Шах и мат: право остаться собой

Проводив взглядом очередного человека, он тяжело вздохнул и пробормотал:

— Снова нет.

Люди недовольно отворачивались под взглядом полковника. Они видели сгорбленного и дряблого старика, отчаянно цепляющегося за угасающий огонек жизни.

Взгляд старика метался от одного прохожего к другому, но всякий раз его обжигала мысль: «Не он». Сердце щемили досада и боль. Надежда встретиться таяла с очередным «не он».

«Неужели судьба разделила нас навсегда?»

На глаза навернулись слезы. Сдерживая порыв, скулы старика-полковника неприятно свело.

Он подождет. Еще немного подождет. Пока он жив — и жизнь пульсирует в теле от веры, что он непременно встретит того, кого пришел сюда ждать.

Вмиг кроны деревьев разомкнулись под порывом ветра. Солнечные лучи упали на фуражку — и звезда вспыхнула ослепительным блеском.

Полковник обернулся и увидел молодого человека, движущегося в его сторону. Осунувшийся, бледный, он шел из последних сил — каждый следующий шаг давался тяжелее предыдущего.

Молодой мужчина поднял к небу измученный взгляд, призывая прекратить его мучительное существование. Он устал за свою недолгую, но тяжелую жизнь.

Небо ответило молчанием.

Губы мужчины плотно сжаты — это говорили боль и досада. Он рухнул на колени, закрыв лицо руками. В отчаянном порыве досада вырвалась наружу, и мужчина заплакал.

Старик-полковник смутился. Одолеваемый сомнениями, он внимательно наблюдал за происходящим.

«Мог ли этот измученный мужчина быть тем, кого он ждал?»

Но блеск звезды не мог обманывать.

Старик-полковник поднялся со скамейки. Это далось ему нелегко — годы брали свое, но он не поддался слабости, и ни один мускул не дрогнул на лице. Надев фуражку, твердым и неспешным шагом направился к молодому человеку. Он должен был ему передать нечто важное. И свое последнее задание полковник намеревался выполнить — несмотря ни на что.

Слеза упала на лакированные уставные туфли. Молодой человек медленно поднял голову и увидел старика-полковника. Он протянул ему морщинистую руку, призывая подняться.

Их взгляды пересеклись: взгляд полковника — уверенный, молодого мужчины —уставший. И в этот миг морщины на лице старика разгладились. Осанка выпрямилась. Седые и редкие волосы стали густой черной шевелюрой. На лице бывшего старика заиграла искренняя улыбка.

Молодой человек оперся на поданную руку и поднялся.

Звезда снова ярко вспыхнула и потухла навсегда. Символ, питаемый верой полковника, отдал своему солдату последний долг.

— Дед?.. — на вдохе прохрипел Роден. — Смирнитский!

И он проснулся.

Глава 7

Небольшая комната убранством и размерами напоминала монашью келью. Скупой интерьер: металлический стул, стол и стоявшая на нем лампа — единственный источник света, рассеивающий мрачную темень вокруг стола. Тишина, изредка нарушаемая шелестом бумажных листов, и неподвижные тени — время и жизнь здесь словно замерли.

За столом сидел Роден Пол Фергюссон. В свете настольной лампы он с особой тщательностью изучал свою новую биографию — жизнь, уместившуюся на страницах желтого досье.

Изо дня в день он погружался в новый мир, принимая суть Родена — личности, которая еще недавно была для него тайной. Перелистывая страницу за страницей, он проникался новой жизнью — мотивами и ценностями, примеряя на себя возможные чувства и эмоции, проживая их. Иногда закрывал глаза и, едва шевеля губами, что-то проговаривал.

Это был его ритуал.

Официальные фразы документов давали только сухие факты. Написанные языком делового оборота характеристики и сводки представляли Родена безликой фигурой с набором качеств.

Роден — единственный сын представителя шведской торгово-промышленной палаты Фергюссона Эйнара Ломена и аргентинки итальянского происхождения Марии Ковани.

— Родился шестнадцатого июня тысяча девятьсот восемьдесят второго года, — шептал он заученные фразы.

Закончил Международную школу Стокгольма. После поступил в Университет Эссекса на факультет международных отношений и права. Свободно владеет британским английским, шведским и русским языками. — Все это следовало с безразличием сухого перечисления биографических фактов. — Рекомендован в немецкую финансовую компанию «Дойч финанс». Работал продолжительное время в филиале в Великобритании. Впоследствии переведен с повышением в филиал в Москве.

— Гражданство: Швеция, Аргентина, Соединенные Штаты Америки… — заминка, и недовольство исказило Родена морщинами. — Постоянный вид на жительство Соединенного Королевства.

Он отодвинул досье в сторону. Телесное напряжение выдавало внутреннее недоверие изложенным фактам. Роден из досье — пустышка-суррогат.

Можно создать армию подобных «роденов». Безликих пустышек.

— Из досье непонятно: чем же Роден заинтересовал Службу внешней разведки Российской Федерации, что сам Директор дал личную санкцию на автономную разведывательную деятельность?

Он взял фотографию Родена. На него смотрел белокурый молодой мужчина с короткой стрижкой, излучавший шарм. Тонкие сомкнутые губы — легкая улыбка. Ровная линия волос открывала прямой гладкий лоб. Небольшой аристократический нос слегка вздернут. Скулы невыступающие, подбородок аккуратный. И хотя черты его лица пробуждали неподдельный интерес, одновременно они вселяли нервозность и тревогу. В небесно-голубых раскосых и безразличных глазах читалась опасность.

Мысли вихрем закружились в его голове. Он стал наполнять досье личными пометками на полях, собирая себя.

Досье наполнялось новыми фактами.

Результат случайной связи, — дополнял Роден биографию. — Отец — жесткий финансист, увлекался легкими интрижками. Мать — вице-мисс международного конкурса красоты, злоупотребляла спиртным. В шестилетнем возрасте отец увез его в Швецию и устроил в Международную школу Стокгольма. Общение с матерью пресеклось.

Я ненавидел отца. Почему? — Понимание причины приблизило бы Родена к самой ненависти. — Жесткость? Слабо. — Он отмахнулся. — Отдал сына в школу-интернат, словно он обуза? — Внутреннее равновесие Родена не потревожено.

— Думай… думай… — раздраженно подначивал он себя. — Думай!

Размытый женский силуэт маревом возник перед глазами так же быстро, как и исчез.

Я твоя супруга! — напряжение нарастало. Раздражение сменялось злостью.

Я ненавидел отца, потому что унижал свою супругу — мою мать. — Злость уступала место гневу.

Изменял ей. Бил. — Тело бросило в дрожь. Руки сжались в кулаки.

Наливал ирландский бренди. Пил… И бил! — Гнев на грани сексуального возбуждения.

— Хватит! — Резкий обрыв сработал как внутренний защитный механизм.

Руки била дрожь. Челюсть сжалась. На лбу и висках проступил пот.

Когда тело успокоилось, Роден откинулся на спинку стула. Он знал, как сработал «механизм».

Сергей. — Роден улыбался. — Еще здесь.

На полях досье появилась новая пометка: «Ненавидел отца». Роден на секунду задумался и сделал вторую: «Сексуальное влечение к матери».

Внутренний голос Родена стал весомее. Он набирал силу и остроту. В его мире Сергей должен уйти. Возможно, навсегда.

Любил ли я мать?.. — Роден осторожничал — проявление Сергея помешало наполнению личности. — Я не помнил ее. Не осталось даже фотографии. Размытый женский силуэт и бархатистый голос…

— … певший по ночам колыбельную: «Баю-бай, мой малыш, баю-бай, моё солнце. Баю-бай, кусочек моего сердца…».

Нежные чувства к образу матери смягчили Родена. Однако он понимал: их вызвала не безусловная любовь, а пережитая ненависть к отцу.

Голос Сергея прозвучал издалека — из дальних уголков подсознания. Звучал полно, но едва различимо, отчего неубедительно:

Холодный расчет и жестокость — таков новый мир? Любовь перестала что-то значить. Только ненависть?..

Ухмылка стала достаточным ответом на внутренний вызов.

Роден сделал пометку: «Это слабость».

Помеха в работе. В разведке нет места слабости. Она бог, требующий жертву во имя достижения цели. И любовь я приношу в жертву.

Для Родена стали объяснимы причины его вербовки в кадровый состав Службы внешней разведки России: он был прагматичным, социально активным аналитиком с волевым характером.

«Завербован в 2012 году. После двух лет обучения направлен в Западную Европу на нелегальной основе» — так звучал сухой факт из досье.

«С непосредственной санкции Директора Службы за безупречные результаты и высокую результативность осуществлял разведывательную деятельность в рамках приоритетных задач, которые отбирал самостоятельно», — оставил пометкой Роден.

— Работал исключительно в обособленном режиме, — продолжил он. — Связь с кем-либо из резидентуры по его настоянию была полностью исключена. Самостоятельная боевая единица на автономном обеспечении. И сроки, и способы связи с Центром определял сам Роден. Запрос поддержки исключен. В случае раскрытия — полное отрицание какой-либо связи с российскими спецслужбами.

Роден закрыл досье и отодвинул. Образ сформировался.

В представлении самого Родена, его личность теперь являлась еще никем не учтенной переменной в мире, стремящемся к балансу. Он — необходимое и неотвратимое Зло, жесткий ответ на стагнацию. Люди для него — лишь инструменты, жертвы и трагедии — допустимые издержки. Роден — квинтэссенция холодного расчета и прямого намерения: хладнокровный хищник, за приятной внешностью которого таится жесткая, расчетливая натура.

Роден помедлил перед выходом из комнаты. Взявшись за дверную ручку, он не спешил открывать металлическую дверь и с особым вниманием разглядывал свое немного искаженное металлом отражение. Пустота небесно-голубых глаз, смотревших на него, пугала даже его самого.

Глава 8

Дитрих Миллер пересматривал досье Родена Пола Фергюссона. Пристальное внимание он уделял заметкам на полях.

«Выбор Великобритании обосновывается ее геополитическим положением и возможностью пользоваться преимуществами стабильности, которую обеспечивает древнейшая монархическая система Европы.»

Миллер поджал губы. Досада на себя.

Стоило предвидеть. Великобритания — в сравнении с США более выгодный вариант.

В личном ежедневнике немца появилась новая запись: «Лондон».

— Университет Эссекса, — проговаривал он отдельные выдержки Родена. — Рекомендован в немецкую финансовую компанию «Дойч финанс».

Дитрих Миллер видел, с какой тщательностью Роден прорабатывал свой образ. Детализация почти маниакальная. Это его одновременно и настораживало, и восхищало.

— После стажировки в филиале в Лондоне переведен управляющим филиала в Москве.

Интерес от изучения пометок поглощал Дитриха Миллера. Он придумал Родена и его мир, который сейчас приобретал четкость. Монотонность красок обрастала оттенками благодаря мыслям того, кому предстояло носить имя Родена Пола Фергюссона.

Прекрасно! — он отдавал должное щепетильности и холодному расчету, с которым мир обретал широту и большую ясность.

Сомнений не оставалось — Дитрих Миллер сделал правильный выбор.

«Сергей станет идеальным Роденом».

Единственное, что его беспокоило: детальная прорисовка взаимоотношений с родителями. В мыслях Дитриха Миллера родители — статисты, незначительные штрихи судьбы Родена. В заметках досье они приобрели голос.

Это нехорошо.

Однако линия ненависти к отцу Дитриху импонировала. Это делало Родена жестким, интуитивным хищником, готовым на сильные решения без сожаления. Уничтожению подлежала тема любви — нестабильной и непредсказуемой эмоции.

Дитрих Миллер поставил три восклицательных знака напротив сделанной записи: «Мать –».

— Вид на жительство Великобритании. Гражданство Соединенных Штатов… — лицо немца хмурилось. Сигарета не приносила успокоения. Дым нервно вырвался изо рта. — Королевство Швеция… Аргентинская Республика.

Дитрих Миллер внезапно оторвался от чтения досье.

Достал сигарету. Закурил.

Сукин сын! — мысль как констатация. Ни гнева, ни досады, ни разочарования.

Дитрих Миллер осознал: пометки предназначались ему для формирования правильной легенды. Доработка деталей в досье — не уровень Родена. Он не представал простым исполнителем. Масштаб его личности предполагал величие, и немец уловил его стремление к этому. Миллер увидел, что Роден сам создавал мир, и этим менял все вокруг себя.

Дитрих затянулся.

Сейчас его мысли занимал только один вопрос:

Смогу ли я удержать контроль?

В дневнике появились две короткие записи — два имени: «Кривошеев Константин» и «Джонатан Питерс».

Оставлять ситуацию случаю не было в характере Дитриха Миллера. Он понимал: всех вариаций не учесть, но контроль должен быть сохранен во что бы то ни стало.

В руке появился кнопочный телефон с наклейкой желтого улыбающегося смайлика.

Непродолжительные короткие гудки прервал женский голос.

— Слушаю. — Голос прозвучал строго.

— На сбор группы двадцать четыре часа. — Короткие распоряжения придавали Дитриху Миллеру уверенности. Чувство контроля, ранее ускользавшее в личности Родена, вернулось.

— Задание получите лично. Руководство группой — за вами.

— Поняла.

Короткий ответ собеседницы вызвал внутреннее удовлетворение.

Дитрих Миллер закончил звонок.

Глава 9

Серое помещение. Ни одного окна, только входная дверь.

Белая медицинская роба, в которую Роден был облачен, вносила очевидную дисгармонию в пространство. Он осмотрелся. Слева — открытый полотняный шкаф, где аккуратно висела одежда: черные слаксы, водолазка и легкий однобортный пиджак на одной пуговице — всё в тон. Рядом стояли броуги.

Поодаль — журнальный столик. На нем лежали: желтый конверт, часы «Girard-Perregaux ww.tc Financial» и портмоне «Loner London».

«Тихий какое-то время молчал, словно собирался с мыслями, и сказал:

— Сегодня ты можешь задать мне любые вопросы.

— Как твое имя?

— Любой, кроме этого.»

Подобранная одежда подошла идеально. Искусный портной сшил так, что одежда не оставляла лишних складок и не сковывала движений. Часы также сели на запястье идеально —не стягивали и не болтались. Родена поразила точность и предельная аккуратность, с которой был подобран каждый элемент гардероба. Одного знания этикета явно было бы недостаточно. Этим надо было жить долгие годы.

И Роден понимал, кто стоял за этим.

— Лощеный немец, — усмехнулся он.

«— У меня есть супруга. У Амира была супруга — Зуля. Где она сейчас?

— Любой, и кроме этого тоже.

Из всего последующего общения он узнал, что находился на медицинском объекте, местоположение которого засекречено и не отмечено ни на одной карте и в навигаторах. Тихий оставался единственным сотрудником и доктором. И как стало понятно, фактически тут жил.»

В желтом конверте находился билет до Лондона — вылетом сегодня. Роден посмотрел на время: часы отмеривали мерный и мягкий ход стрелок. Время еще есть.

И небольшая записка:

«Здравствуй, Роден.

Я — Дитрих Миллер. За всем, что произошло с тобой с момента появления в этом учреждении, которое ты сегодня покидаешь, стою я. За все, что произойдет в будущем с тобой или при помощи тебя — моя ответственность.

Полагаю, что одежда тебе пришлась впору. Как и часы. Не забудь дипломат. Он под столом. Внутри ты найдешь паспорт и водительское удостоверение. В отдельном отсеке под застежкой: документы на апартаменты в «The Hampton Residence». Адрес: Хэмптон стрит, 53, Лондон. Ключи от квартиры. А также ключи от машины — серебристый «Мерседес С320» W212.

Соблюдай этикет. Будь достойным мужчиной и джентльменом.»

Убрав билеты во внутренний карман пиджака, конверт с запиской он оставил на столе. Очевидно, что для случайных посторонних глаз она не предназначалась.

«— Кто из нас больше заложник ситуации? — иронично спросил Роден у Тихого. — Ты или я?

Тихий по-старчески вздохнул. Весь его облик и поведение выдавали в нем деда. Старил доктора не возраст, а что-то внутри него: в душе, в сознании.

— Смотря как на это смотреть. Порой добровольное заточение хуже вынужденного.

— Разве тебе уже нечего терять?

Ответом Тихого стали чуть поджатые губы — досада и кивок головы — смирение.»

Роден повернул ручку, дверь подалась с усилием, но через секунду доводчик ослабил давление, и мужчина оказался на улице.

Стояла поздняя весна. Полдень встретил солнцем и ароматом распустившейся зелени. Роден заново вспоминал вкус и красоту природы, которой был лишен долгое время. Свобода — а именно таким было его нынешнее положение — заиграла в сознании новыми красками. Он стоял, подставив, как ему казалось, серое лицо теплу солнечных лучей. В волосах поиграл порыв ветра. Внутри нарастало возбуждающее чувство, когда снова предстаешь перед миром.

Глава 10

Аэропорт гудел.

Родена тут же поглотили пассажирская неразбериха и нескончаемый гул сотен голосов. Навалившийся хаос разбил его привыкший к спокойствию за годы лечения разум. Сбитый с толку, он не понимал, куда идти и что делать дальше.

Что происходит? — он посмотрел на ладони. Они дрожали. — Какого черта!

Посеянный внешней суетой внутренний хаос разрывал Родена.

Возьми себя в руки! — твердил он себе. — Ну же! Соберись.

Не получилось.

Разболелась голова, спазм схватил желудок, и подкатила тошнота. Потерянность достигла апогея: Родена вырвало. Ноги подкосились. Он попытался удержаться, вытянув руки, но завалился на бок, попав одной ладонью в рвоту.

Нет! Нет! Нет! — кричал разум, стремясь вернуть контроль над телом. — Пожалуйста, нет!

Роден готов был заплакать и не сразу расслышал вопрос. Кто-то коснулся его плеча и легко тряхнул.

— Простите, с вами всё в порядке?

Произнесенная по-русски фраза прозвучала странно. Инстинкт Родена включился автоматически.

Легкая раскатистость речи. Протяжное «р». Дистанция. Вежливая нотка участия. Англичанин. — просчитал он.

— Спасибо, что спросили. — Безупречный британский английский обескуражил англичанина. — Нервы шалят, знаете ли. Сейчас приду в себя.

Мимо проходила полная женщина в леопардовых леггинсах. Она покосилась на рвотную лужу.

— Алкаши!

Презрительность ее голоса не осталась без ответа.

— Свиноматка! — бросил мужчина на английском.

Женщина развернулась к ним.

— Шо ты сказал, французишка!?

Роден вытер ладонь платком и поднялся.

— Оставь ее! — он встал между ними, лицом к англичанину. — Не нужно.

Женщина фыркнула и скрылась в людском потоке.

— Джим. — Англичанин протянул руку. — Джим Колвил.

— Роден. — Учтивая улыбка тронула уголки рта. И он пожал руку.

Джим оказался моложавым брюнетом лет тридцати — аккуратным и в поведении, и в одежде. На нем гармонично сочетались темно-коричневые брюки-чинос, бежевые замшевые лоферы и джемпер крупной вязки поверх светлой рубашки с расстегнутым воротом.

— Боитесь летать?

Роден кивнул. Так проще: не придется врать. Страха полетов у него не было.

— Признаться, я с детства их терпеть не могу. Но работа есть работа — деваться некуда.

Джим оценивающе пробежался по Родену.

— Похоже, ты в порядке, приятель.

Роден благодарно улыбнулся.

— Куда летишь? — поинтересовался Джим.

Вопрос смутил Родена. Внутри возникло напряжение.

Почему? — анализировал про себя Роден.

— Ну так что? — Джим улыбался.

Естественный вопрос в аэропорту. — Роден выстраивал цепочку. — Он не должен смущать. Тогда почему?

— Куда летишь, приятель?

Надо что-то делать!

Роден достал билеты «Москва — Лондон».

— Домой. — Ответ прозвучал буднично, просто.

Англичанин воскликнул:

— Значит, летим вместе, приятель. — И хлопнул Родена по плечу.

«Приятель» — резало Родену слух.

Он понял: дело было в самом Джиме Колвиле. Настораживала его неестественная дружелюбность. Минуты назад Джим Колвил даже не подозревал о существовании Родена.

Или подозревал? — сомнение точило Родена. — Как бы я поступил в подобной ситуации?

— Ну что ж, приятель, двинем на регистрацию.

Роден отмахнулся от точивших его подозрений.

Подумаю, как прилечу.

Джим подхватил Родена под локоть и повел к стойкам регистрации «British Airlines».

— Не дело это — опаздывать домой, верно?

— Алло! — полная женщина в леопардовых леггинсах отошла в сторону. Говорить мешал шум бесконечной толпы. — Алло! — старый кнопочный телефон с желтым улыбающимся смайликом на черной крышке чуть фонил.

— Докладывайте! — прозвучал лаконичный ответ.

Женщина оттянула горло водолазки, обнажив полоску силиконового костюма, который придавал полноту.

— Контакт с Роденом состоялся. — Костюм натирал кожу и потнил. — Он направился на регистрацию. Под присмотром англичанина.

— Заметили что-то необычное в поведении?

Почему снова мне лезть в этот чертов костюм? Я же руководитель группы! — досадовала она про себя. — Опять этот Севастополь…

— Его вырвало.

Хотелось все закончить и избавиться от маскировки.

В телефоне повисло молчание.

— Вылетайте следом. Пройдете регистрацию по штатным установочным данным. — Собеседник снова умолк. — Или все же под кодом "Севастополь"...

Ее сердце замерло: такой код означал маскировку в силиконовом костюме — минимум шесть часов мерзких ощущений.

— Код "Севастополь". На этом все. — В трубке раздались короткие гудки.

У нее внутри все упало.

И снова здравствуй, Люба! — отражение в стекле рекламного щита смерило ее гневом.

Глава 11

Роден летел первым классом. Финансист «Дойч финанс» из лондонского Хэмптона — такова была его легенда — не мог позволить себе опускаться ниже своего статуса.

Его надежда разойтись с Джимом по разным классам авиалайнера не оправдалась. Он винил себя в проявленной в аэропорту слабости. Она стала причиной ошибки — Джим своим видом и манерами не уступал ему в положении.

— Это такая удача — встретить в России соотечественника, — говорил Джим, следуя за Роденом.

Несомненно.

Стюардесса-англичанка посадила их рядом — он заметил это краем глаза, убирая чемодан на багажную полку.

— Об этом ты с ней перешептывался? — Роден не смотрел на Джима.

— Не понимаю, о чем ты, приятель.

Внутренне Роден сжался. Было что-то неестественное в этом обращении: «приятель». Интуиция ли, профессиональное ли чутье, но Джим вызывал у него противоречивые чувства.

— Чтобы нас посадили рядом… приятель.

— Ага. — Джим улыбался ему, но Роден ощущал фальшь. Недоверие к этому англичанину прилипло и скользко опутывало, словно мазутное пятно.

— В аэропорту ты, конечно, выдал.

Кто ты, Джим?

— Тебя знатно вывернуло.

Что же с тобой не так?

— После такого я несу за тебя ответственность.

Роден ответил легкой дружеской улыбкой — искусственной, но правдоподобной.

Откуда я знаю, что ты уловил мою фальшь…

— Безопасность превыше всего! — Джим кивнул в сторону загоревшегося табло «Пристегните ремни».

— Ты не пристегнешься?

Застежка ремней безопасности щелкнула, и Роден подтянул их.

Это будет очень долгий перелет.

Самолет набрал нужную высоту и взял курс на Лондон.

Информационное табло «пристегните ремни» погасло. Роден отстегнулся и откинулся на спинку кресла.

Вокруг него возникла полезная суета: стюардессы приступили к рабочим обязанностям, пассажиры обустраивались для комфортного четырехчасового перелета. Чувствовалось, что общее напряжение взлета спало.

Джим одним глотком опустошил бокал виски и сразу попросил еще один.

Роден тоже попросил виски.

Янтарный цвет напитка заворожил его. Он с неподдельным удовольствием наблюдал за игрой света, когда солнце через иллюминаторы падало на бокал. В возникающих переливах виски уподоблялся божественному нектару.

Первый же глоток опьянил.