Мы живы

– Это Андрей, – сказала Ольга. – Про которого я тебе писала.

– А-а, – протяжно произнесла мать, и стало ясно: она знает больше из тех писем, чем может сказать. – Проходите. Чайник сейчас. Андрей, вы… – она хотела спросить «голодны?», но спросила: – Вы из армии? – и сама себе улыбнулась – «конечно».

Андрей сел на табурет. Здесь пахло луком и мылом. На столе лежал нож для хлеба – старый, с щербинками на лезвии, как зубы старика. Он вдруг остро почувствовал, как соскучился по таким вещам: по ножу, которому всё равно, где ты служишь.

– Мам, – сказала Ольга, разливая чай, – мы потом в кино. Я верну Андрея – Верни, – кивнула мать. – И шарф надень. У тебя горло – как у певицы, а ты то чай, то сигареты. – Она повернулась к Андрею: – Вы её ругайте. Она у меня независимая, но слушает, если правильно сказать.

– Это у вас талант, – сказал Андрей. – Правильно говорить.

– Это у вас должно быть, – отрезала мать, но улыбнулась. – В армии по-другому нельзя.

Они пили чай, ели печенье – на блюдце, в крошках, с легким запахом корицы. Мать расспрашивала сдержанно – не «где и что», а «холодно ли в казарме» и «дают ли отпуск». На её «люди у вас хорошие?» Андрей ответил:

– Есть хорошие. Есть разные. Но… – он пожал плечами. – Мы делаем вид, что мы – «мы». Иногда получается.

– «Мы» – это сложно, – сказала мать. – Но без него – совсем плохо.

Они ушли через двадцать минут. На лестнице Ольга остановилась, дотронулась до его рукава и сказала:

– Спасибо, что ты с ней говорил. Она из тех, кто переживает молча.

– Я знаю таких, – кивнул он. – У нас тоже есть. Они молчат, а потом вытаскивают тебя из грязи. И ничего не спрашивают.

Они купили билеты на «Сибирского цирюльника». Пафосный фильм, с музыкой, с долгими речами и волосами, уложенными как надо. Андрей смотрел и думал, что это всё красиво, но далеко. Его не раздражало – просто он понимал, что ему нравится другой кинотеатр: казарма, плац, аэродром. И там гораздо меньше музыки.

– Понравилось? – спросила Ольга на выходе.

– Музыка – да, – честно ответил он. – И платье. Это красиво. Но у нас, если честно, сейчас другой жанр.

– Я знаю, – сказала она. – Но иногда нужно вот это – чтобы видеть, за что держаться. За платье, за музыку, за чашку, которую не бьют.

– За тебя, – сказал он. Слишком просто? Может быть. Но прямо.

Они пошли по улице, где фонари выстраивались как постовые. Снег перестал. Асфальт блестел чёрным зеркалом. Андрей поймал в этом зеркале своё отражение – фуражка, ремни, плечи. Он не любил разглядывать себя, но на секунду увидел там человека, который ему понравился – не красавца, не героя, просто – собранного. Это было необычно.

– Слушай, – сказала Ольга вдруг, чуть неуклюже и оттого честно. – Ты меня не береги словами. Я не хрустальная, как я уже писала. Если будет… ну… – она искала слово. – Плохо. Пиши. И если будет хорошо – тоже пиши. Я хочу знать тебя, а не твою редактуру.

– Редактура – у нас Елисеев, – улыбнулся он. – В тактике. Он и так меня редактирует.

– Тогда мне оставь оригинал.

– Оригинал – страшнее.

– Зато живой.

Они дошли до остановки. Часы на площади показывали 19:10. Ему нужно было быть у ворот в двадцать ноль-ноль. Оставалось немного. Они стояли в толпе: женщины с сумками, мальчишка с коньками, мужик с хмелём в глазах. Всё это – город, который живёт, как умеет. Ольга смотрела на него не «напоследок», а «вместо слов». Он тоже смотрел.

– Можно я тебя обниму? – спросила она.

– Нужно, – ответил он.

Она обняла его крепко, без кокетства. Он вдохнул её запах – не духи, нет, – запах улицы и шерсти шарфа. Этот запах был убежищем. Он понял, что запомнит его, как запомнил запах аэродромной травы. Убежища бывают разными.

Автобус пришёл вовремя. Они уселись. Ольга держалась за поручень, он – за ремень. Внутри было тепло, и от этого хотелось спать. Снаружи Рязань возвращала себе улицы, меняя смены и гасив ненужные окна. За стеклом всё казалось мягче.

– Андрей, – сказала Ольга, когда автобус уже сворачивал к их остановке. – Я иногда думаю, что любовь – это не про «вечно» и «сильнее смерти». Это про «сегодня». Про то, чтобы подать чай, когда надо. И встретить у ворот – когда надо.

– А «завтра»? – спросил он.

– Завтра – это то же самое. Просто другое «сегодня».

Он кивнул. Ему нравилось, что у неё есть ответы, которые не требуют доказательств.

На КПП было оживлённо: увольняющиеся возвращали себя обратно в казарменную географию. Дневальный записывал фамилии, изредка поднимая глаза и говоря своим песклявым «давай быстрее». У ворот стояли двое взводных, отлавливали «перебравших». Одного уже вели под локти – он упирался, бормотал «я трезвее вас всех», и над ним смеялись – не зло, но холодно. Андрей на секунду усомнился: стоит ли вести Ольгу до самого КПП. Но оставлять её на расстоянии – было бы глупо. Он пошёл до конца.

– Я тебя доведу до «дальше нельзя», – сказала она.

– «Дальше нельзя» – это и есть наша жизнь, – ответил он.

Они остановились у линии, которую переходить нельзя. Она была нарисована краской, но держала как бетон. Ольга посмотрела на эту линию и сказала:

– Ладно. Тогда здесь.

– Здесь, – согласился он.

Они постояли ещё минуту молча. Потом она сказала:

– Иди. И не опаздывай. Время – форма.

– Ты слушаешь Ветрова?

– Я слушаю тебя.

Он кивнул. Сделал шаг назад, вытянулся, как на плацу, и по привычке коротко вскинул руку – не «по уставу», а для себя, как знак. Она улыбнулась – поняла. Он повернулся и пошёл. Не хотелось смотреть назад – не потому, что жалко, а потому, что лучше помнить её лицо таким, каким видел его сейчас, в этой минуте, под желтым светом фонаря.

В казарме пахло мокрыми шинелями, новой резиной и железом кроватей. Игорь уже был на месте, раскинув руки, как Христос на смешной репродукции в курилке.

– А-а, жених пришёл! – протянул он. – Как звали, сколько лет, где родители, приданое есть?

– Тебя – как звали, сколько дали, и где будешь спать, – отозвался Андрей, но не зло.

– Я – благородный человек, – сообщил Игорь. – Я сплю везде.

– В сортире – будешь спать, – пообещал Баширов. – За язык.

– Я вообще молчал, – обиделся Игорь, и все дружно хохотнули.

Марат сидел на койке, чистил сапоги. Он поднял глаза и кивнул Андрею. В этом кивке было «ну?», «как?», «жив?» – и ещё десяток неназванных вопросов. Андрей коротко кивнул в ответ. «Жив». Этого хватало.

Ветров прошёл между рядами. Он всегда появлялся так, как будто его и не было, и он не приходил – а просто «есть». Он остановился у Андрея.

– Вернулся вовремя, – сказал он.

– Да.

– Лицо – не пьяное, – продолжил Ветров, как будто речь шла о технике. – Глаза – не стекло. Значит, голова – где надо.

– Есть, – сказал Андрей.

– Помни, – добавил Ветров сухо, – увольнение – это тренировка возвращения. Наша служба – не только «вперёд». Это ещё и «назад». Кто умеет только «вперёд», тот в конце концов упирается лбом в стену. А кто умеет «назад» – тот живёт.

– Понял, товарищ старший лейтенант.

– Не «понял». – Ветров усмехнулся глазами. – Живи.

Отбой пришёл вовремя – как патруль. Свет погас. За окнами город ещё дышал, но уже тише. Андрей лежал на спине и чувствовал – в груди у него две тишины: одна – городская, чайная, с малиновым привкусом, другая – казарменная, железная, ровная, как плац. Эти две тишины не спорили, они жили по соседству, как две семьи на площадке: каждая со своим запахом и графиком.

Он достал блокнот и написал коротко, без литературных кульбитов – как просила Ольга:

«Сегодня было увольнение. Мы пили чай в библиотеке, нарушив устав, но правильно. Я снова понял, что люблю простые вещи: стол, варенье, лампу, чьи-то ладони. И понял, что мне страшно потерять способность возвращаться. Я жив. А.»

Письмо родителям – ещё короче:

«Мама, папа. Был в городе. Всё по правилам. Ольга передаёт привет. Не волнуйтесь. Я аккуратнее, чем раньше. Жив. Андрей.»

Он отложил блокнот, потянулся, как перед строевой, и закрыл глаза. За стенкой кто-то храпел так, будто вёл трактор по целику. Игорь во сне бурчал: «Ну, куда ты без кольца…» – Марат тихо молился, глотая слова – не для Бога, для себя. Андрей вслушался, улыбнулся и провалился.

Ему снилось, что он идёт по краю плаца, и навстречу ему – город. Город держит в руках чайник. Плац – строевую книжку. Они обменялись. И никто не обиделся.

Утром будет снова: «Подъём!», «На зарядку!», «Равняйсь!» И на секунду – когда он будет завязывать шнурки – он увидит в узле тень Ольгиных пальцев. Это не мешает службе. Это и есть смысл. Потому что у каждого «вперёд» должен быть свой «назад», а у каждой «армии» – свой «город». И пока между ними ходит курсант с ладонями, пахнущими вареньем и пастой для сапог, – всё правильно.

Глава 5. Последний звонок училища

Весна в училище всегда приходит позже, чем в городе. За забором уже пахнет влажной землёй, на троллейбусных остановках девчонки меняют шапки на косынки, у газетных киосков спорят о футболе, а у нас – всё ещё март в голосах, март в сапогах, март в расписании: строевая, стрельбы, зачёты, снова строевая. Но однажды утром Андрей вышел на плац и понял: всё изменилась. Асфальт оттаял не только сверху – оттаяли звуки. Команда «равняйсь» стала мягче, как будто сама природа перестала скрипеть зубами.

– Пахнет дембелем, – сказал Игорь, втянув носом воздух. – Нашим, офицерским. Уже слышу звёздочки как погремушки.

– Тшш, – Марат улыбнулся краем рта. – Звёзды не любят шума.

– Они любят блеск, – не сдавался Игорь. – Я им устрою.

Андрей промолчал. «Дембель» – слово не про них. Не гражданка, не возвращение к прошлому – а шаг в другой строй, где уже никто не погладит по голове за «старался». Станешь лейтенантом – считай, будет другой кислород.

Старшина Баширов, казалось, чувствовал ту же перемену воздуха. Он перестал ворчать по мелочам и стал придираться только к действительно важному: к ремням, к времени, к словам.

– Запомните, утята, – говорил он своим скрипучим голосом, проходя вдоль строя перед утренним бегом, – офицеру прощают ошибки только один раз. Второй – уже не прощаешь себе. А третий – это когда на плацу фамилии читают не по списку, а по камню. – Он кашлянул. – Так что шевелите мозгами.

Слово «офицер» звучало теперь как колокол. Не громко, но далеко.

Экзамены пришли, как всегда, по-военному: не спрашивая «готов?». Топография – и у тебя пальцы в меле, а глаза в линиях рельефа. Тактика – и Елисеев смотрит поверх очков: «Командир отделения, ваша задача – чтобы никто не был героем». ОФП – и песок в зубах, кросс горлом, руки, превратившиеся в факты. Огонь – и всё просто: цель – мишень – дыхание – щелчок – отдача. Глупости и метафоры на стрельбище не живут.

– Зорин, – Елисеев поднял голову от ведомости, – «в двойке» на зачётке у вас мало чернил. Это хорошо. Чернила у вас будут на плечах. Там и попишете.

– Постараюсь, товарищ подполковник, – ответил Андрей.

– Не старайтесь. – Елисеев, как и Ветров, любил одно и то же слово. – Делайте.

Вечером в кубрике пахло книжным клеем – Марат чинил Елисееву старый атлас, тот доверил ему: «у тебя руки – не как у плотника, а как у часовщика». Игорь, свесившись с верхней койки, ругался на новую начищенную пряжку: «скотина, скользит». Баширов проползал глазами по спискам: кто дежурит, кто в патруль, кто сдаёт оружие на профилактику. Андрей сидел у окна, где на подоконнике с прошлого года стояла мятая алюминиевая кружка, и переписывал в блокнот – аккуратно, печатными, как чертёж – «график подготовки к выпускному: шевроны – подшить; шинель – отутюжить; сапоги – пастой; форма №1 – контроль».

Внутри него была не радость – ясность. Как перед прыжком: лишние мысли сгорают, остаётся «сделай».

Выдача погон из «квартирки» – отдельный ритуал. Никто не говорит «свято», никто не крестится – но руки у всех чище, голоса – ниже. На столе – аккуратные коробочки, обтянутые серой бумагой. Миронов стоит сбоку, не смотрит в глаза специально – чтобы не делать это происшествием для каждого. Ветров – напротив, смотрит пристально, как тигр на оленя: не чтобы съесть, а чтобы тот почувствовал, что стал частью другого леса.

– Курсант Зорин, – Баширов не кричит, произносит фамилию как пароль. – Сюда.

Андрей вышел. На секунду почувствовал, как всё, что он носил четыре года, сжимается в эту полоску ткани с маленькими звёздочками, которые даже ещё не звёздочки – дырочки под звёздочки.

– Примешь – не как украшение, – сказал Ветров тихо, – как документ. Он голосом не говорит. Он висит и молчит. Ты за него говоришь.

– Есть, – ответил Андрей.

Коробочка в руке была неожиданно тяжёлая. Он открыл – внутри лежали две полосы с гладкими ромбами старшей группы курса и двумя крошечными золотыми «милиметрами» будущих звёзд – свернуть «к занятию с начальником штаба» и на выпуск – настоящие лейтенантские.

Игорь получил свою коробочку и тут же, забывшись, хотел подбросить её одной рукой, как «фокусник». Ветров успел перехватить взглядом. Игорь осёкся.

– Можно я потом, в казарме, тихо? – пролепетал он.

– Можно, – сказал Ветров. – Тихо – можно всё.

Погоны будут пришивать вечером – сами, чтобы помнить, где какая дырка, где какой шов. Марат взялся за иглу как за устав: прямая строчка – это тоже честь. Игорь колол пальцы, ругался шёпотом: «чёртова кость и нитка». Андрей шил аккуратно, не торопясь. У него получалось – будто тренировался всю жизнь.

– А ты, Зорин, – Игорь глянул, – как бабка из детдома: ровно. Тётя Паша с утюгом.

– Я хочу, чтобы ровно, – ответил Андрей. – Ровно – это когда накосячил – сам увидел.

– А криво – это когда за тебя увидят, – прокомментировал Марат.

– А я – за криво, – сказал Игорь, – жизнь веселее.

– Веселье закончится в ночь на выпуск, – пообещал Баширов, проходя мимо. – Будете веселиться на плацу.

Репетиция выпуска лейтенантов – отдельная песня. Плац натёрт до блеска, белые линии свежие, как гипс на сломанной руке. Оркестр шпарит «Десятый наш десантный батальон» так, будто от этого зависит погода. Миронов бегает вдоль линии – да, именно «бегает», потому что шаг – это уже вчера, а завтра – марш.

– Плечо! – выкрикивает он. – Плечо держим, б… ть, не ушами!

– Есть! – гремит рота, слышно, что некоторые повторяют последнее слово – не специально, просто вылетает.

– Голова! Правее! – Миронов не злой, он точный. – Мы не корову ведём, мы ведём себя.

Ветров не вмешивается. Он смотрит там, где строя нет – в промежутки, где человек решает один. Кто сорвётся, кто спасёт – это не в марше видно.

Андрей идёт в первой шеренге. Не гордится – несёт. Слева Игорь, справа Марат. Марат чуть прикусил губу – значит, сосредоточен. Игорь смотрит прямо, и это – редкость, обычно он любит глазами гулять. Сейчас – не гуляет. Значит, всем известно: это – важнее шуток.

– Зорин! – догоняет голос Миронова. – Дыхание! В ногу – и дыхание в ногу. Понял?

– Понял, товарищ капитан!

– Не понял – делай.

Они идут, и мир съёживается до звука шагов. До запаха пыли с мелом. До белой полосы, которую надо не наступить. И это – счастье: когда мир прост.

В городе готовятся тоже. Ольга писала – коротко, по делу: «У меня тоже выпуск. Только школьники. Я им „Войну и мир“ втихаря подсовываю, но они бдят. Приду на площадь. Я буду с серым шарфом». Он улыбнулся, читая. Мать писала дольше – у неё всегда получалось эмоциональнее: «Сынок, мы приедем. Отец сказал, чтобы ты держал линию. Он у тебя инженером был, а всё равно вот. Я испекла пирог. Знаю, что в училище нельзя, но ты понемногу, аккуратно. Мы гордимся. И молимся сами как умеем».

– У тебя мать – золото, – сказал Марат, когда Андрей вслух прочитал последнюю фразу.

– А у тебя – серебро, – отмахнулся Игорь. – У всех матерей один металл. Они нас ковыряют, а мы – блестим.

– Ты – точно фольга, – заметил Баширов, проходя.

– Фольга – полезная, – не растерялся Игорь. – Запекает нас, чтобы не остыли.

Выпускной день пришёл холодным и ясным. Небо вымыли, как казарменный пол перед проверкой. На площади – сырые флаги, шум людей, фотографы с мыльницами, «Зениты» у отцов, платки у матерей. У ворот училища выстроился строй – лица ровные, глаза – разными. На знамени – блестит. Оркестр согрелся дыханием.

– Равняйсь! – Миронов не повышает голос: звук и так летит. – Смирно!

Вышел начальник училища – тот же, с усталым добрым лицом, как четыре года назад. Текст – другой, но смысл – тот же: «сегодня вы уходите туда, где нет двойных вариантов».

– Вы будете командовать теми, кто верит, что вы знаете, что делаете, – сказал он. – Если не знаете – молчите и слушайте тех, кто знает. Если боитесь – бойтесь себе, не им. А если полюбите – молчите вдвойне. Любовь на войне – дорогая вещь.

И всё – без высоких слов. Простой русский текст.

Потом – марш. Ноги сами знали. Андрей шёл и видел крайним зрением: у левого края – отец с мамой. Отец выше, чем он помнил, мама меньше, чем он думал. Между ними – Ольга. Серый шарф – здесь. Глаза – тоже здесь. Он не улыбнулся – нельзя. Но он узнал, что внутри у него есть место, которое улыбается, не трогая лица.

Потом – вручение. Коробочка становится настоящестью: офицерские погоны с маленькими горячими звёздами. Так мало металла – и так много последствий.

– Лейтенант Зорин, – произнёс начальник училища.

«Лейтенант». Слово легло тяжёлым камнем, который почему-то не давит, а даёт опору.

– Служу Российской Федерации, – сказал он – не громко, но так, чтобы внутри закрепилось.

Отец потом, когда можно было подойти, сжал руку так, будто она ещё могла сломаться – и не сломал. Мать прижимала к груди маленькую, смешную сумку, из которой выглядывал пирог. Ольга стояла прямо и улыбалась – не «героически», а «правильно». Ничего не говорит – и не надо.

– Держи линию, – сказал отец.

– Держу, – ответил Андрей.

– Поздравляю, – мать взяла его за локоть. – Ты стал похож на своего деда. Он бы гордился.

– Я – пока похож на себя, – сказал Андрей, – но стараюсь.

Ольга молчала, потом тихо:

– Здравствуй, лейтенант.

– Здравствуй, – ответил он. И понял: в этом «здравствуй» гораздо больше, чем хотелось бы успеть в один день.

Игорь подлетел, как ветер, и уже кинулся к матери Андрея:

– Тётя Тоня, вы меня не видели? Если что – это я – на кухне, – и подмигнул.

– Это Игорь, – объяснил Андрей. – Его лучше кормить сразу. Иначе он начнёт шутить.

– Да что вы, – мать засуетилась. – У меня есть печенье.

– Печенье – это отличный инструмент воспитания, – заявил Игорь и тут же отскочил: «ой, Миронов!»

Мировон действительно возник рядом как гром. Посмотрел на эту смешную сцену и не улыбнулся – как всегда, но глаза у него вдруг стали теплее.

– До двадцати один ноль-ноль – гуляйте, – сказал он. – После – все здесь. Ветрову – без опозданий.

– Есть! – хором.

В городе – шум, толпы, цветы, немного водки в глазах у некоторых. «Лейтенант» – слово, под которое готовы налить бесплатно. Андрей уклонялся, как мог. Ольга держалась рядом, не держа. Родители уходили рядом, иногда впереди: отец то и дело вытягивал спину, мать гладила пальцем край сумки – будто проверяла, на месте ли пирог.

– Поешьте, – сказала она в парке, где можно было присесть на лавку. – Тепло ещё.

Андрей отломил кусок. Вкус был такой, что захотелось на секунду закрыть глаза – не от удовольствия, от памяти. Пирог был из того мира, где нет команд, только просьбы.

– Спасибо, мам, – сказал он. – Я… потом… – но не нашёл слов.

– Не нужно, – сказала она. – Просто ешь.

Отец смотрел на него долго.

– Я мало умею говорить, – сказал он. – Но если б мог, сказал бы так: не делай из себя героя. Герой – это когда всем плохо. Старайся быть нормальным. Нормальные люди спасают мир чаще героев.

– Постараюсь, – кивнул Андрей.

– Не «постараюсь», – подал голос Ветров, возникший так, будто следил за ними из травы. – Сделаю.

– Сделаю, – повторил Андрей.

– Вот, – сказал Ветров. – А теперь слушай. – Он отвёл его на шаг в сторону. – Распределение завтра в девять. Не пугайся бумажки. Бумажка – это только про начало. Важно – куда ноги приведут.

– Угу.

– И ещё. – Ветров посмотрел в сторону Ольги и родителей. – Не ври им. Скажешь «всё хорошо» – потом будет больнее. Говори «как есть». Только коротко. Люди не выдерживают долгие правды.

– Понял.

– Ты опять «понял». – Ветров вздохнул. – Ладно. Поймёшь на местности.

Распределение в актовом зале пахло бумажной пылью и новым сукном. Сцена, кафедра, кресла, в которых все сидели уже тысячу раз, – теперь по-другому. Списки на столе у начальника штаба. Очередь фамилий. Каждая – как удар ключом по батарее.

– Лейтенант Кривенко – Псков.

– Есть! – Игорь вскинулся как пружина. – Псков – это рядом с небом!

– Лейтенант Галимов – Рязань, учебный центр.

– Есть, – Марат улыбнулся тихо. Он, кажется, этого хотел.

– Лейтенант Зорин… – пауза. Андрею показалось, что в зале стало тише. – …Тульская область, воздушно-десантная. Для дальнейшего прохождения службы с возможной командировкой.

Слово «возможной» щёлкнуло как предохранитель. Все понимали: «возможная» – значит «вероятная». Год 2000, календарь крутится так, как будто его тянут грязными пальцами.

После – короткие рукопожатия. Игорь – «ну, брат, Псков – это как полбатона счастья». Марат – «Рязань – значит, мы ещё увидимся». Андрей кивнул. У каждого внутри крутился свой мотор. У Андрея – ровный. Он не думал ни «ура», ни «чёрт». Он думал: «Сделать».

Ольге он сказал в тот же день. Они стояли у реки – серой, ещё ледяной по краям, уже живой в середине. Дым шёл от воды, как дыхание у лошади.

– Командировка? – переспросила она. Голос не дрогнул.

– «Возможная», – повторил он. – Но ты понимаешь.

– Понимаю. – Она улыбнулась не потому, что было весело. – Я читала календарь.

– Я… не хочу тебя обманывать.

– Я тоже тебя не хочу лгать. – Ольга повернулась и посмотрела ему прямо. – Мне страшно. Но я не буду это приклеивать к тебе. Это мой страх. Я буду держать его у себя. Ты – делай своё.

– Буду писать, – сказал он. – Коротко. Честно.

– Пиши запахи, – повторила она их давнюю формулу. – Я по ним тебя узнаю.

– Их там будет… разные.

– Я знаю. – Она кивнула. – В этом смысл.

Они стояли молча. Река шла, как рота, – ровно. Андрей вдыхал запах воды – сырой, сильный, железный. Этот запах он возьмёт с собой – как знак: «здесь был дом».

Закрепление погон в казарме прошло без «ура», но с внутренним «так». Стальные «звёздочки» сидели на плечах неожиданно спокойно. Не «сверкали», а «были». И от этого казарма стала уже не казармой – предбанником другого дома. Ребята сидели на койках, кто-то доставал бутылку, кто-то – письма, кто-то – молился.

– Выпьем по сто и забудем, что были детьми, – сказал Игорь, доставая маленькую флягу. – Серьёзно, по сто. Без цирка.

– По тридцать, – поправил Марат. – И с молитвой.

– Ладно, по сорок, – нашёл компромисс Игорь, – и с уважением.

Баширов не стал разгонять – посмотрел, как наливают ровно, по-честному, без «поверху». Он понимал: это – не пьянка, это – «отметить». У каждого в глазах было «мама», «папа», «Оля». И ещё – плац, аэродром, мороз, пот, «жесть» – всё, что с ними было эти годы.

– За то, чтобы вернуться, – сказал Андрей. Не громко.

– За то, чтобы вернуться, – повторила рота.

Глоток – и внутри стало горячо, как от чая. Не для смелости – для правды.

Ветров появился в дверях так же незаметно. Посмотрел на них, на флягу, на погоны. Ничего не сказал, только кивнул. Это «кивнул» означало: «вижу, понимаю, не мешаю».

– Завтра – на части, – сказал он уже вслух. – Потом – самостоятельная жизнь. Я не буду говорить «горжусь» – у меня нет на это полномочий. Скажу: «вижу, что живые». Пожалуйста – такими и оставайтесь. В остальном – сами.

– Так точно, – ответили несколько голосов.

– И последнее. – Он задержал взгляд на Андрее. – Помни про «назад». Мало кто умеет. Тебе – надо уметь.

– Есть, – сказал Андрей.

Ночь перед отъездом была неподвижной. Казарма спала кусками – кто-то сразу, кто-то – на последние десять минут перед «подъём». Андрей не спал. Он сидел на койке, писал:

«Мама, папа. Сегодня я получил погоны. Это не медаль, это молчаливый долг. Внутри спокойно. Буду служить. Если будет „командировка“ – не переживайте заранее. Переживать надо вовремя. Я напишу, когда будет „время“. Я жив. Ваш Андрей.»

«Оля. Я стал лейтенантом. Это слово меньше, чем то, что я чувствую – просто работа. Я посмотрю на мир твоими глазами, когда смогу. И буду писать запахи. Сегодня – пирог. Завтра – железная дорога. Послезавтра – плац нового места. И дальше – как получится. Я не буду героем. Я буду нормальным. Обнимаю. А.»