Мы живы

Он сложил письма аккуратно, как складывают парашют. Положил на тумбочку – чтобы утром не забыть. Рядом – Ольгины варежки. Он улыбнулся: в Рязани весна, а у него – на тумбочке зима. Пусть лежат. Память должна быть разной температуры.

– Не спишь? – шёпотом спросил Марат из темноты.

– Пишу.

– Хорошо. Письма – это то, что нас держит, когда нас нет.

– А молитвы?

– Молитвы – когда нас слишком много. – Он улыбнулся. – Спи, лейтенант. Завтра – другой день.

– Спокойной.

Игорь сопел где-то сверху, и во сне его язык продолжал жить своей жизнью:

– Товарищ капитан, разрешите обратиться… – пауза – …да я пошутил… – пауза – …не бить…

Андрей перевернулся на бок, посмотрел на потолок. И впервые за долгое время не видел там ни карт, ни стрелочек, ни белых линий. Там была пустота. И это было хорошо. Пустота – это место для следующего.

Утро началось без лирики: «Подъём! Сворачивайся!» Ящики, вещмешки, бумаги, списки. Карабины звенят, как новогодние игрушки, но никакого праздника. Баширов командует: «Постель – снять! Оружие – в пирамиду! Запас – свернуть!» Ветров в дверях – как штамп «сдано». Миронов – снаружи – «в автобус».

На КПП – стандартные слова: «С Богом», «Служите», «Не пропадайте». Кто-то улыбается много, кто-то – пытается улыбнуться. Андрей вышел за ворота, и ему показалось, что небо стало ниже, чем в сентябре первого курса, но не давящее – ближе. Он обернулся. Плац был пустой, как лист бумаги после написанного. Лист, на который ещё не написали «конец».

– Ну, – Игорь хлопнул его по плечу. – Поехали, лейтенант. Псков ждёт. А тебя – Тула. Потом, может, и горы.

– Может, – сказал Андрей.

Марат подошёл, обнял – быстро, по-мужски.

– Держи «мы», – сказал он. – Когда будут «я» – держи «мы».

– Буду, – ответил Андрей.

Они разошлись, как расходятся стрелки на часах после полудня: каждая – в своё. Но механизм – один.

Автобус тронулся. Рязань прошла за окнами как кино, которое любишь, но смотришь без слов. Андрей держал на коленях свой вещмешок. В кармане – письма. На плечах – погоны. В голове – звук «вперёд». А в груди – тихое, упрямое «назад», которое он обещал Ветрову не забывать.

Он смотрел в стекло и видел в отражении новую линию – тонкую нитку дороги, на которой однажды, зимой, будет написано: «Ведено» или «Сержень-Юрт», или какое-то другое слово, от которого пахнет порохом и снегом. А пока – здесь. Весна. Лейтенант. Плац, который остался за спиной. И люди, которые идут рядом – каждый на свою войну. И это – не метафора.

Он положил ладонь на плечо – на свежую звёздочку. Она была холодная. Он усмехнулся. «Ничего, – подумал он, – согрею». И автобус взял первый поворот.

Глава 6. Отрыв

На рязанском вокзале холод всегда другой – как будто его подают по расписанию, вместе с поездом. Площадь гудела: такси, бабки с термосами, хлебный запах из киоска, пар от паровозного мифа, хотя уже давно дизель. Шум не был громким – вязкий. В этом шуме растворяются слова «пиши», «береги себя», «не забудь», «возвращайся». И всё это звучит одинаково: «держись».

Андрей стоял с вещмешком у колонны. Погоны лейтенанта ещё чуть тёрли плечи – кожа привыкала к металлу. Отец держал себя ровно, как на линейке; мать крутила в пальцах бумажный пакет с пирожками – мялся и расправлялся, будто дышал. Ольга – в сером шарфе, в пальто с пуговицами под горло. Лицо спокойное, как у человека, который выбрал себе роль и будет её играть до конца.

– Поезд в двадцать тридцать, – сказала она. – У тебя ещё двадцать минут на разговоры и пять на молчание.

– Мудро, – заметил отец.

– Это библиотека, – ответила Ольга.

Мать поправила Андрею воротник, хотя он был идеален. Её пальцы на секунду задержались на петлице, как будто проверяли, не отвалится ли мир при малейшем движении.

– Писать будешь? – спросила она. – Не романы, как договаривались. По делу. «Жив». И если можно – «ешь».

– Буду, – сказал Андрей. – Коротко.

Отец протянул руку – не для рукопожатия, а чтобы положить ладонь на плечо. Рука теплая, тяжёлая – как пресс-папье. Этой ладонью можно было остановить глупость.

– Не строи из себя героя, – сказал он. – И не играй в дурака. Между ними – тонко. Держи линию.

– Держу, – ответил Андрей.

Ольга смотрела на него так, будто запоминала маленькие детали – как стоит мочка уха, как ляжет тень от ремня на грудь. Она всегда запоминала детали; из них она собирала своих людей, как из букв – слова. Подошла ближе.

– У меня нет речей, – сказала она. – Я скажу одну вещь и всё. Если будет страшно – не стыдись мне это писать. Если будет смешно – тоже. Если захочешь соврать – не пиши вообще. А я буду варить чай. Всё.

– Хорошо, – сказал Андрей. И правда – хорошо. Слова легли так, что между ними можно было стоять.

– Поезд подан на второй путь, – гнусаво пропел динамик. – Осторожно, двери закрываются.

– Это нам, – сказал Андрей. – Пора.

Мать обняла его коротко и крепко. Отец пожал руку – ровно столько, чтобы в пальцах остался смысл. Ольга обняла, прикоснувшись лицом к щеке – пахла улицей и шерстью шарфа, и этот запах сразу стал новой иконкой в его голове: «дом». Он поцеловал её в висок – не как мальчик, не как кино, а как человек, который запоминает.

– Всё, – сказала Ольга. – Иди.

Он пошёл – не оборачиваясь. Не потому, что «мужик». Потому что лучше держать в глазах одно лицо, чем размывать его в движении. Лестница скрипела под ногами пассажиров, как старая палуба. На перроне толкались: офицеры с портфелями, бабушки с сумками, девки в коротких куртках, у которых на лицах был один вопрос: «кто ты?» и один ответ: «никто». Он шёл по этой смеси, как по кустам – цепляясь взглядом за взрослые детали.

Вагон плацкартный. Слева – проводница, женщина лет тридцати пяти, с чётким подбородком и тугой прической. На губах – чуть лишней помады, на голосе – лоск. Билет на свет – «четвёртая полка, двадцать шестое место». Андрей втиснул вещмешок, снял фуражку, положил сверху.

– Форма хорошая, – сказала проводница и глянула на погоны. – Поздравляю.

– Спасибо, – ответил Андрей.

– Служба – дело, – добавила она, будто бы оправдывая и себя, и его. – Самовар закипит через десять. Чай будете?

– Буду, – сказал он.

– Это правильно, – кивнула она. – Чай – это как молиться. Но с сахаром.

Он усмехнулся. Совсем рядом уже усаживались. Нижнюю полку занял коренастый мужик в гражданке – крепкие плечи, короткая стрижка, на скуле – белый шрам. Он бросил сумку и тотчас достал сигареты.

– Курить в тамбуре, – сказала проводница строго.

– Да я… просто достал, – ответил он. Голос низкий, чуть сиплый. Сразу видно: привык командовать. Или привыкли его слушать.

Чуть дальше запрыгнул рыжий парень с глазами-шариками – блестят, бегают. На бейсболке – «Россия». На нём – бушлат с чужого плеча, но дорогие кроссовки. Он пах лопатой дешёвого дезодоранта. На верхней – женщина лет двадцати восьми, в тесной куртке, в юбке, которой жалко ткани, – смеялась не к месту, но от нервов. Мужик рядом держал её сумку и делал вид, что это его женщина; она делала вид, что это не так.

Поезд дёрнулся – раз, два – и пошёл. Вокзал покатился назад: «Продукты», «Книга», «Букет». Люди на перроне стали плоскими и такими далёкими, будто они живут в другой стране. Андрей разжал пальцы – не заметил, что сжимал кулак.

– Ну что, лейтенант, – сказал коренастый, положив сигареты в карман, – куда путь держишь?

– Тульская, – ответил Андрей. – ВДВ. По распределению.

– Воздушник, значит, – кивнул тот. – Хорошая школа. Я – Саныч. Раньше – контрактник. Сейчас – туда-сюда, по работе. – Он показал коротким кивком на шрам. – Подарок из командировки. Не сувенир.

– Андрей, – назвался Андрей. – Лейтенант.

– Андрей-лейтенант, – повторил Саныч так, будто вписывал в книгу. – Поздравляю и сочувствую. По-любому одно и то же.

Рыжий с бейсболкой подался вперед:

– Братцы, а я – на юга. Вахта. Да какая разница – юг, север, деньги везде одинаковые, если иметь голову и яйца. – Он кивнул на женщину на верхней. – А у вас, лейтенант, тоже яйца на погонах, да?

Андрей посмотрел на него спокойно:

– На погонах – звёзды. Яйца у всех одинаковые. Только мозги разные.

– Ох, хитро, – сказал рыжий, довольный, будто выиграл спор. – Меня – Федя. Если чего – обращайся. По бабам, по наводкам… – Он скосил глаза на женщину. – Например, вот – Катюха. Катюха, познакомься: лейтенант. Летун.

Катя улыбнулась инстинктом:

– Здрасьте.

– Не мучай людей, Федя, – сказал Саныч. – Пусть все поедут молча эти десять минут, пока мозг перестраивается.

– Да какие там десять, – буркнул Федя, – мой мозг даже на похоронах шутит.

– Это хорошо, – сказал Саныч. – Но он должен и работать.

Проводница принесла чай в гранёных стаканах – толстое стекло, держать приятно. Андрей поблагодарил, отпил – во рту стало лучше: сахар обволок твердую мысль. За окном пошли тёмные поля, снег полосами, кусты, пики деревень. На нижней полке через проход сидел дед в ватнике; в руках – старый портфель, из которого торчали зелёные папки. Дед помалкивал, пах соляркой и яблоками.