Новогодний Абсурд. Сборник рассказов

Шлейф аромата изысканного парфюма и дорогого коньяка пронёсся рядом:

– Дорогая, горошек-то купить забыли?

– Дорогой, мама говорила, что дешёвым горошком можно салат испортить!

– Маму надо слушаться. Возьми дорогой.

– Да, дорогой!

«Кто кому дорогой?» – уныло подумал Он и, вздохнув, проводил ароматную пару равнодушным взглядом…

А в это время Ей казалось, что она – высокая корабельная сосна. Ветер играл в Её кроне, она росла всё выше и выше – к солнцу. Но вот пришло Её время, и Она преобразилась в мачту быстроходного судна, что бороздило моря и океаны – к неведомым землям… Или писал на ней поэму великий поэт. Выдёргивая клок волос, марал, перечёркивал испещрённый буквами лист… Но дальнейшее оказалось полным абсурдом! Переработка за переработкой, и Она, когда-то великолепная сосна, стала пищевой целлюлозой! Какая нелепая трансформация, и Её душа – в чём-то запашистом глупого розового цвета… Она одиноко смотрела на мишуру и суету вокруг. Вдруг почувствовала шлейф аромата изысканного парфюма и дорогого коньяка:

– Дорогая, колбаски в салатик возьмём?

– Дорогой, фу! Это моветон. Мама говорила, что говядину отварную кладут или язык, хоть он и дорогой!

– Маму надо слушаться. Возьми дорогой.

– Да, дорогой!

«Кто кому дорогой?» – уныло подумала Она и, вздохнув, проводила ароматную пару равнодушным взглядом…

А в это время Пётр Иваныч, одинокий мужчина средних лет, устало зашёл в свою квартиру. Он собирался встретить очередной Новый год, как обычно, у телевизора. Когда-то мамочка говорила Петечке, что без салата оливье не бывает достойного Нового года. «С кем встретишь оливье, с тем его и проведёшь!» – как-то так… Но Иваныч уже который год жевал его один-одинёшенек. Ах, как захотелось ему в этом году ослушаться мамочку и не рубить для себя родимого этот традиционный скучный салат! Какое-то время Петечка Иванович боролся с традициями, но суровый голос покойной матушки всё строже звучал в его среднем ухе: «Иди, бестолковый! Сегодня или никогда! В оливье твоё счастье!» И мужчина помчался в ближайший супермаркет.

При входе его обдало шлейфом аромата изысканного парфюма и дорогого коньяка, отчего Иваныч поморщился. У него денег хватало только на самые скромные продукты. Народу в магазине оставалось совсем немного. Усталая предпраздничная мишура отдыхала от людской суеты…

Овощами-то Пётр Иваныч запасся по осени, докупить оставалось баночку горошка, колбаску подешевле да бутылочку беленькой…

Вдруг мужчине показалось, что кто-то пристально смотрит на него! Резко повернувшись, он упёрся взглядом в банку зелёного горошка марки «Моя цена». Он одиноко стоял на полке отдельно от своих унылых товарищей. Соседний «Бондюэль» был полностью раскуплен. Встретившись взглядом с Зелёным Горошком, Иваныч нутром ощутил его одиночество! «Ну, что, дружок, пошли, что ли, ко мне?» – улыбнулся мужчина и протянул руку к банке. Зелёный Горошек не заставил себя долго уговаривать.

Но это были ещё не все чудеса, уготованные Петру Ивановичу в этот предновогодний вечер. На соседней витрине лежал небольшой кусочек заветренной колбаски, во взоре которой мужчина уловил шум волн и ветер дальних странствий. Они с Горошком прихватили и её! Повинуясь внезапному порыву, Пётр Иваныч вместо беленькой купил бутылку недорогого шампанского.

Домой мужчина спешил в приподнятом новогоднем настроении, иногда по-молодецки совершая неожиданный козлиный прискок. Предчувствие чуда посетило его!

Дома Зелёный Горошек признался Иванычу, что он не простой горох; его далёкая прабабка была той самой горошиной, на которую укладывали принцессу, чтобы определить её королевское происхождение. А Заветренная Колбаска скромно сообщила, что в её составе сосна, выросшая из семечка Мирового древа. Потом Зелёный Горошек сделал предложение Колбаске и попросил Иваныча стать свидетелем на их свадьбе. Работа закипела!

Дело подходило к полуночи. Вдруг Пётр Иваныч услышал тихий шорох. Неужели, мыши?! Он готов был защищать создаваемую им горохово-колбасную семью. Шорох повторился, он исходил от входной двери. Иваныч осторожно приоткрыл её…

На пороге стояла женщина средних лет, чем-то похожая на строгую мамочку, какой её помнил Петечка Иванович в её лучшие годы.

– Я ваша новая соседка, – сообщила незнакомка. – Вы не поможете мне открыть шампанское?

– К-конечно! – взволнованно икнул Иваныч.

И вдруг, осмелев, проговорил скороговоркой:

– Не согласитесь ли вы быть свидетельницей на одной не совсем обычной свадьбе?

– К-конечно! – эхом откликнулась соседка.

А дальше мы просто прикроем дверь за милой соседкой, ведь всем известно, что в Новогоднюю ночь есть место как абсурду, так и чуду…

Литературное сообщество «Леди, Заяц & К»

Саша Веселов, Григорий Родственников ШЕРЛОК МАУС. Дело о пропавшей ёлке

Иллюстрация Вадима Кузнецова

В один снежно-серебристый декабрьский вечер, когда воздух звенел от предпраздничного напряжения, как оконные стёкла от топота слона в посудной лавке, в мою норку ворвалась паника. Не та, что ломает мебель и крушит сервизы, а та, что витает в воздухе, заставляя пылинки танцевать тревожное па-де-де. Вслед за паникой впорхнула в комнату моя гостья – изящная Снежинка…

Красивая, с ажурными лучиками, но с таким на редкость отвратительным голосом, что её визг ударил меня по ушам, как взбесившийся децибел.

Я поморщился и слегка прикрыл уши лапами.

К противному голосу гостьи бесплатным бонусом прилагалась иностранная речь. Другой бы на моём месте ничего не понял, но я достаточно образован, чтобы отличить французский язык от сербохорватского.

Я вообще много чего знаю. Начитан. Раньше жил в Центральной библиотеке. А чем заниматься в библиотеке? Ну не книжки же грызть?

Впрочем, я отвлёкся. Терпеть не могу беспорядка и шума в своей норке.

А потому я строго сказал снежинке:

– Гражданка! Прекратите кричать! И извольте изъясняться на языке страны, в которой находитесь.

Та мелко затряслась от неудовольствия. С веточек посыпалась ледяная пыль. Прямо на портрет Коперника.

– Катастроф! – прошелестела она. – Большой, толстый катастроф, как говорят русские.

– Русские так не говорят. Но неважно. Успокойтесь и расскажите по порядку. Что вас привело ко мне? И почему вы говорите на французском?

– Они украли её! La principale! Саму ёлку! Украли ту самую, пушистую, из центра парка! Ту, что лично мэр на прошлой неделе утвердил ударом каблука об лёд! Без неё Новый год рассыплется, как сухой снежок! Я родилась под Парижем! Пришла, потому что все знают: мудрый мышь способен разыскать даже чёрный кошка в тёмный комнат!

От волнения у неё сильно прорезался акцент.

– Э-хе-хе, – вздохнул я. – Придётся снова становиться Шерлоком Маусом. – Я достал с полки шапочку, кашемировый шарф, а в рот сунул короткую трубку.

Новое дело пахло не просто криминалом, а криминалом с ароматом хвои и государственной важности.

Как говорил гениальный Холмс? Есть дела, которые можно раскрыть не выходя из кабинета. А иные требуют осмотра места происшествия.

Я напялил шубку. Всё-таки не месяц май, и велел снежинке:

– Показывайте дорогу, мадемуазель.

* * *

На месте преступления царила идеальная, если можно так сказать, неразбериха. Вокруг пустого постамента метались растерянные снегири, а местный дворник-пессимист философствовал: «А я говорил, привязать надо было. В наше время даже ёлки на месте не стоят. Наверняка сбежала праздновать Новый год».

От дворника разило алкоголем и философией.

А ещё были следы. И они явно не от саней Деда Мороза. Две аккуратные, едва заметные колеи. Я приложил к ним лапку:

– Скейтборд. Старый, с разболтанными колёсами. И этот запах… – я понюхал воздух. – Пахнет меланхолией, гречневой кашей «на один раз» и… старым просроченным клеем…

– Клеем? – удивилась Снежинка.

– Ментальным клеем, мадемуазель. Этим пахнут незаурядные умы, склеивающие реальность по своему усмотрению.

Мой мозг, отточенный поеданием яичницы, выдал результат. В нашем микрорайоне был лишь один персонаж, подходящий под этот фантомный профиль: ёжик-авангардист по имени Арчибальд. Он жил в старом бомбоубежище и считал, что всё классическое – «тюрьма для восприятия».

Мы со Снежинкой двинулись в путь. Бомбоубежище благоухало сыростью, застарелой плесенью и дерзкими манифестами, наклеенными на стены. «Подвиньтесь – я иду!», «Искусство – не суп с повидлом», «Дуркование – наше всё!» Перечислять можно долго, но тогда вы решите, что я продвигаю идеи футуризма, а я сторонник чистого искусства. Помимо плакатной графики здесь было немало колючих инсталляций из стальной проволоки, отражающих, по мнению Арчибальда, его гениальные прозрения, устремлённые в будущее, здесь же стояли и раскрытые коробки с канцелярскими скрепками, ещё не превратившимися в мысли художника, но готовыми к тому.

Сам Арчибальд встретил нас приветствием:

– Кого это там принесло?

В руках у ежа была скрепка, которую он предварительно распрямлял, прежде чем превратить в очередной шедевр.

– А! Это ты, Мышь, заходи, а кто это с тобой?

– Здравствуй, Ёжик, это – Снежинка. Она – снежинка!

– Вижу, что не Фонарь. Вы по делу? Или вам делать нечего?

– Мы по делу о пропавшей Ёлке, которая с утра каталась на твоём скейте, кстати, не знаешь, куда и зачем?

Авангардист не до конца ещё вытеснил классическое искусство из моего знакомого ёжика, поэтому он начал издалека и витиевато:

– Случаются такие пустые, холодные ночи, когда художник не может спать, мысли о вечном тревожат его, желание поведать миру о них распирает грудь, и только отсутствие подходящего материала мешает идеальному воплощению. Так вот. Мне не спалось. Мятущийся жар души выгнал меня на улицу и направил в центр города, там мы встретились с ней, она сияла серебряным инеем, она была нежна и доверчива, как наша вселенная в первый день творения. Едва увидев её, я понял: никто лучше не способен передать мои чувства миру. Мы были созданы друг для друга. Я метнулся за скейтом. Вернулся на площадь. Бережно уложил на него моё сокровище и отправился домой, упоённый мечтами о творчестве.

Рассказ ёжика показалось мне длинноват, поэтому я спросил:

– Где ёлка, Ёжик?

– Не знаю, Мышь, не знаю. Когда я побежал за ключами от парадного, с чёрного входа с такой ёлкой не пролезешь, случилась катастрофа, я вернулся и нашёл возле крыльца пустой скейтборд. Не знаю, чья это шутка и, шутка ли, это вообще, но рана нанесена моему сердцу глубокая.

– А рана, нанесённая сердцу нашего города, ещё глубже, – заспорила Снежинка.

Я же этой дискуссии не поддержал и пригласил всех продолжить следствие.