Город женщин

– Поеду. Налей супа с собой.

– Эльке, конечно, только супа после родов надо, – съязвила Лида.

– Роды – дело тяжелое, – возразила Валентина Анатольевна. – Эле потом сил набираться нужно.

Лида послушно налила литровую банку супа, загрузила в пластиковый контейнер мясное рагу и добавила пару пирожков.

За Ярославом захлопнулась дверь, и они вернулись к вареникам.

Стеша внезапно подумала, насколько это огромное чудо – рождение ребенка. И как любое чудо оно требовало сил, терпения и боли.

Значения имен:

Лидия – радостная

Эльвира – светлая

Валентина – сильная

Анна – милостивая

Нина – благодатная

Серафима – пламенная

Учителя. Ольга Константиновна.

– Серафима, ты не против, что я уже пришла? – Ольга Константиновна протерла запотевшие очки. – Мне нужно сегодня раньше уехать.

Стеша кивнула и проводила учительницу в свою комнату. Стеше нравилась Ольга Константиновна, и не только потому, что она не использовала Стешино детское прозвище, а обращалась к ней полным именем, как к настоящей взрослой.

Ольга Константиновна – интеллигентная, вежливая и очень разносторонняя женщина. Она могла легко и непринужденно объяснить логарифмы и интегралы, поддержать беседу об импрессионистах, рассказать про любовниц Николая Второго, помочь с химическими уравнениями, научить аккордам на гитаре, дать деликатный совет и не спрашивать лишнего. Ольга Константиновна обладала всеми качествами, которыми должна обладать молодая учительница, чтобы влюбить в себя всех девчонок школы. Таких людей, как Ольга Константиновна, в Рыбинске раз-два и обчелся, поэтому Стеша очень ценила проведенное с ней время.

– Что ты сейчас читаешь? – спросила Ольга Константиновна, садясь за стол и доставая сборник задач.

Стеша показала томик «Кэрри».

– Хорошая вещь, – одобрила учительница. – Но мне кажется, «Зеленая миля» более психологичная, хотя тебе, конечно, ближе проблемы школьницы…

Их общение прервал телефонный звонок.

– Прости, я отвечу.

Стеша села за сборник задач и принялась за очередной вариант.

– Нет, не нужно это покупать, – говорила Ольга Константиновна усталым голосом в трубку. – Мама, им ни к чему робот-техник, у них и так много игрушек. Да, мам, наверное, лучше ботинки. Хорошо. Тридцать второй размер. Да. Я перезвоню потом, сейчас работаю.

Она положила трубку и вернулась к Стеше.

– Ты уже решаешь? Молодец, Серафима. Только вот здесь, обрати внимание, котангенс принимает другие значения… Секунду, извини… Да, дорогой. Да, звонила. Да, я сказала, что такая игрушка им ни к чему. Да, я все еще на этом настаиваю. Послушай, давай будем обсуждать эти темы дома, а не по телефону, хорошо? Да, я вернусь чуть позже, я же предупреждала… Все, я на занятиях, перезвоню потом.

Она снова отключилась и спрятала телефон в сумочку. В процессе работы Стеши появлялись вопросы по решению уравнений. Ольга Константиновна терпеливо объясняла, но недолго: телефон снова зазвонил. Ольга Константиновна вновь подняла трубку.

– Алло. Нет, пап, не помешал. Как твое самочувствие? Ты поел? Там суп в холодильнике, я привозила вчера… Котам скормил? Почему? Пап, для Маркиза и Графини я китикет покупаю, а суп варю тебе! Да, хорошо, все, ладно. Котлеты в морозилке были, поставь в микроволновку. Только на двадцать минут, пусть подольше постоят. Все, пап, мне некогда, приеду вечером. Все, пока.

Несмотря на то, что Ольга Константиновна чаще общается по телефону с родственниками, чем со Стешей, она еще успевает что-то объяснить, а Стеша – понять. Или просто Лидины визиты не проходят даром.

Следующий звонок поступил ровно через четыре минуты.

– Алло, да, Маргарита Александровна. Что? Нет, я… Послушайте, их двое, один робот ситуацию не спасет… Ваш сын согласен, что воспитываем мы их вдвоем. Нет, мы все еще против, у детей и так много игрушек. Полезное? Развивающее что-нибудь. Из кубиков они выросли. Можно и по куртке. Снегокат лучше не надо, вещь дорогая, а их двое… Да-да, и зима скоро закончится, вы правы. Торт? Конечно, хорошо. Только не с фиксиками, как в прошлый раз, они их терпеть не могут. Да, да, хорошо, до связи.

Ольга Константиновна положила трубку и вернулась к Стешиным уравнениям.

– Очень хорошо, – похвалила она Стешу. – В прошлый раз формулы приведения ты не использовала, а теперь упрощаешь выражения. Это прогресс, Серафима.

Стеша довольна похвалой. Ольга Константиновна взялась проверять, правильно ли решены примеры, но снова зазвонил телефон.

– Алло? Да, Виолетта Владимировна, я помню, что вы классный руководитель моих мальчишек. Что они еще… Петарды взорвали? Когда? Сейчас? Нет, карманные расходы мы контролируем, на баловство не должно оставаться… Да, конечно придем. Сегодня? Сегодня я не могу, я к врачу записана, на прием так сложно попа… Да, конечно, постараюсь. Вместе с мужем? Хорошо. Да, Виолетта Владимировна, и вам всего доброго.

Она завершила звонок, но тут же набрала новый номер.

– Извини, Стеша, я должна позвонить мужу, – пояснила Ольга Константиновна

Стеша кивнула, продолжая решать. Ей жаль эту умную женщину, которая взвалила на себя слишком много хлопот.

– Дорогой? Можешь говорить? Поздравляю, нас вызывают в школу… Ты уже знаешь? Отлично. Отпрашивайся с работы, и едем… Нет, раз я переношу визит к врачу, то и ты отпросишься… Послушай, я не знаю, откуда у них деньги на петарды. Нет, я не думаю, что… Но послушай, просто… Ладно, хорошо, как скажешь. Все, до вечера.

Ольга Константиновна снова набрала какой-то номер.

– Алло, девушка, добрый вечер. Можно ли, пожалуйста, перенести запись на другой день… Фамилия? Ключникова. Да, Ольга Константиновна. Да, не смогу прийти. Я знаю, что это уже третий раз. Когда? Это же через два месяца… Да. Да, конечно, понимаю. Хорошо. Всего доброго.

В комнату заглянула баба Нюра.

– Ольга Константиновна, идемте на чай с рачками и птичками.

Это означало приглашение на чай с конфетами «Рачки» и «Птичка», но Ольге Константиновне не нужен был переводчик. Она улыбнулась, но как-то устало и совсем невесело.

– Спасибо, Анна Павловна, но мне надо идти. Серафима, давай тетрадь, я проверю дома. – Стеша сильно в этом сомневалась, но тетрадь покорно отдала. – К следующему моему приходу решаешь уравнения с триста девяносто четвертой страницы.

Учительница математики ушла. Стеша, вопреки обыкновению, снова приблизилась к окну и стала наблюдать, как тощая фигурка в смешной лисьей шапке удаляется по длиннющей улице им. Макаренко, не прекращая отвечать на звонки.

ЗЫ: химичка правда беременна. Интересно, кого она ждет?

Я хочу нравиться тебе, потому что утро И эти вишни цветут белоснежным цветом. Я проснулась сегодня под звон колокольный

И это кажется мне неплохая примета.

Зоя Ященко. Я хочу нравиться тебе. 2016.

Воскресенье. 15 января.

По воскресеньям баба Нюра ходила «у церкву». Это тоже было своего рода развлечение для скучающих жителей Рыбинска. Обычно прихожане собирались минут за сорок до чтения часов, чтобы поставить свечки, потрындеть и обсудить последние сплетни. Чтобы попасть на службу вовремя, нужно было встать до зари, управится по хозяйству и успеть на рейсовый автобус, остановка которого была в трех кварталах от их дома. На этой неделе Стеша решила пойти вместе с бабушкой.

– Идем. Токмо я до панихиды стоять буду.

Стеша кивнула. До панихиды так до панихиды.

В автобусе была сломана печка, и на окнах расцветали морозные узоры. Стеша ковырнула один, и палец моментально примерз к стеклу. Невыспавшийся водитель ошибся со сдачей, но бабушка махнула рукой, мол, на помин души всем сродникам. Вместе с ними так рано ехали только другие бабульки, которые с каждой остановкой растворялись в сонных улицах города.

Церковь еще не убрали после Рождества, а потому повсюду витало какое-то особенное, праздничное настроение. Огромная елка под самый купол украшена самодельными игрушками. В центре храма – все еще не разобранный вертеп из еловых лап, куда кроме иконы поместили картонные фигуры волхвов, вязаных овечек и пакет, в котором Стеша разглядела яблоки, гречку и несколько бутылок подсолнечного масла – вот они, современные дары. Иконы на стенах были украшены белым тюлем, а на паникадило кто-то умный додумался повесить разноцветную гирлянду.

– На, – баба Нюра сунула в руки Стеше три свечи. – Иди, поставь за здравие.

Свечи приятно пахли воском и медом. Стеша, как и всегда, зажгла одну у Богородицы, одну у своего небесного покровителя, Серафима Саровского, а одну приберегла для панихиды.

Служба текла неспешно, словно река. Стеша наизусть знала каждый псалом, который исполняли певчие, каждую молитву, словно кто-то каленым железом выжег в ее голове эти знания. Она стояла возле своей любимой иконы Богородицы «Милующая», слушала знакомые с раннего детства песнопения.

Служба уже шла к завершению, как Стеша обратила внимание на мальчика-алтарника. Новенький, что ли? Хотя чему удивляться, последний раз в храме она была уже давно. Может, и правда новенький. Мальчик-алтарник поворачивался то профилем, то спиной, и она никак не могла разглядеть его лицо.

Отвлекаешься, Серафима!

Девушка виновато шмыгнула носом и вновь сосредоточилась на службе.

Запели «Отче наш», всем храмом упав на колени. Краем глаза Стеша заметила, как баба Нюра, кряхтя, опускается рядом. Стеша разозлилась. Ну куда тебе, баб Нюр, с твоими суставами? Пожалей себя! Но баба Нюра жалеть себя не хотела, кладя положенные земные поклоны.

– Стешка, помоги встать, – попросила бабушка по завершении молитвы.

Стеша кинулась помогать, кляня про себя всех и вся. Богородица на иконе словно бы нахмурилась. Стеша развела руками. Прости, Божья Мать, но что вот поделаешь с такой бабушкой, как моя?

Дева Мария снова понимающе улыбнулась. Действительно, ничего с нею не поделаешь.

Священник прочитал последние слова.

Храм вздохнул с облегчением.

И ожил.

Зарокотал, словно ручей, освободившийся ранней весной ото льда. Весь этот гул, если прислушаться, можно было разбить на отдельные звуки. Шепотки бабулек, которые наконец-то могли поздороваться со всеми своими товарками, да похристосоваться. Шелест пакетов, из которых доставали конфеты и пирожки для раздачи “на помин души”. Шуршание курток: люди одевались и выходили на мороз, пока не началась проповедь. Кто-то покидал храм, кто-то, наоборот, приходил. В притворе громко, с надрывом, заревел младенец. Дети постарше, которым наскучило неподвижно стоять всю литургию, начали играть в догонялки под рассерженное шипение взрослых. Баба Нюра отошла к поминальному столу и уже зацепилась языками с бабуськой в зеленом платочке. Стеша осталась стоять в своем углу, перебирая в голове разные мысли. Не хорошие, но и не плохие. Богородица продолжала понимающе смотреть с иконы.

– Привет! – Стеша вздрогнула и обернулась. Рядом в новеньком одеянии (стихарь, Серафима, это называется стихарь – укорила она сама себя) с улыбкой от уха до уха стоял Паша Потылицын.

– Привет! – повторил он. – Что ты тут делаешь?

Стеша развела руками вокруг, мол, серьезно? Что я делаю в церкви?

Паша хлопнул себя по лбу.

– Сорян. Правда странный вопрос.

Стеша кивнула. Да-да, очень странный.

– Как твое горло? Все еще болит?

Стеша непонимающе нахмурилась, но Паша показал на шарф, обвившийся вокруг шеи, словно удав. Ах да, при знакомстве Паша решил, что она простыла, вот и интересуется. Поддерживает, так сказать, светскую беседу.

Пришлось интеллигентно кивнуть в ответ: болит горло, да.

– Вот, держи. С праздником! – Паша протянул ей просфору. – С именинами.

Стеша улыбнулась и кивнула, чуть задержав голову внизу: так она обычно выражала благодарность.

Просфора была мягкой и пахла свежевыпеченным хлебом. Стеша аккуратно разломила ее и протянула половинку Паше.

– У меня ещё есть. – Паша широко улыбается, доставая из кармана стихаря кулёк с церковными хлебцами. – Мы купили заранее, на всю семью.

Стеше хотелось спросить про Пашину семью, но он, словно бы прочитав по ее лицу (а может, просто из природной болтливости или дружелюбия) уже рассказывал:

– Мы живём тут, прям напротив. Можно было бы ездить и к воинской части, но маме тут понравилось, вот и остались.

На Пашкино плечо опустилась рука.

– Пашок, ты мамку не… О, привет, я Степан.

Парень, чуть выше Паши, но очень на него похожий: такой же рыжий и курносый, с огромным количеством веснушек, рассыпанных по щекам. Только улыбки у братьев были разными. У Степана – открыто-добродушная, простоватая и наивная. У Паши – лукавая, с хитринкой. Этакий лис, что забрался в курятник и делает вид, что тут ему самое место.

– Степан, мой старший брат, – представил Паша. – А это Серафима.

Стеша кивнула, здороваясь

– Серафима… – протянул Степан, улыбаясь еще шире, так что стала видна щербинка между зубов. – Какое прекрасное имя…

Мочки Пашиных ушей покраснели до алого цвета, но он быстро взял себя в руки и прищурился.

– Да, – сказал Паша. – Очень красивое имя. Такое же красивое, как и Маргарита.

Теперь покраснели уже уши Степана. Вдобавок, у него ещё и покрылся пятнами лоб. В сочетании с ярко-рыжими волосами создавалась ощущение, что пылает вся голова.

– Один-один, братец. – пошел на попятную Степан и хлопнул брата по плечу. – И все же, ты мамку не видал?

– Нет. Была на клиросе. Может, на улицу вышла?

Братья повернулись в сторону певчих. Стеша, полагая, что про нее забыли, засунула просфору в карман.

Степан снова хлопнул брата по плечу.

– Иди, я схожу на крыльцо. Рад был познакомиться, Серафима. – Степан вновь повернулся к Стеше и, не успела она ахнуть, как парень потянулся к ее руке и быстро поцеловал запястье. Стеша выдернула руку, но Степан уже шагал в сторону выхода.

– Не обижайся, – улыбнулся Паша, – Степка всегда такой.

Стеше показалось, что Степан милый, однако, по своему обыкновению, она промолчала. Пашу позвали обратно в алтарь. Он махнул рукой, мол, сейчас буду.

– Ты до конца литургии, или уйдешь раньше?

Стеша неопределенно пожала плечами, хотя знала, что не бросит бабу Нюру, которая решила оставаться до панихиды.

– Ладно, тогда увидимся.

Паша ушел, а Стеша осталась стоять. Выражение лица Богородицы на иконе не изменилось, но показалось, будто она что-то знает такое, что Стеше пока не доступно.

Баба Нюра достала из сумки пластиковую бутылку и попросила Стешу набрать воды.

– Водосвятный молебен будет, – пояснила она.

Воду набирали на улице в колодце, который вырыли еще в восемнадцатом веке, да так он чудом и уцелел. Стеша накинула куртку и вышла во внутренний двор. Солнце уже давно встало, осветив сугробы, кроны деревьев, лица людей. Год начал по чуть-чуть, по капельке, поворачивать к весне. Этого не было заметно по погоде, но зато чувствовалось в неумолкающих трелях птиц. Чувствовалось в крепком морозе, что пытался использовать остатки отведенного времени на полную. Чувствовалось в людях, которые вроде как мерзли, но все равно вываливались на улицу к солнышку. Пусть и не греет оно также сладко, как в апреле, но хоть дало на себя посмотреть, и то хорошо. Сейчас во дворе никого не было, но Стеша знала, что так происходило всегда, поэтому вообразить людей, прижавшихся друг к другу, словно воробьи, было не сложно. Потоптавшись на крылечке и вдохнув морозный воздух полной грудью, Стеша подошла к колодцу. Конечно, с восемнадцатого века его облагородили, но набирать воду все равно нужно было по старинке, вручную. Стеша осторожно опустила жестяное ведро в колодец, зачерпнула воды и стала его поднимать.

– УУУУУУУ! – крикнул кто-то над ухом.

От неожиданности Стеша выпустила ручку журавля, и ведро с грохотом упало обратно. Рядом стояла Дашка и довольно скалила огромные лошадиные зубы. Дашке было двадцать три года по паспорту и всего три по развитию. Она ходила в старой залатанной юбке, теплом свитере ручной вязки с погрызенной молью фуфайкой поверх. Баба Нюра называла Дашку дитем ангелов, потому что на спине у нее росли крылья, спрятанные под слоем костей и мышц. Сама Дашка об этом не знала или не хотела знать, а только мычала, высовывая красный язык. Стеша протянула руку погладить великовозрастного ребенка по голове, но та увернулась и начала тыкать Стеше в карман. Стеша начала выворачивать карманы куртки. Что ты хочешь, Дашка? Косточку от сливы? Смятый автобусный билетик? Шелуху от семечек?

Что?

Дашка тыкала пальцем в карман, где лежала Пашкина просфора. Стеша достала ее и протянула на раскрытой ладони.

Это? Ты это хотела?

Дашка схватила просфору и жадно затолкала в рот. Стеша почувствовала, что расстраивается невесть с чего. Какая-то там просфора. Что, не ела что ли никогда? А Дашка блаженная, не след ее обижать. И все равно Стеше было обидно. Она повернулась обратно к колодцу, начала тащить ведро (благо, его привязывали к веревке, не нужно было крюком искать на дне).

– УУУУУУУ! – второй раз в самое ухо крикнула Дашка. И снова Стеша от испуга выронила ведро. Ее начинала разбирать злость. В самом деле, что это такое?

Дашка отскочила и засмеялась. Зеленый платок, который ей повязали на манер косынки, скособочился.

Так и стояли они: две юродивые друг напротив друга. Дашка, дитя ангелов, и Стешка, шалавы дочь. И слова не могли друг другу сказать. Дашка требовательно мычала, а Стеша, злая, раскрасневшаяся мотала головой из стороны в сторону. Не могу с тобой говорить! Не могу, не могу!! Отстань, Христа ради! Дашка схватила Стешу за рукав, но та вывернулась и взмахнула руками, нечаянно задев по лицу.

– УУУУУУУУУУУ! – обиженно закричала Дашка, отскакивая. Стеша попыталась к ней подойти, успокоить, но Дашка только убегала и мычала: —УУУУУУУУУУ!

От злости Стеша топнула ногой. Не могу я говорить с тобой! Ни прощения попросить, ни успокоить тебя, ни объясниться, понимаешь? Не могу!

Стеша шмыгнула носом и запрокинула голову. Злые, горячие слезы полились из уголков глаз за шиворот. Пусть. Главное бабе Нюре не показаться в таком виде.

Дашка осторожно подошла к Стеше сбоку, положила Стешину голову себе на ключицу и начала гладить, как маленького ребенка. Стеша шмыгнула носом раз. Второй. Дашка продолжала гладить ее по волосам. От Дашки пахло мочой, кошками и леденцами «Дюшес», которые ей завсегда покупали бабульки в церковной лавке. Но от этих странных запахов и грубоватой Дашкиной ласки стало легче. Стеша попыталась выбраться, но Дашка держала крепко и только быстрее стала гладить Стешу, сбив платок и растрепав ей все волосы.

– Даша! – позвал женский голос.

Дашка отпустила Стешу и побежала к женщине на крылечке.

– УУУУУУУУ! – тыкала пальцем Дашка в Стешу. – УУУУУУУУУ!!

– Да, девочка, – устало проговорила женщина. – Красивая девочка. Идем, Даша. Батюшка Сергий благословит, да домой пойдем.

– УУУУУУУУУ! – делилась Дашка впечатлениями с матерью, пока та, взяв ее за руку, повела в храм.

Стеше стало до боли жалко и Дашкину маму и саму Дашку – великовозрастного ребенка, дитя ангелов. Господи, спаси души наши грешные.

Стеша поправила платок, достала ведро с колодца, перелила воду в бутылку. Баба Нюра-то ждала. Но оказалось, пока Стеша возилась с Дашкой, молебен уже прошел. Люди выстроились друг за другом, сложив руки лодочкой. Отец Сергий благословил всех желающих. Баба Нюра и Стеша были последними. При виде них батюшка расплылся в улыбке.

– Серафима! – голос настоятеля был под стать храму: густой, терпкий. Таким только «оглашенные, изытиде!» провозглашать.

Стеша улыбнулась в ответ. Отца Сергия она любила. Впрочем, его любили все, исключений Стеша не знала.

– С именинами тебя! – громогласно объявил батюшка. – Вот, держи.

Батюшка сунул ей в руки две просфоры.

– Многая лета! – отец Сергий размашисто благословил Стешу.

– Ах, и правда, сегодня ж Серафима Саровского! – обрадовалась бабушка. – С именинами тебя, душа моя!

Баб Нюра трижды расцеловала Стешу в обе щеки.

Те, кто еще не успел уйти, зааплодировали.

– Многая лета, Серафима!

– Многая лета!

Раскрасневшаяся, довольная Стеша, повернулась и поклонилась: спасибо, добрые люди.

– Стеша, подь сюды. – поманила баба Нюра. – Отец Сергий просит помочь. Наберем два пакета с поминального стола и Дуське снесем.

Стеша кивнула. Баба Дуся жила недалеко от церкви, так что помочь можно было.

– Вот и славно. – Отец Сергий вновь их размашисто перекрестил. – Спасибо большое. А я съезжу к Деревянкиным. Добрые люди вещей нанесли теплых для детей, хорошее дело делаем.

– Давайте помогу с сумками? – предложил нарисовавшийся рядом Паша.

Стеша поставила пакет и уперла руки в боки. Нет, ну что за назойливый человек? Уже ведь попрощались, а он опять. Сгинь, Христа ради!

Но баба Нюра считала иначе.

– Здравствуйте, молодой человек. Мы можем и сами справиться, но спасибо за помощь. Не откажемся.

Паша отобрал у бабы Нюры пакет, потянулся за Стешиным. Стеша закрыла пакет телом. Паша не смутился.

– Меня Павел зовут. Мы со Стешей знакомы.

– Меня – Анна Павловна, – представилась баба Нюра. Глаза ее смеялись. – Стеша, что же ты не рассказывала мне о своем новом друге?

Стеша закатила глаза и выдала звук, похожий на фырканье лошади.

– Не фукай. Молчишь, словно воды в рот набрала. А, оказывается, у тебя такой хороший мальчик в друзьях.

Иногда дикий говор бабы Нюры совершенно пропадал, уступая место кристально-чистой русской речи. Происходило это чаще всего в те моменты, когда баба Нюра была в бешенстве, когда приходилось общаться с муниципальным депутатами и когда на горизонте появлялся потенциальный «жоних» для Стеши.

«Жоних» явно не понимал опасности складывающейся ситуации. Он тепло улыбался и, кажется, искренне хотел помочь.

– Хотите, мы со Стешей сами сходим? Стеша, ты знаешь дорогу?

– Знает. Здесь недалеко. А я домой, покупатели за молоком скоро приедут.

Стеша от возмущения аж задохнулась. Никаких покупателей по воскресеньям не бывало, уж Стеша-то наизусть помнила расписание. Но баба Нюра проворно подвинула к Паше Стешины пакеты, перекрестила её саму и засеменила к остановке.

– Ну что, веди.

Стеша только руками всплеснула, но делать ничего не оставалось.

– Куда, налево?

Пашиным оптимизмом можно было заразить примерно пятнадцать соседних домов. Стеша остановилась напротив него и вперила взгляд прямо в глаза. Обычно люди от такого смущались, отводили взгляд, начинали мямлить и в конце концов говорили правду. Паша лишь улыбнулся ещё лучезарнее, словно ничего в этой жизни не могло поколебать его настрой.

– Что ты дуешься? Мы идем?

Волосы у него выбились из-под шапки, и теперь на свету отливали бронзово-медовым. Красивые. Стеше захотелось их потрогать, но она одернула себя. Во-первых, невоспитанно, во-вторых, какое ей дело, в-третьих, она собиралась злиться.

– Да брось, я же просто так предложил помочь. Ты же живёшь с бабушкой? Мне Вася Филатов рассказал.

Интересно, что ещё тебе Васька Филатов натрындел?

Стеша потопала в сторону бабы Дусиного дома. Паша – следом.

По пути Паша болтал без остановки. Стеше знакомы были натужные разговоры, когда она появлялась в компании: все нарочито подбирали предложения, чтобы она могла ответить «да» или «нет», нарочито включали ещё в диалог, говорили без остановки, чтобы заполнить неловкие паузы. Люди говорили, пытаясь вовлечь ее в разговор, не понимая, что ей, в общем-то и не хочется с ними говорить, но приходилось, ведь тогда у людей на лице начинало сиять выражение «вот какой я молодец, даже с бедной инвалидкой нашел общий язык». С Пашей оказалось легко. Он болтал без умолка и, казалось, ему не шибко-то и нужен был собеседник. То есть, не то чтобы он эгоистично занимал собой все пространство, нет. Скорее Паша словно бы включал человека в орбиту своей теплоты, и к нему, как к солнцу, хотелось тянуться и слушать все, что он говорит.