ЛЕГЕНДЫ КАЗАНСКОГО ХАНСТВА. ТАМ ГДЕ ПАХНЕТ ЧАК ЧАКОМ И ЩЕКОТКОЙ ИЛИ КАК ПРОШИВКА СБОИЛА

А Шурале… Шурале нашел свое истинное призвание.

Лесной дух освоился в роли контролера качества с неожиданной для него самого легкостью. Он появлялся там, где работа шла не так, где люди ленились, косячили или откровенно саботировали задания. Появлялся внезапно, из- под земли или из- за угла, и начинал щекотать.

Поначалу работники впадали в панику. Потом привыкли. Потом даже начали побаиваться – не столько самого Шурале, сколько его длинных, невероятно чувствительных пальцев. Слухи о страшном щекотуне, который наказывает бездельников, разлетелись по Кремлю со скоростью лесного пожара.

– Там Петровича вчера щекотал, – шептались на стройке. – За то, что балки криво поставил. Так орал, бедный, на всю округу – А Кузьму? Тоже щекотал. За то, что спал на работе. Говорят, теперь спать боится – вдруг опять придет?

Шурале ходил гордый и важный. Он даже папаху свою начал носить с особым шиком – набекрень, чтобы все видели: я не просто дух, я начальник.

Но в пятницу случилось то, что должно было случиться. Первый серьезный косяк.

Пятница, 14:30, стройка у северной стены Кремля

Зорин как раз разбирал с Ахметом очередную порцию отчетов по оброку (Байрам- бек наконец- то научился планировать сроки с учетом распутицы, но все равно умудрялся опаздывать), когда дверь избы распахнулась с такой силой, что едва не слетела с петель.

На пороге стоял Шурале.

Вид у лесного духа был такой, что Зорин мгновенно забыл про отчеты. Шурале был взъерошен, глаза вытаращены до невозможности, длинные пальцы дрожали и сплетались в какие- то немыслимые узлы. Папаха съехала набекрень, из- под нее торчали всклокоченные волосы.

– Зорин! Зорин! – заорал он голосом, полным паники. – Беда! Беда пришла! Большая беда!

– Что случилось? – Зорин вскочил, чувствуя, как сердце уходит в пятки. Первая мысль была – хан разгневался, или Москва подошла к стенам, или еще какая катастрофа.

– Я там… – Шурале замялся, потупился, начал теребить пальцами край своего облезлого халата. – Это… перестарался маленько.

– В смысле «перестарался»? – не понял Зорин. – С чем перестарался?

– С щекоткой, – выпалил Шурале и спрятался за дверь, выставив наружу только глаза и кончик носа. – Щекотал одного, а он… ну… сознание потерял. Совсем. Не дышит вроде.

У Зорина внутри все оборвалось.

– Что значит «не дышит»? – рявкнул он, хватая Шурале за шиворот и вытаскивая из укрытия. – Ты его убил?!

– Не знаю! – заныл дух. – Я не хотел! Он сам виноват! Я же предупреждал!

– Кого? Где? Показывай быстро!

Зорин уже бежал к выходу, на ходу натягивая кафтан. Писцы, побросав бересту, рванули за ним. Шурале припустил вперед, смешно перебирая кривыми ногами и размахивая длинными руками, как ветряная мельница.

– Там! – кричал он на бегу. – На стройке! У северной стены! Он балки криво ставил, я ему сказал переделать, а он не слушался! Уперся, как баран! Я его пощекотал – смеется, а работу не делает. Я еще пощекотал – опять смеется, а балки кривые. Ну я и… увлекся маленько!

– Маленько?! – взревел Зорин, перепрыгивая через какую- то телегу. – Сколько ты его щекотал?!

– Ну… – Шурале задумался, даже слегка замедлил бег. – Минут двадцать. Или тридцать. Я не считал. Он смеялся очень заразительно. Я тоже смеялся. Мы вместе смеялись. А потом он перестал.

Зорин только застонал.

Через пять минут они были на стройке. Картина открылась та еще.

Вокруг лежащего плотника собралась толпа – человек двадцать работников, которые с живейшим интересом наблюдали за происходящим. Обсуждали, перешептывались, кто- то даже делал ставки: очухается или нет? Плотник – здоровый мужик лет сорока с окладистой рыжей бородой – лежал на земле бледный, раскинув руки, и не подавал признаков жизни.

– Расступитесь! – рявкнул Зорин тоном, каким в прошлой жизни останавливал падающие серверы в самый неподходящий момент. – Живо дайте воздух!

Толпа послушно расступилась. Зорин присел рядом с плотником, пощупал пульс на шее. Пульс был – слабый, но был. Дыхание тоже прослушивалось – поверхностное, но ритмичное. Жив, слава всем богам разом.

– Эй, – похлопал он мужика по щеке. – Ты как? Слышишь меня?

Плотник открыл глаза. Посмотрел на Зорина мутным, ничего не понимающим взглядом. И вдруг его лицо исказилось, он зашелся истерическим хохотом и начал кататься по земле.

– Ха- ха- ха- ха- ха! – заливался он, суча ногами. – Ой, не могу! Пальцы! Эти страшные пальцы! Ха- ха- ха! Они везде! Они под ребрами! Они под мышками! Ха- ха- ха- ха- ха!

– Перещекотал, – констатировал Зорин, с облегчением выдыхая. Жив, и даже смеется. Хороший знак. – Шурале, ты что, полчаса его обрабатывал? У него теперь нервный тик будет!

– Я же говорю – увлекся, – виновато пробормотал Шурале, пряча свои длинные пальцы за спину и отступая подальше. – Он очень смешно смеялся. Я хотел еще послушать.

Плотник тем временем приходил в себя. Хохот постепенно стих, сменившись всхлипами и икотой. Он сел, обвел толпу мутным взглядом, остановился на Шурале и снова дернулся, но вовремя прикусил губу.

– Где я? – спросил он хрипло. – Что со мной? Я жив вообще?

– Жив, жив, – успокоил его Зорин. – Тебя Шурале защекотал. Ты как себя чувствуешь?

– Живот болит, – пожаловался плотник, потирая ребра. – И под мышками все горит. И смеяться не могу – сразу спазмы. Что это было?

– Это была производственная мотивация, – вздохнул Зорин. – Немножко переборщили. Ты какие балки ставил?

– Северная стена, третья секция, – машинально ответил плотник, все еще не до конца приходя в себя. – Там две балки подгнили, я новые ставил.

– Криво поставил?

– Ну… – мужик замялся. – Может, самую малость. Так они же старые, все равно скоро менять!

– А Шурале тебе сказал переделать?

– Сказал. Но я думал, потерпит. Он же дух, чего его слушать?

– Вот теперь ты знаешь, что его надо слушать, – назидательно сказал Зорин. – Иначе в следующий раз он тебя не просто пощекочет, а в узел завяжет. Понял?

– Понял, – обреченно кивнул плотник. – Переделаю. Сегодня же.

– Отлежись сначала, – смягчился Зорин. – Завтра с утра переделаешь. Мужики, помогите товарищу дойти до дома. Ему сегодня отдыхать.

Двое работников подхватили плотника под руки и повели прочь со стройки. Тот на прощание оглянулся на Шурале, вздрогнул и заспешил быстрее.

– А ты, – Зорин строго посмотрел на Шурале, который пытался слиться с окружающей обстановкой и стать невидимым. – Пойдем со мной. Будем проводить разбор полетов.

– Чего проводить? – не понял Шурале, с надеждой глядя на удаляющуюся толпу.

– Разбор ошибок. Учиться, как правильно щекотать, чтобы людей не убивать. Шагом марш!

Шурале понуро поплелся за Зориным, волоча длинные руки по земле и оставляя за собой две борозды, как улитка.

17:00, изба Зорина

В избе было тихо и сумрачно. Зорин зажег свечи, усадил Шурале на лавку, а сам начал расхаживать взад- вперед, заложив руки за спину. Со стороны он напоминал школьного учителя, который собирается прочесть лекцию нерадивому ученику.

– Значит так, – начал он. – Щекотка – это инструмент. Понимаешь? Как молоток или топор.

– Молоток? – переспросил Шурале, оживляясь. – Я знаю молоток! Им по голове можно!

– Именно, – кивнул Зорин. – Молотком можно гвоздь забить, а можно по голове получить. И если по голове получить – будет плохо. Понимаешь разницу?

– Понимаю, – Шурале задумчиво почесал затылок. – Молотком по голове – больно. Пальцами – щекотно. Но если долго – тоже больно?

– Бинго! – Зорин даже щелкнул пальцами. – Если долго – тоже больно. И не просто больно, а очень плохо. Человек может сознание потерять, как этот плотник. А если потеряет сознание, то работать не сможет. А если работать не сможет, то стены чинить некому будет. А если стены не чинить, то враг придет и всех убьет. Понимаешь цепочку?

Шурале выпучил глаза, пытаясь переварить такую сложную логическую конструкцию. У него даже пальцы зашевелились от умственного напряжения.

– Враг – это плохо, – наконец резюмировал он. – Врага щекотать нельзя, у них пушки.

– Правильно, – одобрил Зорин. – Но и своих щекотать нельзя. Поэтому нам нужно, чтобы свои работали хорошо. А для этого – щекотать их надо в меру. Теперь представь, что ты – молоток. А люди – гвозди. Твоя задача – забить гвоздь, а не разнести его в щепки. То есть – добиться, чтобы человек сделал работу, а не убился смехом.

– А как понять, когда хватит? – Шурале задал вопрос, который мучил его, судя по всему, уже давно. – Когда останавливаться? Я же не вижу, где у них граница.

– По реакции, – терпеливо объяснил Зорин, чувствуя себя профессором психологии в лесном университете. – Если человек смеется, но продолжает работать – нормально. Если падает и катается по земле – перебор. Если говорит «все- все- все, сделаю» – значит, можно останавливаться прямо сейчас. Уловил?

– Кажется, да, – неуверенно сказал Шурале. – Но как проверить?

– А чтобы закрепить материал, – Зорин хитро прищурился, – давай проведем эксперимент. Будешь щекотать меня, а я скажу, когда хватит. Так и научишься чувствовать границу.

Шурале оживился так, что чуть не слетел с лавки.

– Можно?! – заорал он. – Правда можно? Я буду щекотать учителя? Самого учителя?

– Только аккуратно, – предупредил Зорин, усаживаясь поудобнее и закатывая рукава кафтана. – И как только скажу «хватит» – сразу прекращаешь. Договорились?

– Договорились! – Шурале подполз ближе, потирая свои длинные пальцы с таким видом, с каким ресторанный критик подходит к дегустационному столу.

– И еще, – добавил Зорин. – Если переборщишь – останешься без сладкого. Бичура обещала сегодня чак- чак испечь. Настоящий татарский чак- чак, с медом.

Шурале сглотнул слюну. Чак- чак он любил больше всего на свете после щекотки.

– Буду аккуратно, – пообещал он и вытянул пальцы.

Первый тычок – в бок. Зорин дернулся, но сдержался.

– Хи- хи, – невольно вырвалось у него. – Нормально, продолжай.

Второй тычок – под ребра. Зорин засмеялся уже громче, но продолжал сидеть.

– Хорош… пока норм…

Третий тычок – под мышку. И тут Зорин сломался. Он зашелся таким хохотом, что с лавки чуть не свалился, забился в углу, пытаясь защитить самые чувствительные места.

– Ха- ха- ха- ха! – заливался он. – Все- все- все! Хватит! Останавливайся! Ха- ха- ха! Сделаю все, что скажешь! Только прекрати!

Шурале послушно убрал пальцы и с интересом наблюдал, как учитель отдышивается, вытирает слезы и пытается принять достойный вид.

– Понял! – радостно заорал дух, подпрыгивая на месте. – Когда ты сказал «сделаю все, что скажешь» – это и есть граница!

– Молодец, – отдышался Зорин, чувствуя, как под ребрами еще что- то подрагивает от смеха. – Пятерка за практику. Ты понял главное: цель – не убить человека смехом, а добиться, чтобы он пообещал сделать работу. Как только пообещал – можно останавливаться.

– А если обманет? – деловито спросил Шурале. – Если пообещает, а делать не будет?

– Тогда придешь снова, – усмехнулся Зорин. – Но уже не на двадцать минут, а на пять. Напоминание. Повторение – мать учения.

– Повторение – мать, – задумчиво повторил Шурале, явно запоминая новую мудрость.

– А теперь иди, – Зорин махнул рукой. – Потренируйся на Бичуре. Ей тоже полезно знать, где граница.

Из- за печки раздалось возмущенное кряхтение.

– На мне?! – Бичура вылезла из своего укрытия, сверкая глазами. – Я вообще- то домовая, мне по статусу не положено щекотаться! Я хозяйка подвалов, а не подопытная мышь!

– Для науки, Бичура, для науки, – успокоил ее Зорин. – И чак- чак обещаю. Самый большой кусок.

Бичура подозрительно прищурилась, но чак- чак был серьезным аргументом.

– Ладно, – вздохнула она, вылезая полностью и поправляя свою огромную тюбетейку. – Давай, щекотун недоделанный. Но только аккуратно! Я старая, у меня сердце слабое!

Шурале с энтузиазмом принялся за новую жертву. Из- за печки тут же раздалось сначала хихиканье, потом смех, потом громкий визг:

– Ах ты баловник! А ну убери свои грабли! Ой, не могу! Ха- ха- ха! Все- все, сделаю все, что скажешь! Только прекрати!

Зорин улыбнулся и вернулся к своим отчетам. Кажется, проблема была решена. Шурале понял главный принцип: щекотка – это не пытка, а инструмент мотивации. Главное – знать меру.

Через час, когда Шурале и Бичура, уставшие, но довольные, сидели за столом и уплетали чак- чак (Бичура сдержала слово), в избу постучали.

– Войдите, – крикнул Зорин.

На пороге стоял тот самый плотник – немного бледный, но уже вполне живой и даже улыбающийся.

– Я это, – сказал он, переминаясь с ноги на ногу. – Пришел сказать… балки я переделал. Все ровно, как по струнке. Завтра с утра приходите проверять.

– Молодец, – кивнул Зорин. – Быстро ты.

– А то, – хмыкнул плотник, косясь на Шурале. – Пока этот снова не пришел. Я теперь быстро буду. Очень быстро. Гигиенично быстро.

Шурале довольно захихикал и показал плотнику свои пальцы. Тот вздрогнул и попятился к выходу.

– Спасибо за понимание, – сказал он и исчез.

– Видишь? – Зорин повернулся к Шурале. – Система работает. Главное – правильный подход.

– Правильный подход, – повторил Шурале, жуя чак- чак. – Шурале запомнил. Правильный подход – это когда сначала чуть- чуть, потом еще чуть- чуть, а потом сразу «сделаю все, что скажешь».

– Именно, – улыбнулся Зорин. – Из тебя выйдет отличный менеджер.

– Менеджер, – смаковал новое слово Шурале. – Красиво. Шурале- менеджер. Звучит гордо.

– Звучит страшно, – поправила Бичура. – Но для дела полезно.

За окном темнело. В избе было тепло, уютно и пахло медом от чак- чака. Зорин смотрел на своих необычных друзей и думал, что, наверное, впервые за последнее время чувствует себя почти счастливым.

Да, он в XVI веке. Да, он непонятно когда вернется домой. Но здесь, сейчас, у него была работа, которая приносила реальную пользу. У него была команда – пусть странная, пусть необычная, но преданная. У него был Шурале, который учился быть менеджером. Была Бичура, которая заботилась о нем как о родном.

И был чак- чак. Много чак- чака.

– Знаете, – сказал он вслух, – а жизнь- то налаживается.

Зорин погасил свечи и улегся на лавку. В темноте было слышно, как Шурале возится в своем углу, тренируя пальцы, и как Бичура бормочет какие- то старые заклинания от мышей.

Завтра будет новый день. Новые задачи. Новые проблемы. Но теперь он знал, что справится.

– Спокойной ночи, – шепнул он в темноту.

– Спокойной ночи , – донеслось из угла.

И тишина накрыла избу своим мягким одеялом.

Глава 7. Кар Кызы, или Холодный прием

Следующее утро, изба Зорина, Кремль Казанского ханства

Зорин проснулся от холода. Не просто от утренней прохлады, к которой он уже привык за неделю жизни в XVI веке, а от настоящего, пронизывающего до костей холода. Такого, от которого зуб на зуб не попадает, а пальцы коченеют даже под одеялом.

– Что за черт? – пробормотал он, кутаясь в тулуп, который Бичура выдала ему еще в первый день. – Вчера было прохладно, но не так. Апрель на дворе, весна, а тут…

Он попытался встать, но ноги отказались повиноваться – так закоченели. Пришлось растирать их руками и прыгать на месте, чтобы разогнать кровь.

И тут он увидел ЕЁ.

У окна, спиной к нему, стояла девушка. Тонкая, изящная фигура, длинные белые волосы, рассыпанные по плечам, белое платье, которое струилось, словно сотканное из снега и инея. От нее исходило такое сияние, что глаза слепило, и такой холод, что на стекле, несмотря на утро, выступил толстый слой инея, а по углам избы начал закручиваться маленький снежный вихрь.

Зорин замер, забыв про холод. Девушка медленно обернулась.

У нее было лицо, которое невозможно забыть. Белая, почти прозрачная кожа, правильные черты, глаза цвета арктического льда – голубые, глубокие, холодные до невозможности. Губы тронуты легкой улыбкой – тоже холодной, отстраненной. Она была красива той красотой, от которой перехватывает дыхание и замирает сердце.

– Кар Кызы, – выдохнула Бичура из- за печки, где она, судя по звуку, пыталась зарыться поглубже в тряпье. – Снежная девочка. Дочь Кыш Бабая. Легка на помине.

– Можно просто Кар, – сказала девушка. Голос у нее оказался под стать внешности – холодный, звенящий, как сосульки на ветру. – Я по делу.

Зорин лихорадочно натягивал кафтан, пытаясь выглядеть прилично. Прыгать на одной ноге, одновременно застегивая пуговицы и пытаясь не стучать зубами от холода, было сложно.

– Прошу прощения за внешний вид, – выдавил он, наконец справившись с одеждой. – Не ожидал гостей… э… такого уровня.

– Ничего, – Кар Кызи махнула рукой, и по избе пронесся ледяной сквозняк. – Я не по этикету. По делу.

– Слушаю, – сказал Зорин, стараясь не трястись. Он подошел поближе, но тут же отшатнулся – от девушки веяло таким холодом, что, казалось, воздух вокруг нее превращался в лед.

– Отец сказал, ты умный, – Кар Кызы говорила отрывисто, холодно, как снег скрипит под ногами в морозный день. – Он с тобой еще не встречался, но слухи доходят. Шурале тебя хвалит, Бичура тоже. А они просто так хвалить не будут. Значит, есть за что.

– Стараюсь, – скромно ответил Зорин.

– У меня проблема, – продолжила снежная девочка, и в ее голосе впервые проскользнула какая- то эмоция – то ли обида, то ли грусть. – Люди перестали зиму уважать. Совсем. Раньше было по- другому. Раньше зиму ждали, к ней готовились, ее уважали. А теперь… – она вздохнула, и в избе стало еще холоднее. – Теперь все весну ждут, лето любят, осень терпят, а зиму – просто пережидают. Как наказание какое- то. А я зима. Мне обидно.

Зорин моргнул. Снежная девочка с комплексом неоцененности – такого он еще не видел даже в своем безумном путешествии по XVI веку.

– И что вы предлагаете? – осторожно спросил он, понимая, что обижать снежную гостью нельзя ни в коем случае. Она могла заморозить его одним взглядом.

– Не знаю, – честно сказала Кар Кызы, и в ее голосе послышались нотки отчаяния. – Потому и пришла. Ты придумай. Ты же умный, говорят, с организацией помогаешь. Вот и помоги. Сделай так, чтобы люди зиму полюбили. Или хотя бы зауважали.

Зорин задумался. Задача была не из легких. В XXI веке с этим были огромные проблемы – зиму любили только дети, да и то потому, что можно было на санках кататься и снежки кидать. Взрослые зиму в основном ненавидели – за холод, за гололед, за необходимость чистить снег, за короткий световой день. Что уж говорить о XVI веке, где зима была настоящим испытанием на выживание.

– А у вас есть какие- то зимние праздники? – спросил он, лихорадочно перебирая в памяти все, что знал о средневековых традициях. – Кроме, э… ну, кроме того, когда Кыш Бабай приходит?

– Нового года нет, – покачала головой Кар Кызы, и ее белые волосы взметнулись, словно метель. – Есть Навруз – это весна. Есть Сабантуй – это лето, когда сев заканчивается. Есть праздники урожая – осенью. А зима – только Кыш Бабай приходит в самые темные дни, подарки дарит. И всё. А потом сорок дней холода, метелей и тоски. Люди сидят по домам, топят печи и ждут весны.

– А вы с отцом что делаете в это время? – спросил Зорин.

– Смотрим, – пожала плечами Кар Кызы. – Иногда наказываем тех, кто зиму не уважает. Заметаем дороги, насылаем морозы. Но это только злит людей. Они еще больше зиму ненавидят.

– Понятно, – кивнул Зорин. – Классика: наказания не работают, работают только пряники.

– Пряники? – не поняла снежная девочка.

– Ну, поощрения, – объяснил Зорин. – Подарки, праздники, веселье. Если люди будут ассоциировать зиму с чем- то приятным, они ее полюбят. Или хотя бы перестанут ненавидеть.

– И что ты предлагаешь? – в глазах Кар Кызы зажглась надежда. В избе стало чуть теплее.

– А давайте сделаем праздник! – воодушевился Зорин, чувствуя, как идеи начинают бурлить в голове. – Настоящий зимний фестиваль. С конкурсами, с играми, с подарками, с угощениями. Чтобы люди ждали зиму, готовились к ней, радовались ей. Чтобы для них зима стала временем веселья, а не тоски.

Кар Кызы задумалась. В избе повисла тишина, нарушаемая только стуком зубов Зорина (холод все еще был невыносимым) и бормотанием Бичуры из- за печки.

– А что за игры? – наконец спросила она.

– Ну… – Зорин лихорадочно соображал, вспоминая все зимние развлечения, которые знал. – Снежки, например. Кто дальше кинет, кто точнее попадет в цель. Можно командные соревнования устроить – стена на стену.

– Снежки? – переспросила Кар Кызы. – Это те шарики из снега, которыми дети кидаются?

– Именно! – обрадовался Зорин. – Но не только дети. Взрослые тоже любят. Можно турнир устроить, с призами.

– Дальше.

– Катание с горок на санках, на ледянках, на чем угодно. Кто быстрее, кто дальше проедет, кто красивее. Горки можно специально построить – большие, высокие, с поворотами.

– Горки, – задумчиво повторила Кар Кызы. – Люди любят кататься с горок. Даже взрослые.

– Еще лепка снежных баб, – продолжил Зорин, входя в раж. – То есть снежных фигур. Кто самую красивую, самую смешную, самую оригинальную сделает. Можно даже конкурс устроить – кто лучше всех из снега вылепит зверя какого- нибудь или сказочного персонажа.

– Снежные бабы, – Кар Кызы улыбнулась – холодно, но красиво. – Это те, которые из снега? Как я?

– Ну… – Зорин замялся, понимая, что сейчас может обидеть гостью. – Типа того. Только неживые, конечно. Просто фигуры. Но люди стараются, украшают их, наряжают. Это весело.

– Понятно, – кивнула снежная девочка, не обижаясь. – А призы? Что мы будем дарить победителям?

– Призы сделаем, – пообещал Зорин. – С вашим отцом договоримся, с Кыш Бабаем. У него же есть подарки, да? Он же их людям приносит в самую длинную ночь?

– Есть, – подтвердила Кар Кызы. – Но он их обычно раздает тем, кто хорошо себя вел. А если мы сделаем конкурсы, то можно дарить лучшим.

– Именно! – обрадовался Зорин. – И не только от Кыш Бабая. Можно с ханом договориться. Например, победитель получает освобождение от налогов на месяц. Или шубу из ханских запасов. Или мешок зерна. Или просто грамоту красивую, почетную.

– Люди любят почет, – заметила Кар Кызы. – Даже больше, чем подарки.

– Это точно, – кивнул Зорин. – Еще можно ярмарку зимнюю устроить. Чтобы торговцы приезжали, товары продавали, горячий сбитень, пироги, пряники. Чтобы люди могли погулять, поесть, повеселиться.

– Сбитень? – переспросила Кар Кызы.

– Напиток такой горячий, с медом и пряностями, – объяснил Зорин. – Зимой самое то. Согревает.

– Я согревать не умею, – вздохнула снежная девочка. – Я только холодить.

– Ничего, – успокоил ее Зорин. – Вы будете главной гостьей праздника. Снежной королевой. Все будут на вас смотреть и радоваться, что зима такая красивая.

Кар Кызы смутилась. На ее белых щеках появился легкий розовый румянец – первый признак эмоций.

– Правда? – спросила она почти по- детски.

– Правда, – твердо сказал Зорин. – Красота – это сила. А вы очень красивы. Люди будут рады вас видеть. Особенно если вы будете не просто стоять в стороне, а участвовать. Снежки кидать, например. Или призы вручать.

– Я могу кидать снежки, – задумчиво сказала Кар Кызы. – У меня хорошо получается. Я могу сделать снежок любой формы и любого размера.

– Вот видите! – обрадовался Зорин. – Уже конкурсное преимущество. Вы будете главным судьей. Или даже участником – в специальной номинации.

Кар Кызы улыбнулась уже совсем по- другому – тепло, почти по- человечески. В избе стало ощутимо теплее.

– Хорошо, – сказала она. – Я поговорю с отцом. Если он согласится, будем делать. Ты поможешь организовать?

– Помогу, – кивнул Зорин. – Это моя работа – организовывать. Напишем план, распределим задачи, назначим ответственных. Кыш Бабай пусть отвечает за подарки и общий надзор. Вы – за снег и лед. Я – за людей и конкурсы. Бичура – за угощения. Шурале – за порядок.

– А что Шурале будет делать? – насторожилась Кар Кызы.

– Щекотать тех, кто будет нарушать правила, – усмехнулся Зорин. – Или тех, кто откажется участвовать. Для мотивации.

– Хороший план, – одобрила снежная девочка. – Шурале умеет мотивировать.

Из- за печки раздалось довольно фырканье – Бичура явно подслушивала и одобряла.

– Тогда договорились, – Кар Кызы встала, и ее платье взметнулось снежным вихрем. – Я пойду к отцу. Вернусь с ответом через… ну, через пару дней. У нас время течет по- другому.

– Буду ждать, – поклонился Зорин.

– А это тебе, – Кар Кызы щелкнула пальцами, и в воздухе возникло что- то белое, пушистое. – Чтобы не замерз, пока я здесь стою. А то вон весь посинел, дрожишь.

На шее у Зорина оказался теплый шарф – белый, мягкий, пушистый, явно не из этого мира. От него веяло приятным теплом, и холод, который исходил от Кар Кызы, больше не чувствовался.