс Игорёк кулаком. – Я ещё заработаю. Мне-то одному и проще, и легче.

Митяй ошарашенно протянул сложенные в горсть руки. Игорёк высыпал в них содержимое кулака, из которого торчали во все стороны разнообразные бумажки.

– Надеюсь, здесь хватит на лекарства.

Митяй глянул на кучу в своих ладонях.

– Благодетель! Родной! Конечно, хватит! И ещё останется!

– Ну и славненько. Раз хватит и останется, – Игорёк выудил из кучи сторублёвую бумажку, – тогда мне тоже на лапшу сегодня хватит, и ещё останется.

– Нет, нет, нет, – замотал головой Митяй. – Не могу я столько взять.

– Оставь, Митяй. Тебе нужнее.

Митяй чуть задержался, размышляя, и свалил все деньги в карман рюкзака.

– Не знаю, что бы я сегодня без тебя делал.

Игорёк пожал плечами.

– Слушай, – сказал Митяй. – Я не знаю, когда тебе отдам. Возьми любую картину, а хочешь, всё забирай.

Митяй сграбастал три картонки и протянул Игорьку.

– Да не надо, Митяй, – Игорёк сделал шаг назад. – Тебе самому пригодится. Продашь ещё.

Митяй горестно вздохнул.

– Что ж с тобой поделать-то. Что бы для тебя сделать-то? О! А давай-ка я тебе, Игорёк, гитару раскрашу. Я видел, как делали такие эксклюзивные гитары для знаменитостей. Они вешали свои гитары на стены и не играли на них. А ты, представляешь, будешь на ней играть, а народ будет смотреть.

Игорёк стушевался.

– Да ну, Митяй, да зачем?

– Давай, давай. Краска сохнет моментально, зато сделаю тебе от всей души. Не понравится, переделаем. Попробуем? А?

Игорёк сдался. Ну, хочет человек отблагодарить чем-то за помощь, так не стоит отказывать и в этом. Он снял с плеча чехол, расстегнул молнию и протянул художнику свою видавшую виды гитару.

Уже стемнело, но на улице от предновогодней иллюминации было ярко. Сыпал редкий мелкий снег, переливался, отражая в крупицах оконные гирлянды, падал на мостовую и пропадал, чтобы снова появиться сверху. Мимо ходили люди. Кое-кто останавливался на секунду, смотрел с интересом, потом что-то как будто вспоминал, удалялся в спешке.

А художник ваял. Художник писал. Пусть не кистью, пусть не карандашами. Баллончики с краской да подручный материал: различные крышечки, разнообразные трафареты, скомканные бумажки, пластиковые и металлические скребки…

Лёгкий пшик, и на картине рождается новая деталь, которая дополняет множество. Пшик: вот луна. Пшик: луну заслоняют деревья. Пшик: под луной старинный замок.

Вокруг луны мрачные тучи; из них бьёт молния, которая освещает всё вокруг: шумящий лес, извивающуюся речку, рыбаков, которые не успели вовремя уйти домой и которые собирают снасти. В снастях трепыхается рыба. Рыбаки, как всё соберут, нагруженные уловом, пойдут домой по дороге, что ведёт через поля, туда, где виднеются перед лесом дома со светящимися окошками; а из труб едкими клубами идёт дым, навечно застывший в мгновение сверкнувшей молнии.

Игорёк стоял и наблюдал за волшебством, выходящим из-под рук Митяя. И становилось на душе так легко и умиротворённо, что хотелось петь и играть на этой гитаре не абы что, а настоящую музыку и настоящие песни.

– Ну, всё, – Митяй сделал последний штрих.

Он поджёг газовую горелку и слегка прогрел краску. Картина была великолепна.

Она светилась во всех смыслах.

– Можно убирать сразу в чехол, – сказал Митяй, протягивая гитару Игорьку. – Краска уже высохла.

Игорёк молчал. Он не знал, что сказать. Он даже и не мечтал о том, чтобы гитара выглядела именно так. Он только и проронил одно лишь «вау».

А вечером он достал инструмент из чехла и поставил так, чтобы гитара просохла ещё лучше. Перед сном долго ещё Игорёк смотрел на гитару и при свете ночника любовался игрой её красок.

* * *

На следующий день Игорёк совсем не собирался идти играть. Хотел перед Новым годом побыть дома, может, сбегать в магазин, приготовить что-нибудь к празднику, чтобы в очередной раз в одиночестве встретить его. Но вспомнил, что отдал Митяю всё, кроме сотни, и решил всё-таки идти.

Предновогодняя суета заметна была как нельзя ярче. Люди, которые до последнего откладывали приготовления и покупки, бегали по магазинам, собирали, паковали, покупали. Шутка ли, в последний день перед праздником успеть сделать как можно больше, чтобы старые дела не оставлять на следующий год. Но как бы то ни было, даже если и останутся, всё же хотелось бы встретить Новый год достойно.

Что же касалось Игорька, то ему было как-то всё равно. День следующий похож на день предыдущий, и только погода диктовала, какие детали должны меняться в однообразном графике календаря.

Сегодня погода была прекрасна. Светило солнце, на улице было совсем не холодно. Игорёк прошёл мимо Митяя. Тот стоял на своём привычном месте и возле мольберта с картинами переминался с ноги на ногу.

– Привет, Митяй!

– Привет, Игорёк!

– Только пришёл?

– Да, около часа назад.

– Как дочь?

– Спасибо тебе, Игорёк. Лекарства купил, и дочке стало гораздо лучше. Передавала тебе большой привет.

– Спасибо! Слава Богу, Митяй! Слава Богу!

И Игорёк пошёл дальше, туда, где обычно стоял он сам. Поставил дорожную сумку, раскрыл пошире, достал из чехла гитару. На солнце она заиграла красками так, что перед Игорьком на асфальте запрыгали разноцветные зайчики. Гитарист ещё не начал играть, а любопытствующий народ начал останавливаться ненадолго и интересоваться картиной, изображённой на самой гитаре.

И вот, Игорёк привычно тронул струны и почувствовал, что звук гитары несколько преобразился. В нём появилось нечто, что трудно было объяснить. И это не было плохо. Напротив, Игорьку такой звук понравился. Он подумал, что забыл настроить гитару, но понял, что музыкальный строй на месте и совсем не режет слух. А это значило, что нужно начинать играть. И он заиграл, начав перебирать пальцами струны. И гитара запела.

Запела о любви и верности, о добре и заботе, о вечном и быстротечном, о доме и уюте, о семье, о детях с родителями. Гитара пела о предстоящем празднике, о Новом годе, о мандаринах, о салатах, что должны быть уже в холодильниках.

Несколько человек застыли, вслушиваясь в музыку. Они смотрели на гитару и, погружаясь взглядом в картину на ней, забывали, что куда-то спешили. Каждый вспоминал что-то своё, родное, давно забытое. У каждого возникали свои мысли, которые навевали ностальгию. Один человек тряхнул головой, вспомнил, что куда-то спешил, но мечтательная улыбка, не сошедшая ещё с лица, показывала, что он вспоминал в этот момент о чём-то очень и очень приятном. Он подошёл к раскрытой сумке и бросил сразу пятисотенную купюру.

Затем к сумке подходили люди, кидали, кто во что горазд. А Игорёк играл. Играл от всей души. Играл с закрытыми глазами. Наконец он сделал последние аккорды и опустил руку. Никогда гитарист ещё не видел, чтобы вокруг него столько собралось людей. Они слушали и смотрели на гитару.

И Игорёк понял, что дело не в его игре, и не в гитаре, а дело в картине, что была вчера написана художником Митяем. Это она что-то преображала. Может быть, она изменила его самого, может быть, она изменяла людей, которые проходили мимо, изменяла сам воздух вокруг. Хотелось петь, хотелось любить, хотелось просто жить.

Игорёк решил поделиться своими мыслями с Митяем. Он закрыл дорожную сумку, с удивлением отметив, что она изрядно наполнена крупными купюрами. Народ, как игра закончилась, как-то растворился, будто бы его и не было. А Игорёк с радостным сердцем пошёл к художнику.

– Привет, Митяй! Ну, что, всё стоишь? Как день?

– Да как сказать, – ответил Митяй. – Не очень.

Игорёк смутился. Он хотел спросить: «А чё так?» – да понял, что вчера этот разговор начинался так же. И Игорёк спросил другое:

– А хочешь, я тебе его поправлю? Можно с тобой рядышком встану, а ты свою сумку раскрой. Раскрой, раскрой. Да, вот так. Да пошире.

Митяй пожал плечами.

– Да, пожалуйста, Игорёк. Хоть послушаю.

И Игорёк заиграл так, что художник даже сам проникся волшебными звуками. Тут же стал собираться народ, и кто-то заметил, что и картины художника, и картина на гитаре суть одной руки мастера, что нужно обязательно купить что-то, а то и заказать. Тут же у художника разобрали все работы, кто-то запросил что-то на заказ. А один человек даже спросил, может ли художник расписать его дипломат с двух сторон, на что услышал положительный ответ.

И художник ваял. Пока Игорёк перебирал струны и извлекал из гитары музыку, художник ваял от души, ваял от чистого сердца. Картины выхватывали чуть ли не из-под газовой горелки. Кто-то спрашивал про космос, кто-то запрашивал про природу, кто-то про море. И всё, что выходило из-под колпачка баллончика с краской, всё уходило счастливым покупателям. А кто-то бросал в сумку купюры только за то, что послушал инструментальную игру и провалился в сады своей памяти.

К обеду уже рисовать было не на чем.

– Слушай, Игорёк, – сказал Митяй. – Это чудо какое-то. Никогда такого аншлага не было. Я думаю, это ты как-то повлиял.

– Не знаю, – ответил Игорёк. – Думаю повлияла твоя картина на моей гитаре.

– Да нет, не может быть.

– Да нет, а да. И очень даже может. Когда я там играл, было то же самое.

Художник озабоченно почесал в бороде.

– Чудеса да и только.

А потом спросил:

– Игорёк, а ты где сегодня встречаешь Новый год?

– Да, как всегда, – ответил Игорёк. – Один дома.

– Слушай, а приходи-ка к нам? Мои будут ужасно рады. Посидим, поговорим, встретим Новый год все вместе.

– Ладно, приду. Одному и впрямь встречать новый год грустно.