Мы живы

Потом, подумав, перечеркнул «глупым» и написал: «испуганным». Так было точнее.

Утром их грузили в «Пазик» как мешки с мукой, только эти мешки огрызались и матерились. Дверь захлопнулась, автобус вздохнул дизелем, и загудел, качнувшись на ухабах казарменного двора. Кто-то, не успевший добежать до туалета, попросил остановить – Игорь заорал: «Не ссы, потом на земле доссышь», – автобус взорвался хохотом, а Баширов беззлобно цыкнул: «В армии новый вид молитвы – „держись до аэродрома“».

Дорога лежала по серой просёлочной ленте, с обеих сторон торчали голые поля, разрезанные чёрными грядками сгоревшей стерни. Ещё дальше – лес, который молчал, как человек, знающий слишком много. Иногда попадались деревни – низкие дома, дым из труб, реже – люди, которые оборачивались вслед автобусу лениво, как коты. Дым пах по-разному: иногда углём, иногда яблоками. Воздух был прозрачным до звона, и это странным образом устраивало – будто анестезия.

– Ты, Зорин, – Игорь подался ближе, – если заклинит, ты мне кричи: «Игорь, мать твою, возьми за ногИ!» Я схвачу. Я крепкий.

– Хватай язык за зубы, – попросил Марат, понижая голос. – Пусть в автобусе хоть тишина поживёт.

– Тишина и так живёт, – не успокаивался Игорь. – Просто ей скучно.

Андрей держал на коленях подвесную систему. Он нащупал пальцами все привычные металлические «щёлк», проверил ленту, убрал торчащую нитку. «Смотри в мелочь, – сказал ночью Ветров, вернувшись из обхода, – мелочь всегда хочет стать большим». В этом что-то было.

Аэродром оказался плоской железной песочницей, где не было ни игрушек, ни детей: только «Ан-2» – облезлый, правильный, как старая корова, и тянущий соляркой насквозь. По краю полосы таращились деревянные домики, в одном из них, судя по вывеске, «Комната отдыха». Игорь ткнул Андрея локтем: «Отдыхать будем уже там, да?» – и кивнул на небо.

Капитан Савин вышел к ним как дрессировщик к цирковой клетке. В руках у него был огрызок карандаша и бумага на планшете, он делал пометки, кряхтел и смотрел так, будто каждому на лбу было написано количество мозговых извилин.

– Так, философы, – начал он, – учение – свет, а направление – вниз. Выполняем всё, что я говорил вчера. Смотрите на меня, а не на свою судьбу. Судьба после. Сейчас – дисциплина. Рот закрыл, глаза открыл. Пошли.

Они шли к самолёту по полосе, и каждый шаг, казалось, был громче, чем раньше. Андрей держался ближе к дверце, откуда уже пахнуло маслом и теплом. Внутри было тесно и шумно. Кто-то перекрестился, кто-то присвистнул. Ветров стоял у двери – как «контролёр на входе»: взглядом отбирал тех, кто ещё не готов, и разворачивал без объяснений.

– Документы, – коротко сказал он Андрею.

Андрей протянул – удостоверение, допуск, карта, всё в порядке. Ветров взглянул и сунул обратно.

– Не сгорят – и ты не сгоришь. – И, уже тише: – Не умничай там. Делай.

Он кивнул. Сердце било ровно, как счёт на строевой. Он уже не думал о том, что будет за дверью – он знал, что будет: воздух, щелчок, рывок, купол. В голове вместо молитвы – методичка.

Когда самолёт поднялся, шум стал единым, как если бы все звуки мира смешали и включили на максимуме. Внутри у каждого появился свой остров – маленький, на двоих: ты и страх. С других островов доносились привычные матерки и смех, но они звучали дальше, чем обычно. Казалось, что все стали одновременно ближе и дальше.

– Ну что, небожители, – Савин протискивался между ними, пощипывая стропы и карабины, – сейчас вам покажут, что такое вертикальная демократия. Пошёл? Пошёл. Не пошёл – тебе помогут. На вышибание не рассчитывать.

– Товарищ капитан, – Игорь перегнулся, – если я там, ну… захочу обратно?

– Значит, ты не туда свалился, – сказал Савин. – Обратно хотят либо святые, либо идиоты. Ты пока ни к тем, ни к другим не относишься.

Дверь открыли внезапно, как рояльный клапан. Воздух ударил внутрь так, что многие рефлекторно втянули головы в плечи. Миронов стоял у стенки, смотрел на них без улыбки – но глаза были мягче обычного.

– Первый – пошёл! – рявкнул Савин.

Тот, кто стоял первым, исчез с такой скоростью, будто его выдернуло невидимым крюком. Потом второй. Потом третий. Каждый шаг в дверной проём был как маленькая смерть – и маленькое рождение. Андрей считал: раз, два, три… На «десять» понял, что сейчас его очередь.

– Пошёл! – рука Савина лежала на его плече – тёплая и твердая, как поручень.

Тело послушно сделало ровно то, чему его учили: шаг, толчок, группировка. Мир провалился вниз, и на долю секунды всё исчезло – самолёт, люди, голос, даже он сам. Осталось только: свист, затем мгновенная, короткая, как удар, тишина – и рывок. Купол рывком вытянул плечи вверх, и Андрей понял, что живёт. Не в бумагах, не в уставе – прямо здесь, над миром, где трава – ковёр, дома – спичечные коробки, а аэродром – кусок картона.

Он посмотрел. Купол над ним стоял белой тарелкой – не провалился, не скрючился, не перекрутился. Стропы тянули ладони – крепко, сжимающе. Внизу, на разных глубинах, рассыпались чужие купола – как цветы на воде. Ветер нёс его спокойно, без обид. Он на секунду позволил себе улыбнуться – так, чтобы не расплескать.

– Зорин, – беззвучно сказал он себе, – не дури. Рули.

Он взял свободные концы, потянул правый – купол послушно повёл его боком. Потянул левый – вернул. Снизу стремительно приближалась земля – полосами, пятнами, знакомым серо-зелёным ковром. Он успел подумать, что мир из воздуха пахнет не небом, а землёй – влажной, тёплой, человеческой.

Приземление ударило так, как учили на макете – только без мягкости матов. Лодыжки скрутило, колено, кажется, коротко ругнулось. Он перекатился, зажал стропы, прижал купол, чтобы не волокло. Земля была мокрая, трава – пахучая. Никогда в жизни он не любил траву так сильно.

– Ну что, птенцы… – мимо протопал Савин, у которого на лице было выражение человека, который, чёрт возьми, отработал смену. – Живы? Тогда не стой как на свадьбе! Купол собирай, моряк!

– Я не моряк, – сказал Игорь, приземлившийся метрах в двадцати, но послушно начал собирать стропы. – Я ангел… приземлившийся.

– Ты ангел со стапелем, – кивнул Савин. – Будешь шутить – улетишь без ног.

– А у ангелов ног нет, – буркнул Игорь, но тише.

Марат подбежал, прихрамывая – вид у него был такой, будто он шёл в мечеть, а ударился плечом о косяк и извинился.

– Дыши, – сказал он Андрею. – Понравилось?

– Не знаю, – честно ответил Андрей. – Там не до понтов. Там… просто ты.

– Это и есть «понравилось», – решил Марат.

Они шли к сборной точке, таща в охапках ткань куполов. Кто-то ругался, что задолбал этот ветер, кто-то уже строил из красочного матерчатого моря импровизированный трон: «Вот, б…ь, из-за этого тряпья я теперь в армии». Рыжов подошёл к одному такому и сказал: «Сынок, в армии ты потому, что небеса усилили гравитацию. Слезай».

Построение на аэродроме было более тихим, чем любое плацевое. Усталость и облегчение сушили горло. Миронов ходил и смотрел каждому в лицо – не оценивая, а сверяя: «тот ли человек вышел из самолёта, который в него вошёл». Кто-то скрывал содрогания во рту, кто-то наоборот – распластал улыбку, как пасту по хлебу. Улыбка в таких случаях – не хвастовство, а воздух.

– Первый прыжок – как первый бой, – сказал Миронов. – Никто не знает, чего он боится, пока не столкнётся. Главное – вернулись. Всё остальное – сказки. Молодцы. Не зазвездитесь. Небо не любит гордыню. Земля – тем более.

Ветров подошёл к Андрею без улыбки. У него вообще улыбка случалась редко – и от этого была ценнее.

– Ну? – спросил он.

– Нормально, товарищ старший лейтенант, – ответил Андрей. – Купол ровно, рулёжка ровно. В конце чуть-чуть недотянул, но…

– А голова? – перебил Ветров. – Голова – ровно?

– Голова… – Андрей подождал, прислушиваясь к себе. – Голова не понтовалась. Делала.

– Это хорошо, – сказал Ветров. – Страх оставь при себе. Не выкидывай. Он как ОЗК: редко надеваешь, но когда надо – благодаришь. Ладно, ступай.

Они грузились обратно уже иначе, чем приехали: меньше слов, больше взглядов, незаметных «дай руку», «держи край», «подвинься». Игорь всё равно не смог молчать:

– Я приземлился так, что лицо с землёй познакомил по имени-отчеству. Меня, кажется, зовут Земля Петровна.

– Тебя зовут Баба-Яга, – решил Баширов. – Потому что летал на метле и упал в печь.

– У нас, – вмешался Савин, раздавая каждому по короткой бубнящей похвале, – все Бабки-Ёжки до первого прыжка. Потом – работяги. А вот кто подумает, что он уже «бог неба», тому я лично… – он замер, подбирая слова, и всё-таки нашёл: – …выпишу по мозгам.

– Чем? – спросил Игорь.

– Своим опытом, – коротко сказал Савин. – Он тяжёлый.

В автобусе пахло травой, потом, материей куполов и чужими шапками. Головы болтало – как после морской качки. Андрей прислонился к стеклу, увидел, как вдоль дороги мелькают репейники, и подумал: «Мы, наверное, вот такие же – цепляемся». Уснул на десять минут, провалился быстро, как камень в колодец, и вынырнул, когда автобус резко вздохнул.

В казарме их встретил знакомый запах мокрой формы и столовской котлеты издалека. Душ был раем, но недолгим. Потом – сушить купола, проверять подвесные, зачёты по теории: «перечислить неисправности купола» – «раз», «два», «три» – слова, которые ещё утром были просто пунктами, теперь держали вес.

Игорь, стянув на затылок полотенце, сел на койку и объявил:

– Всё. Можно жениться.

– Почему? – без удивления спросил Марат.

– Потому что я уже падал и вставал, – серьёзно сказал Игорь. – Женщины такое ценят.

– Женщины ценят тишину, – подал голос из угла Рыжов. – Так что заткнись, поэт.

– Рыжов – тоже женщина, – шепнул Игорь, и получил от Баширова лёгкий подзатыльник. – Ай! Понял, молчу.

Андрей остался на минуту один, и это «один» было не про казарму, где люди повсюду, а про то место, где слова отступают, и остаётся только «ты». Он достал блокнот. Рука чуть-чуть дрожала – не от страха, от усталости.

«Мама, папа. Сегодня утро было громким, а небо – тихим. Я прыгнул. Не геройство. Просто шаг, как на плацу – только вниз. Земля встретила честно. Жив. Ваш Андрей.»

Отдельно – Ольге:

«Оля. Там, в ту секунду, где свист, а потом щелчок, я почему-то подумал о твоём шарфе. Не о тебе – о шарфе: как ты его снимаешь в прихожей, и пахнет улицей. Наверное, это мозг ищет запах, когда страх хочет стать криком. Я не крикнул. И рад, что не придумал красивых слов. Делал. Если бы ты спросила, чего боюсь, ответить трудно. Боюсь, наверное, врать себе. Пока не вру. Я жив. А.»

Он положил письма на тумбочку – не потому, что некому отнести: дежурный соберёт – потому, что не хотелось торопить бумагу. Пускай она полежит, впитает комнату.

Ветров прошёл по кубрику – тихо, как тень. У стены остановился, посмотрел на развешанные купола – белые, похожие на дряблые животы больших птиц.

– Красота, – сказал неожиданно. – Только запомните: красота в армии вторична. Сначала – работа. Потом – красота. Если путать – людей хоронят.

– Так точно, – ответили разом несколько голосов.

– И ещё, – добавил он, уже обернувшись. – Кто сегодня матерился в самолёте – молодец. Значит, был живой. Но завтра оставьте мат там, где его место: на подходе к страху. В остальном – язык экономим. Он пригодится. – Он посмотрел на Андрея. – Ты понял?

– Да, товарищ старший лейтенант.

– Хорошо. Спи. Завтра снова строевая. Небо – не повод расслабляться.

Ночь пахла пересушенной тканью и водой. Где-то по углам стягивалась тень, но она была домашней. Игорь, уже почти заснув, вдруг сказал в темноту:

– А если бы купол не раскрылся, я бы всё равно рассказал, да?

– Кому? – спросил Марат.

– Откуда я знаю, – Игорь зевнул. – Кому-нибудь. Там же наверху скучно без наших анекдотов.

– Без твоих – не соскучишься, – буркнул Баширов и хмыкнул.

Тишина, как тёплая собака, улеглась рядом и дышала в темноту. Андрей провалился в сон – не сразу, но глубоко. Ему снилось не небо – странное, красивое, честное – а трава. Он шёл по ней босиком, и она была мокрой, и от этого ему хотелось смеяться. Он смеялся без звука – так, как смеются те, кто договорился со страхом.

На следующий день Савин провёл разбор. В учебном классе мел скрипел по доске, рисуя квадратики приземления и стрелочки «ветер». На стене кто-то забыл плакат «Прыгай правильно – приземлиться мягче», и нарисованный курсант улыбался так, будто ему вшили в щёку карамель.

– Ошибки, – говорил Савин. – У Петракова – приземление как у мешка. У Сойкина – смотрел на купол глазами, а не плечами, чуть не улетел в чертям. У Зорина – дёрнул поздно, но компенсировал телом. – Он посмотрел на Андрея. – Тело – молодец. Голова – не умничала. Так держать.

– Слышали? – шепнул Игорь. – Тело – молодец. Голова – молча. Это про меня с рождения.

– Про тебя – это «язык – молчи», – поправил Марат, кивая на рот. – Хотя иногда ты и полезен. Иногда.

– «Иногда» – моё второе имя, – согласился Игорь.

После разбора их повели на полосу препятствий – не для наказания, для равновесия. Земля после неба – как хлеб после супа. Перекладины были холодные, но в руках жило новое знание: ты держишься не только пальцами, но и чем-то внутри, что схватывает сразу. Кто-то сорвался – его подхватили, кто-то застрял – его подтолкнули. И всё это не выглядело «товарищеской взаимовыручкой» из плаката, а было чем-то естественным, как дыхание.

Вечером Андрей снова взял блокнот. Письма отправил, но хотелось дописать – не им, себе.

«Сегодня я понял одну штуку. Внизу и наверху разные тишины. Наверху – тишина, как стекло. Внизу – как хлеб. Наверху ты один на один с собой, а внизу – с остальными. И одно без другого – опасно. Наверху без нижней тишины – гордыня. Внизу без верхней – суета. Надо обе.»

Он закрыл блокнот, положил в тумбочку. Рядом лежали Ольгины варежки – ещё не время, но он любил их вес и вязку, они были доказательством, что у вещей есть память. Он сжал их в ладони, как сжимают чью-то руку, когда слова не помогают.

– Ты чё там, жених, – Игорь завис над ним, – с приданым играешь?

– Отвали, – мирно сказал Андрей. – Иди молись своим богам.

– Мои боги – это подушка и котлета, – серьёзно ответил Игорь. – Но можно и помолиться. – Он сложил руки и затараторил: – «Господи, спасибо за купол, спасибо за траву, спасибо за то, что капитан Савин не посадил нас в задницу». Аминь.

– Аминь, – сказал Марат, не поднимая глаз. – И спасибо за Игоря. Он раздражает, но веселит.

– Я универсальный солдат, – подвёл итог Игорь и тут же храпнул.

Свет погас – дежурный отщёлкнул рубильник. Казарма на секунду вздрогнула и затихла, как огромный зверь, который нашёл удобное место. У ворот плаца крутился снег – первый, неуверенный, как мальчишка, впервые пришедший в строевую. Завтра его заметёт следами, командами, взводами. Но сегодня – он кружил сам по себе.

Андрей лежал и чувствовал: в груди живёт новое – не гордость, не самодовольство, а тихое знание, что «можно». Можно шагнуть в то место, где страшно. Можно сделать, не играя в героя. Можно вернуться и не врать. И если дальше будет хуже – это знание станет тем, что положишь в карман, как складной нож. Не для красоты – для дела.

Он уснул с этим знанием, а в соседней койке Игорь, уже во сне, пробормотал: «Первый пошёл… второй пошёл… третий – пошёл на***й…» – и сам же хихикнул, не просыпаясь. Марат перекрестился, но без осуждения. Ветров, проходя по коридору, остановился на секунду у двери, посмотрел в темноту кубрика и, кажется, тоже улыбнулся – самыми уголками глаз. Как человек, который знает: сегодня они стали на полсантиметра взрослее.

За окном аэродром спал. Ан-2, наверно, тоже. У машин бывают свои сны: в них снова и снова распахиваются двери, и снова кто-то исчезает в воздухе, и снова появляется на земле. Это, в сущности, и есть их работа: носить людей от страха к себе.

Глава 4. Девушка из города

Увольнение выдали как конфету – вдруг, неожиданно, и сразу стало страшно потерять. Старшина Баширов снял очки, откашлялся, будто собирался огласить приговор, и сухо объявил: «Взвод, суббота – увольнение. С 14:00 до 20:00. Форма – №3. Пьяных не привозить, с пьяными не разговаривать, пьяных не любить». Рота хмыкнула в унисон. Миронов сделал вид, что не слышал последнего, но глаза его улыбнулись. Улыбка Миронова – вещь редкая, как солнечное затмение: короткая, но потом ещё долго о ней говорят.

– Зорин, – сказал Ветров, когда народ загалдел, – время – тоже форма. Не мни её. Вернёшься вовремя – считай, шаг сделал правильно.

– Так точно, – кивнул Андрей.

Он чётко понимал, что увольнение – это не «свобода», а экзамен на неё. В казарме тебя держат стены и устав, в городе тебе оставляют тебя самого. И это опаснее.

Собирался он не дольше других: подшился, почистил ремень, сверился с отражением – лицо чуть жёстче, чем было в сентябре, взгляд – прямее. Игорь крутился рядом и стонал:

– В городе девки красивые, а мы – как ёлочные игрушки. Блестим, звеним и ни в чём не разбираемся.

– Разбираешься, – сказал Марат. – В том, как не держать рот.

– Это правда, – гордо согласился Игорь.

На КПП пахло мокрыми шинелями и табаком. Дневальный, брезгливо приподнимая бровь, сверял увольнительные. Мир за воротами был чуть ниже – это всегда так: забор училища, кажется, держит небо за край. Когда выходишь, небо становится свободным, но и люди – тоже.

Рязань встретила тёплым, редким снегом, который тут называют «манной крупой». Площадь у театра шершаво звенела автобусами, старые «ЛиАЗы» рокотали, как быки. На углу продавали горячие пирожки, и пар пах сладким маслом. Андрей поймал себя на том, что идёт чуть быстрее, чем надо. Он остановился и заставил себя сбавить шаг. В городе не нужно «в ногу».

Ольга ждала у киоска «Союзпечать» – серый шарф, знакомые варежки в ромбик, тонкое пальто, под которым угадывался свитер в «ёлочку». Она была немного взволнована, но держалась ровно. Ольга всегда держалась ровно: это её внутренний устав.

– Здравствуй, курсант, – сказала она, не подступая, но открываясь.

– Здравствуй, – ответил Андрей, и всё остальное – шум, автобусы, холод – отодвинулось.

– Ты похудел, – отметила Ольга. – Или это воротник новый?

– И то, и другое, – усмехнулся он. – Воротник пожирает владельца.

– Пойдём? – Она кивнула в сторону Сквера, где чёрные ветви висели над тропинками, как строки нотной тетради.

Он хотел идти рядом, но вышло, что идёт на полшага позади – курсантская привычка держать строй не исчезала. Ольга, заметив, не сказала, но слегка замедлила шаг. Он догнал. Плечо к плечу – это было правильное расстояние.

– Как ты? – спросил он.

– Я? – она усмехнулась. – Я учусь варить суп без мяса – он называется «как есть». Работа – как обычно. Библиотека не меняется: книги стареют, а люди – меняются. А ты?

– Я тоже учусь варить «как есть», – ответил он. – Только не суп, а шаг.

– Шаг – это куда?

– Сквозь день. С утра до отбоя.

Они переглянулись и улыбнулись: смешно, как разные жизни ловят одинаковые формулы.

Сквер шуршал по-осеннему. Скамейки были сырые, но на одной сидела парочка, которая называла друг друга уменьшительно, как будто это обереги: «Наташенька», «Сашенька». Андрей посмотрел – не завистливо, скорее с любопытством: как люди не боятся говорить вслух то, что можно уронить. Он молчал.

– Чего ты хочешь? – спросила Ольга.

– Чаю. И тишины, – ответил он сразу. – Тишины, где не кричат «смирно» и «равняйсь».

– Тебе в библиотеку, – сказала она. – Там у нас главный приказ – «тихо».

– Пойдём. Только сначала – пирожок. Я пахну армией, но не пирожком.

Киоск был рядом. Пирожки – с капустой, с картошкой. Продавщица – сухая женщина с руками, у которых свои мозоли и своё мнение. Андрей взял два, Ольга – один, и они ели стоя, смешно дуя на горячее – как будто оба вспомнили одновременно школьные булочки с повидлом.

– Слушай, – сказала Ольга, обжигаясь, – я иногда думаю, что эта жизнь тоже марш-бросок. Только никто не кричит «вперёд», и нельзя спросить: «Сколько осталось?»

– Суп «как есть», марш без команды, – кивнул Андрей. – Хорошо, что есть пирожки. И ты.

Сказал он это просто. Без «пафоса», как любил повторять Ветров. Ольга кивнула, будто приняла пополнение на склад.

В библиотеке тепло пахло пылью, клеем и бумажной терпкостью. Ольга провела его в читальный зал, где было почти пусто – суббота, люди предпочитают смотреть кино и пить. В углу сидел старик в шапке, читал газету, не снимая верхнюю одежду. Он всегда приходил сюда греться, и библиотекари делали вид, что не замечают.

– Садись, – сказала Ольга. – Я принесу тебе чай, «как для своих».

– Для своих? – улыбнулся Андрей.

– Я подслушала у ваших. «Свой» – это не тот, с кем шептаться. Это тот, кого можно не бояться.

Он остался за столом. Деревянная столешница светилась потёртым лаком, лампы на гибких стойках гудели тихо. Андрей снял перчатки, положил на стол ладони – и вдруг понял, как давно не сидел вот так, просто: без команды, без задачи. Внутри было неспокойно, но приятно. Как после прыжка – когда земля под ногами, а ты ещё держишь воздух в груди.

Ольга вернулась с чайником и двумя толстостенными стаканами. Чай был крепкий, и ложки в нём стояли, как солдаты. Она поставила рядом маленькую пиалу с вареньем – малиновым, чуть тягучим, как детство.

– Это нарушение устава, – серьёзно сказала она. – Но я отвечаю.

– В армии нарушение устава называется «инициатива», – буркнул Андрей. -И обычно наказуемо.

– Накажут – попрошу тебя «взять вину на себя».

– Возьму. Хотя инициативу у нас не любят.

– Как и в библиотеке, – вздохнула она. – Но иногда без неё нельзя.

Они молчали, пили чай, слушали, как шуршит газета старика, как скрипят двери, как гудит лампа. Тишина расправляла плечи.

– Расскажи, – сказала Ольга – просто, как про погоду. – Как там. Не «всё хорошо», а как есть.

Андрей посмотрел на неё. Внутри шевельнулась привычка «беречь», но он вспомнил Ветрова: «не обещай „скоро вернусь“, обещай „буду рядом письмами“». Он кивнул.

– Утро начинается с комады – это знаешь. Потом бег. Потом плац. Пыль смешивается с росой, сапоги скользят. Миронов говорит, что строй – язык. Я учусь. Иногда кажется: ещё шаг – и поймёшь что-то про людей. А иногда – «ещё шаг – и свалишься». Ночью – караулы. Там думать главное опасно. С мыслями, как с гранатой: держи, но чеку не дёргай.

– Страшно? – тихо.

– Бывает. Больше – стыдно. Когда пасуешь там, где можно было не пасовать. И ещё – когда понимаю, что усталость стирает лицо. Не хочу стираться.

– Не сотрёшься, – уверенно сказала Ольга. – У тебя острые края. – И, чуть смутившись, добавила: – Это не про нос.

Он улыбнулся.

– А ты? – спросил он. – Как там – у тебя?

Она вздохнула.

– Мой мир тише. Люди приходят за «Тихим Доном» и уходят с «Панацеей для домохозяек». Старик приходит греться. Девчонки из училища спорят, где лучше надрезать колготки, чтобы не ползли стрелки. Дети – они всё ещё читают сказки. Иногда я думаю, что мы оба учимся одному и тому же – ты – стоять, а я – ждать.

– Ждать – сложнее.

– Не знаю. Я здесь могу сварить чай. Ты – нет.

– Я умею варить «как есть».

– Тогда мы договоримся.

Она говорила спокойно, но в словах была сила, которой он доверял. Он подумал, что любит в Ольге вот это: она не тянется к героическим словам. Она умеет ставить чашку правильно. Это – авторитет.

Старик поднялся, смущённо положил газету, кивнул Ольге и ушёл. В зале стало пусто и тихо настолько, что слышно, как чай внутри стакана остывает. Ольга пододвинула к Андрею пепельницу – старую, стеклянную.

– Куришь?

– По уставу – не положено здесь.

– А я – библиотекарь. По уставу – должна ругаться. Давай сделаем вид, что это кино.

– В кино всегда выживают главные, – сказал Андрей.

– Ты не главные ищи, – отрезала она. – Ищи честных.

Он достал сигареты, зажёг, затянулся легко, не пытаясь сделать вид, что он «опытный». Ольга смотрела, как дым поднимается, и сказала:

– Ты стал серьёзнее, но не тяжелее. Хорошо.

– А ты – всё такая же, – сказал он. – Только… – он поискал слово. – Как будто у тебя в глазах теперь капитан. Который командует тихо.

– Это библиотекарь, – усмехнулась она. – Мы тоже иногда командуем. Только никто не замечает.

Они договорились на нашем с ними языке – без присяги и приказов.

– Пойдём? – спросила она через час. – Мне надо домой на полчаса – мама просила помочь. Потом – кино?

– Кино – можно. Только мне надо в часть к восьми.

– Я знаю, – кивнула она. – У меня часы – лучше твоих.

Рязанские дворы пахли углём и мокрым деревом. Подъезды – кошками. Лифт – перегноем c чужих ботинок. В квартире было тепло и тесно; на кухне – кастрюля с супом, «как есть», на подоконнике – банки с компотом, на стене – тарелка с корабликом. Мать Ольги – женщина с быстрыми, нервными руками и взглядом, привыкшим пересчитывать людей по головам – не от недоверия, а от заботы.