Шах и мат: право остаться собой

ГЕОРГИЙ ОЛЕЖАНСКИЙ

Шах и мат: право остаться собой

ПРОЛОГ

Элегантный иссиня-черный костюм, сшитый по индивидуальным лекалам, подчеркивал достоинства и скрывал недостатки немолодого немца.

Он закурил. Сигарета марки «F6» Дрезденской табачной фабрики, выпущенная еще в ГДР, наполняла пространство терпкой горечью настоящего табака.

«Качество. Таких больше не делают».

Ностальгия тронула его губы улыбкой.

– Вы не притронулись к чаю, – заметил немец, выпустив бледную струю сизого дыма.

Собеседник молчал в тени напротив. Тусклый свет потолочных светильников мерцал на сером костюме, очерчивая только его силуэт: нога закинута на ногу в позе спокойной готовности.

Его звали Давидом. Немца все называли фон Бисмарк. Но и то, и другое было маской – очередной и, возможно, последней. Они, словно тени, не оставляли следов – ни настоящих имен, ни биографий, – но присутствовали повсюду.

– Евреи пьют только кошерный чай. – Давид пристально взглянул на немца. – Вы же знали, фон Бисмарк, что чай не кошерный.

Тот кивнул.

– Тогда ответьте: почему? Почему вы его пили?

Фон Бисмарк глубоко затянулся, задержал дым, смакуя плотный вкус, – и медленно выдохнул.

Глоток отравленного чая насыщал мир фон Бисмарка свежестью и красками. Даже табак звучал иначе – острее, полновеснее.

– Смерти можно бояться или не бояться – придет неизбежно. – Он стряхнул пепел. – Есть только две вещи, наполняющие душу трепетом: звездное небо над головой и нравственный закон внутри нас.

– Вы вспомнили Канта. – Давид ухмыльнулся. – Вы – истинный немец! Жаль, не истинный ариец.

Он помолчал.

– Мой просчет, фон Бисмарк.

– Вы не виноваты. – Фон Бисмарк потушил сигарету. – Это не ваш просчет. Я вас переиграл.

Немец был прав. И Давид молчал – принять этот факт ему оказалось непросто.

– Ваши попытки анализировать события категориями капиталистического мира сделали вас неспособным… – фон Бисмарк сделал глоток чая, – понять, что произошло.

Давид чуть подался вперед. Свет обнажил худое, вытянутое лицо – немолодое. Аккуратная седая борода и усы обрамляли контуры, скрывая дряблость кожи. Серые глаза сверлили.

– Поделитесь, фон Бисмарк. – Тонкие губы расплылись в хищной улыбке.

Немец закурил новую.

– Эволюция. Рождение Человека Мыслящего, приходящего на смену Человеку Разумному. Я – мессия этого рождения.

– Когда вы умрете, фон Бисмарк, – Давид откинулся в кресле, уйдя в тень, – ваши идеи умрут вместе с вами. Мировой порядок останется таким, каким установлен веками.

Чай остыл. Фон Бисмарк отодвинул чашку и откинулся в кресло.

– Вы глупец, Давид. – Он выпустил дым.

– Простите?

– Предложи вы мне кофе с молоком, отравление выглядело бы не таким очевидным. Вам ли не знать, что немцы не любят чай.

Давид промолчал в ответ на колкость немца.

– Допущенные просчеты – итог вашего представления о мире. Оно линейно и старо: смерть для вас – конец. Однако ни моя смерть, ни ваша жизнь ничего не изменят. В стремлении не допустить событий мы к ним же и придем.

– Не будьте так слепы! – Давид сорвался на крик. Эмоциональный порыв обескуражил фон Бисмарка – впервые он видел его таким. – Думаете, мы столь архаичны и не видим происходящего? – Голос снова стал спокоен. – Тогда вы слепы более моего.

Фон Бисмарк рассмеялся.

– Конечно! Вы все знаете. Вы не охранители. Вы стражники.

«Старею! – досада разрасталась в душе немца. – Старый слепец. Так увлекался своим превосходством над ситуацией, что пропустил очевидное».

– Мы не пускаем в мир мудрость, делая ее тайным знанием, потому что человечество не в состоянии ее принять и постичь.

– Вы не можете этого знать наверняка.

Давид поднялся с кресла, давая понять, что их встреча подошла к завершению.

– История красноречива, фон Бисмарк. Людям дали огонь, и половина Европы сгорела на кострах инквизиции.

Немец молчал. Парировать было нечем.

– То, что вы с таким рвением стремились отдать миру, останется под нашим взором. Вы – не мессия, фон Бисмарк. Вы – даже не Прометей.

– Как я и говорил, – развел руками Давид, – итог логичен: Человеку Мыслящему не быть.

Точки расставлены. Давид улыбался.

В возникшей тишине чиркнула спичка. Фон Бисмарк затянулся. Сигарета – третья за встречу и последняя в его жизни.

– Охранительная позиция не спасет вас. Чем больше вы стремитесь к определенности, тем меньше возможностей оставляете себе. И даже если вы не хотите неопределенности, нет гарантий, что вам ее не навяжут.

Давид, собиравшийся покинуть комнату, остановился у дверей.

– Передумали?

Губы фон Бисмарка растянулись в триумфальной улыбке.

– Удерживающие всегда проигрывают. Контроль приносит ложное успокоение и рождает самый жестокий парадокс: иллюзию победы. Как я и говорил: итог логичен. Допущенные просчеты – итог вашего представления о мире.

– Что вы сделали?

Голос Давида звучал буднично, но фон Бисмарк явственно ощутил излучаемый им гнев.

– Я создал неизбежное для вашего мира Зло… – К горлу подступила тошнота, и немец закашлялся на выдохе.

Яд начал свое неотвратимое действие.

– Какое зло? Говорите, фон Бисмарк!

Давид снова взял себя в руки, но теперь время работало против него.

– Неизбежное Зло для вашего мира – это хаос… – Кровавый кашель оборвал фразу.

Фон Бисмарк с тоской посмотрел на недокуренную сигарету. Больше не затянуться.

– Хаос принесет с собой неопределенность. Он разрушит ваш многовековой мировой порядок. Самый дорогостоящий просчет – слепая вера в мир. Поэтому мы оба проиграем, потому что каждый верит в свой мир.

– Что вы сделали?

Фон Бисмарк убрал платком кровь с губ и усмехнулся:

– Вам придется принять неизбежное Зло, несущее с собой хаос.

В угасающем сознании фон Бисмарка промелькнула последняя мысль:

«Старею!»

Глава 1

В коридоре около больничной палаты стояли двое мужчин. Через большое окно они внимательно наблюдали за лежавшим без сознания человеком.

Оба были среднего возраста, но выглядели старше своих лет – каждый по своим причинам. И на этом их сходство заканчивалось. Люди из разных социальных миров: разными были их мысли, отношение к жизни и к себе. Один был одет в элегантный костюм иссиня-чёрного цвета, сшитый на заказ. Второй – в белый медицинский халат, накинутый поверх потрёпанных временем бесформенных брюк невнятного цвета и коричневой потёртой водолазки. Они были настолько непохожи, что один курил дорогие раритетные немецкие сигареты «F6», а второй предпочитал забивать самокрутки из обычного табака.

– Как он, доктор? – спросил человек в костюме.

Говорил он четко. Выговаривал каждый звук. Холодный и сухой голос звучал прагматично и расчетливо.

– Реабилитация после операции. Состояние стабильное. Медикаментозный сон. Динамика положительная. Наблюдение продолжается. – Мужчина в белом халате понимал: собеседника интересуют только факты.

И добавил:

– По сравнению с состоянием, в котором его доставили, весьма недурно. Должен отдать должное: доставили вы его быстрее, чем кролики спариваются.

Мужчина в костюме недовольно поджал губы.

– Обойдемся без ироничных замечаний! Как скоро он встанет на ноги?

Доктор хмыкнул и потер ладони.

– Я не знаю. Другого прогноза у меня нет.

– Это не обнадеживает, доктор. – Мужчина в костюме хмурился.

– Я в любом случае не смогу дать ответ, который бы вас удовлетворил. Несмотря на то, что его состояние стабильно, вопрос о скорости полного выздоровления ставить преждевременно. – Доктор повернулся к собеседнику. Он не сводил с него глаз. – Главное сейчас: сохранить положительную динамику. А уже потом говорить о восстановлении.

Мужчина в костюме молча продолжал наблюдать за человеком в больничной палате. Внешне невозмутимый и собранный, внутри он кипел от гнева – он не контролировал ситуацию, оставаясь лишь наблюдателем.

Доктор говорил:

– Даже с имеющимся оборудованием и медикаментами другого прогноза я дать не смогу. Парень цепляется за жизнь.

Мужчина слушал его вполуха.

– Как врач я отрицаю чудо, но сейчас оно нам не помешало бы.

– К сожалению… – Мужчина в костюме впервые обернулся к доктору.

Он опустил руку во внутренний карман пиджака и извлек небольшой металлический пенал, напоминающий те, в которых хранятся многоразовые шприцы.

– Вот… – Он протянул пенал доктору.

– Одному богу известно, где вы это достали. – Доктор вертел в руках пенал, одновременно желая и боясь его открыть. – Этого препарата не должно существовать, и…

Человек в костюме перебил:

– Вопреки здравому смыслу он существует.

Мужчина вернулся к наблюдению за пациентом. Гнев от неопределенности и чувство беспомощности выедали его изнутри. Ему хотелось курить – и в руках уже появилась пачка сигарет «F6».

– Позволено? – вопрос прозвучал прозаично-формально.

Он не спрашивал. Он давал понять, что сейчас закурит.

– Две последние ампулы препарата. – Долгожданная затяжка принесла облегчение. Он смаковал во рту табачный аромат. Терпкая горечь возбуждала рецепторы и успокаивала.

"Таких больше не делают".

– Основная задача препарата – ускорять процессы регенерации тканей. Оценивая риски, я прихожу к неизбежному выводу: его необходимо использовать. – Он снова обернулся к доктору. – Как вы считаете?

– Вас действительно интересует мое мнение?

Мужчина в костюме кивнул.

Доктор убрал в карман халата пенал с препаратом и достал плотный холщовый кисет, отсыпал немного табака в сигаретную бумагу, облизнул и скрутил самокрутку.

Самокрутка чадила, перебивая грубым запахом тонкий аромат немецких сигарет.

"И поделом!" –  доктор обиделся: собеседник даже не подумал угостить его хорошей сигаретой.

– Препарат не прошел цикл полного исследования на людях. Мы с вами присутствовали при единственном его испытании на человеке. – Доктор смаковал самокрутку. – Оба видели последствия и знаем причины отмены дальнейших испытаний на людях, а также… – Он сделал паузу – хотел уколоть собеседника. – … почему уже произведенные образцы препарата подлежали уничтожению.

Слова задели мужчину. Честолюбие было его ахиллесовой пятой. Доктор знал об этом и умело играл на ней.

– Оставьте мораль для идеалистов, доктор. Я вынужден принимать решительные меры. Мир в своем нынешнем состоянии исчерпал себя и стоит у черты: когда или пан, или пропал. Но Рубикон, доктор, должен быть перейден.

– Я, конечно, не знаю, что именно творится у вас в голове, и что конкретно вы планируете в отношении этого молодого человека, но вектор мыслей все же улавливаю.

Мужчина в костюме глубоко вздохнул. Повисла пауза. Ему нужно было собраться с силами.

– Хорошо, что не знаешь. – Мужчина впервые обратился к доктору на «ты». Это был единственный и последний раз. – И будет лучше, если все так и останется.

– Я не буду лезть в ваши дела и допытываться до планов. Я не буду просить рассказать детали, к чему и как готовить этого парня…

Человек в костюме снова перебил доктора.

– Вот и славно, доктор. Потому что вам мои планы не понравятся, а не сообщить вам о них мне не позволит воспитание и уважение к вам.

Доктор кивнул. Он действительно больше не поднимал этот вопрос.

– Я задам один вопрос, но дайте взвешенный ответ: потенциал этого человека достаточен, чтобы перенести действие препарата?

Но доктор не ответил.

– Ответьте на вопрос. Честно.

– Мы с вами знакомы давно. – Это было честно. – Теоретическая модель показала способность препарата к усвоению человеческим организмом даже в критическом состоянии. Потенциальная вероятность положительного действия высока. Однако произойти может всё что угодно: вероятность негативных последствий в пределах математической статистики – пятьдесят на пятьдесят. Как и тот единственный подопытный, этот парень может просто сгореть изнутри, словно… – Доктор осекся и недовольно поморщился. – Мы говорим об эксперименте с препаратом, которого не существует, на человеке…

– Которого тоже уже не существует. – Закончил мужчина.

Признание мужчины обескуражило доктора.

– Он… – голос его спутался и дрожал от смеси волнения и гнева. – Он же сотрудник! Я полагал, что мы спасаем ему жизнь…

Мужчина промолчал.

Он здраво рассудил не говорить доктору, что «просто» спасти жизнь сотрудника – не уровень его замысла. Замену рядовым сотрудникам находят быстро. И масштаб его планирования выходит далеко за рамки обычной человеческой жизни. Когда на кону стоит будущее мира, все возможные жертвы ни в счет.

– Но! – все же продолжил доктор. – Я должен понимать хотя бы в общих чертах.

– Позже. – Повисла пауза. – Сейчас важно стабилизировать его. Для ускорения процесса у вас есть препарат. Откиньте сомнения, мнимый патриотизм и религиозные предрассудки. Они ни к чему в данный момент. Мне необходимы весь ваш профессионализм и опыт.

Доктор кивнул.

– Чем же мы тут занимаемся?

– Куем будущее этого мира, доктор.

– Хорошо.

И сухо добавил:

– Если выживет.

– Сделайте всё, от вас зависящее. – Подвел итог мужчина в костюме и ушел.

Доктор смаковал потухшую самокрутку, ощущая горечь табака на губах, когда индикаторы в палате замигали разными цветами в такт противному писку звуковых датчиков.

Доктор вошел в палату сразу, как прооперированный молодой мужчина очнулся после наркоза, мгновенно столкнувшись с волной резкой боли.

– Тихо. – Только и сказал доктор, положив руки ему на плечи. – Тихо…

Глава 2

Грудь сдавливает острая, колющая боль. Глубокий вдох обжигает легкие проспиртованным воздухом. Легкие сводит спазмом – очередная попытка вдохнуть обрывается, и я начинаю задыхаться. Меня охватывает смертельная паника, и в стремлении позвать на помощь только чувствую – лишь шевелю губами. Хочется кричать, но вырывается только сухой, сдавленный стон и мгновенно растворяется.

Я дезориентирован и ошеломлен. Боль, пронизывающая меня, рождается в груди и волнами – раз за разом – проносится по всему телу. А может, мое тело – сплошной источник этой бесконечной и мучительной боли.

– Тихо. – Словно сквозь сизую туманную пелену слышу незнакомый глухой голос. Он отдает хрипотцой.

Я не вижу того, кто говорит. Открыть глаза невозможно – свет резью разрывает сознание. Но я чувствую его старания, пусть и безуспешные, заглушить агонию, охватившую меня.

"Тихо… тихо… тихий" – мелькнула мысль и тут же безвозвратно затерялась.

Яркие и разноцветные блики в глубине сознания пульсируют горошинками в такт биению сердца. С каждой секундой чаще и интенсивнее, переливаясь, отпечатываясь одна в другой. Постепенно они разрастаются и хаотично расползаются подобно кругам на воде. Начинается безумная карусель кислотных красок, вызывающая тошнотворные позывы.

Желудок скручивает спазмом, и внутри поднимается рвотная волна. Она подкатывает ко рту, и я не в силах сдержать, выплевываю теплую мерзкую массу. Едкий запах ударяет в нос и отдается в голове. Подкатывает новым позывом очередная волна, и, вырвавшись наружу, растекается по моему подбородку, сползая по щекам к шее.

– Тихо. – Говорит мне голос.

Он звучит словно издалека, силясь пробиться сквозь прочные преграды боли. Но также тщетно. Мое сознание проваливается в молочно-матовую бездну и скоро полностью растворяется в бессознательной тишине.

И я вижу сон настолько яркий, что сном он совершенно не кажется.

«Я не понимаю, где нахожусь. Я вижу дом, который возник из ниоткуда прямо передо мной, буквально в какой-то паре шагов.

Одноэтажный деревянный дом с резными наличниками на окнах. Такие дома строили в деревнях из цельных бревен, пространство меж которых уплотнялось паклей. На самом краю крыши возвышался флюгер в виде петушка с гордо поднятой головой и вытянутой шеей, вот-вот готовый известить о наступлении нового дня. К дому вела узкая, мощенная декоративным кирпичом дорожка, по краям которой стоял аккуратный металлический заборчик.

Дом слегка расплывался в мареве жаркого июльского полуденного солнца.

Я направился в сторону дома. Но сколько бы я ни шел, так к нему и не приблизился. Прибавил шаг, но чем быстрее я шёл, тем дальше он оказывался. Сбивая дыхание, я бежал до тех пор, пока дом совсем не растворился, оставив после себя легкую дымку. И моему взору открылось совершенно пустое пространство, которое разрезала только узкая дорожка, что уходила далеко за горизонт.

Я двинулся по дорожке вперед. В скором времени растворился деревянный дом с резными наличниками на окнах, и меня окружило матово-белое марево, сжимающее пространство

Внезапно, разрезая готовое вот-вот поглотить меня марево, тропинка расширилась до мощенной мелким гравием аллеи, утопающей в прохладной тени от крон тополей, раскинувшихся вдоль нее. Впереди стояли три человеческие фигуры: женская и две мужские, одна из которых выделялась особой статностью и силой. Они о чем-то разговаривали.

Сквозь туман, я слышу их голоса, но с такого дальнего расстояния просто не в силах разобрать слов. Сейчас они кажутся мне далекими, словно звезды других галактик, которые доносят до нас через время и расстояние лишь память своего величия.

Неожиданно мужская фигура, что выделялась среди других, повалилась на колени, сжавшись от боли, словно младенец…»

Когда я снова пришел в себя, боль отступила, но полностью не прошла. Она уже не колола так сильно, как раньше.

Получилось открыть глаза, но свет снова режет и отдает бликами. В темной глубине подсознания все продолжают свой танец безумные маски и тени.

Они пугают, и хочется спрятаться, свернуться словно младенец или забиться в самый дальний темный угол.

И хотя мысли больше не путаются и не давят гулким эхом, разум все еще плывет в тумане, раздваивается и делится, и я с какой-то пугающей отчетливостью могу рассмотреть себя со стороны.

Тело бледное, с истощенной кожей, через которую проглядываются взбухшие черные вены и капиллярные сосуды, опутавшие меня причудливой паутинкой. К исхудавшим рукам подходят тоненькие матово-белого цвета трубки, на другом конце примыкавшие к каким-то приборам, терминалы которых мигают разноцветными лампочками, а на мониторе по синусоиде скачут волны. Лицо мое осунулось, под глазами, словно разводы красок, легли темно-серые круги.

Скорее мертвый, чем живой. Я существовал, поддерживаемый приборами и химическими препаратами, стимулирующими важные процессы организма и обогащавшими его необходимым набором веществ.

"Где я?!" – успела промелькнуть мысль, прежде чем перед глазами все поплыло и растворилось в сером, казавшемся осязаемым тумане.

И снова проваливаюсь в небытие.

А потом появился женский голос: мелодичный и успокаивающий…

« – … что ты ощущаешь? – спросил голос.

– Необъяснимое одиночество. Оно разъедает меня, лишает воли. Боюсь потерять себя и при этом не знаю, кто я. Не помню себя и не могу понять свое место здесь.

– Ты скуп на детали. Только общие слова изо дня в день об одиночестве. Попробуем еще раз?

– Да, конечно.

– Хорошо. Кроме одиночества, что тебя тревожит?

– Темнота.

– Темнота… Какого характера темнота? Можешь описать ее свойства?

– Не простое отсутствие света. Темнота, какой она представляется в детстве: наполненная, живая.

– Олицетворение страха? Словно… «бугимен»?

– Психолог вы так себе, надо признать.

– Надо признаться, я совсем не психолог. И здесь совсем не с этими целями.

– Тогда почему вы здесь со мной?

– Потому что… я – твоя супруга…»

А потом все прошло так же резко, как и накрыло.

Спичка чиркнула о коробок. Воспламенившись, она на какие-то секунды наполнила воздух запахом сгоревшей серы, и уже скоро в легкие ударил горький аромат махорки. Я не переносил запах табака. Он вызывал неприятное раздражение в носу и щекотал нёбо, отчего сильно хотелось чихать.

Я попробовал отвернуться, но движение отдалось болью в груди.

– Тихо. – Отозвался знакомой хрипотцой голос. – Тихо.

– Где я? – мой голос звучал слабо, едва слышно, неестественно.

Тот, что говорил мне "тихо", пригнулся ко мне поближе, видимо, чтобы расслышать слова, и, причмокивая папиросой, переспросил:

– Спрашиваешь, где ты?

Он глубоко затянулся папиросой и выдохнул.

– Добро пожаловать в ад, сынок. Добро пожаловать в ад.

Глава 3

Поправлялся я быстро.

Старания странного доктора, от которого постоянно тянул шлейф горького табака, делали свое дело. Он проводил стандартные медицинские процедуры – измерение давления, температуры и пульса – и не покидал палаты, пока я не выпью все лекарства. Мы не разговаривали, если не считать взаимных скупых фраз приветствий.

Наблюдая за доктором, я всякий раз убеждался, что монотонность и обыденность действий его успокаивала. Повседневная рутина была его стихией, где он чувствовал себя в безопасности. Утвержденные алгоритмы своей определенностью держали фокус на осязаемости и ощущении контроля. Во всяком случае, так мне казалось.

Сегодня доктор зашел поздно. При нем не было ставших привычными медицинских инструментов, а сам он казался чуть взволнованным.

– Привет. – Голос доктора спотыкался. – Пойдем.

И молча я последовал за ним по пустым коридорам больницы. Только наши шаги нарушали абсолютную тишину пространства.

– Сюда. – Он указал на металлическую дверь и зашагал обратно.

Только сейчас, в этой больничной тишине – безлюдье, я уловил шаркающую его походку.

Немного помедлив, я приоткрыл дверь и зашел в комнату.

Помещение небольшое, безликое, не цепляющее глаз. Его как будто и нет. Абстракция. Попадая, ощущаешь ничтожность своего существования и растворяешься в безвременье. Исчезаешь и существуешь. Находишься в миллионах мест одновременно и в тот же самый момент нигде.

Не сможешь описать это помещение и рассказать, где был, даже если очень захочешь. Всё продумано так, чтобы скрыть само существование такого места и поставить адекватность желающего рассказать о нем под сомнение.

Передо мной стоял небольшой простой металлический стол и такой же стул. Единственным источником света была настольная лампа.

Аскетичное убранство.

Когда дверь захлопнулась и щелкнул автоматический замок, из темноты команты вышел мужчина.

– Добрый день. Прошу, присаживайтесь.

Он говорил вкрадчиво и аккуратно, выговаривая каждый звук. Говорил настолько идеально и правильно, что резало слух – чем и выдал себя.

"Немец." – Подумал я.

Это и был главный.

– Перед нашим разговором доктор сообщил необходимую информацию о вашем уровне общего функционального состояния, включая здоровье, физическую и интеллектуальную готовность.

– Да. – Лаконично ответил я, полагая это уместным.

– Я не закончил! – Возникшая пауза неловкости не доставила. – Я сообщу, когда вам можно будет говорить. Итак, формат, в котором мы построим сегодняшнюю нашу беседу, больше не повторится. Все интересующие вопросы вы сможете задать только сегодня, поэтому задавайте их вдумчиво. Вам понятно?

– Да. – Лаконичный ответ. – Ответы с вашей стороны будут на все вопросы? И они будут честны? – Игра началась.

– Так же, как вам будет позволено задать любой вопрос, мне позволено отвечать так, как я сочту нужным.

– Очень удобно, не находите?

Немец промолчал. Его немецкое чувство юмора отрицало иронию как форму шутки.

– Перед вами желтая папка. – На столе лежала обычная картонная папка со сшитыми и пронумерованными страницами внутри. – Это личное дело. Возьмите его.

"Роден Пол Фергюссон" гласила надпись на лицевой стороне обложки.

Я открыл. Множество официальных документов: от регистрации рождения до свидетельств о праве собственности на различное имущество. Детальные изображения квартир, акцентирующие внимание на деталях интерьера, машин. Карты и планы расположения важных объектов с пометками, обведенными цветными маркерами. Схема родственных и дружеских связей, случайных контактов и романтических отношений. Информационное досье на человека резюмировала расширенная справка с подробным описанием его характера, образа жизни до мельчайших деталей, предпочтений и интересов, особых навыков и знаний.

Передо мной лежала целая жизнь отдельно взятого человека, «обернутая» в обычную желтую папку.