Сны Удмира

Сны Удмира

Глава 1

Бойтесь своих снов, ибо они оживают…

Аврора

Вы когда-нибудь задумывались над тем, как выглядит волна, размером в здание, в котором семнадцать этажей? Нет? Я вот тоже. Зачем вообще об этом задумываться, это же бессмысленная трата времени. Только вот не в моей реальности. Я сейчас стою и смотрю на ту самую волну, которая застыла у вышеупомянутого здания, а точней у моего дома, как скульптура, только вот совсем не из глины. Помните последний фильм про Нарнию? «Лев идет через стену воды в свою страну». Ну вот что-то в этом духе. Удивлена ли я? Совсем нет. Обычное явление.

Как так? Представьте, реальность, в которой вы живете взяла и схлопнулась со снами. Да-да. Все ужасы и бред, какой только вы видели прошлой ночью, просто берет и воплощается в реальность на следующий день. Где и когда это случится – не знает никто. Вот я иду, и уже лечу вниз в дыру в асфальте, к ядру Земли. А вот я сижу и из под кухни на меня ползет вереница змей.

Недавно такое приснилось, как будто мало мне «веселья» в жизни.

Я оказалась в обычном супермаркете, но все продукты начали говорить. Пакет молока жалуется на головную боль, банка огурцов сплетничает о селёдке в соседнем отделе, а булка хлеба панически кричит, что её скоро нарежут. Вдруг включается красный свет, и все товары замирают, притворяясь обычными. По проходу едет огромная ластиковая резинка на колёсиках и стирает ценники. Я понимаю, что должна срочно найти "кассу сновидений", но вместо неё нахожу только аквариум с медузами, пульсирующими в ритме моих мыслей.

Особенно странным кажется ощущение, что во сне это воспринималось как абсолютно нормальная ситуация, и даже была досада, что медузы отвлекают от важного дела-побега от ластика.

А дальше происходит, то что этот сон сбывается наяву. Самые лучшие дни моей жизни, когда можно посмеяться над снами, а не поплакать…

Эти иллюзии внезапно появляются, и так же внезапно исчезают. И все, что ваши глаза видят – является только вам. Представьте такую картину, мало того, что вы от своих иллюзий сума сходите, так еще и смотрите на других людей как на идиотов, которые видят то, что доступно только им. Сидела я тут как-то на лавочке у дома, а рядом «проплывает» мужчина средних лет и гребет невидимыми веслами, протирая пятую точку по асфальту. Занятное зрелище. Мемы в реальности, честное слово. Зато прикиньте сколько контента для блогеров, закачаешься.

Весь этот «схлоп» продолжается уже три года. Причину ищут, но найти никак не могут. А может нам что-то не договаривают?

Ночи, которые проходят без снов (да, такие бывают) – как подарок судьбы. Утром просыпаешься и думаешь – наконец-то сегодня без глюков. Такие дни бывают очень редко. Я насчитала примерно пятьдесят восемь за эти три злосчастные года. Не густо, но и на том спасибо.

Главный плюс, или минус (это как посмотреть) всего этого только в том, что ты помнишь свои сны очень хорошо и можешь предугадать, какое кинцо будешь сегодня лицезреть воочию. Возвращаясь к моему «прекрасному» утру, из застывшей волны должны вылезти чудовища, похожие на тех, что в фильме «Чужой» (к слову, я не знаю как они туда попали, так как ужастики не смотрю вообще и ненавижу их всей душой) и один из них должен откусить мне голову. Не спрашивайте, что это за сны мне такие снятся. Свой ночной бред вспомните. И вот, как по заказу, я вижу, одну стахолюдину, которая, конечно же, сразу замечает меня и бежит сломя голову в мою сторону, клацая своей мерзкой пастью. А звуки, которые оно издает, еще более мерзкие. За ней вылезает еще тысяча таких же. Так как я знаю, что иллюзия заканчивается только тогда, когда полностью исполняется, я закрываю глаза, подняв в стороны руки, жду в безысходном молчании своей участи. Как только все заканчивается, ты не ощущаешь физической боли, только пустоту внутри. Как будто жизненная энергия выходит из тебя с каждой новой иллюзией. И только сон восстанавливает твои жизненные силы и ты можешь дальше жить, насколько это возможно. Забавно, правда? Это как будто насмешка какая-то над всем человечеством. Ты не можешь не спать, потому что энергии на жизнь у тебя просто не будет, а как раз сон и способствует поглощению этой энергии.

А теперь мы плавно переходим к главной особенности. А состоит она в том, что тебе никогда не снятся люди, которые еще живы. Как думаете, сколько раз я мечтала о том, чтобы мой любимый актер умер и пришел ко мне в иллюзии? Да он там наверно, обчихался и обыкался бедный. А я ведь не одна такая. А еще, я думаю, он уже составил завещание, без шуток. Как бы это ужасно не звучало, но действительно, есть совершенно сумасшедшие фанаты, которые готовы убить своего кумира, лишь бы видеть его чаще в своих реальных иллюзиях. Веселого мало.

Только я подумала, что мой сегодняшний ужас закончился, как телефон начинает вибрировать в кармане куртки. Достав гаджет, я невольно издаю стон на имя человека, указанного на экране.

– Я вас внимательно слушаю, – не без сарказма в голосе приветствую своего собеседника.

– Что, уже провалилась? – с насмешкой говорит голос. К слову, выражение «провалился» закрепилось по всему миру как знак того, что человек погружался в свой сон наяву.

– Дорогой бывший, ты только что отвлек меня от такого зрелища, закачаешься. Чужой вылезает из застывшей волны…

– Так, все, стоп, я не хочу слушать фантазии твоего больной черепушки, – поспешно прервав мой увлекательный рассказ, раздраженно говорит Тревис. Я молча скорчила лицо с полуулыбкой, довольная тем, что немного взбесила его, и пошла дальше по улице, сильней укутавшись в вязанный снуд. В этом году осень выдалась как нельзя холодной, но вот уже через несколько дней наступит декабрь, а снега как не было, так и нет, и по ощущениям, как будто не предвидится до самого Рождества.

– Слушай, что тебе нужно? Я и так уже опаздываю на встречу из-за глюков, – раздраженно интересуюсь я. К слову, работа у меня очень интересная. Я журналист-ищейка. Что это значит? Я вынюхиваю все, где плохо пахнет и выискиваю то, что не видно большинству людей. И я совершенно не хвастаюсь (ну почти). А самое интересное то, что я не работаю ни на один телеканал и не на один журнал, так как преследую личные цели. Конкретней говоря я журналист-блогер и работаю только на себя.

– Эм, ну я это…

– Стой, ты что, опять позвонил денег занять? И как только тебя Земля держит еще. Немыслимо.

– Да стой, в этот раз все точно получится.

– Нет, даже не мечтай. За все те деньги, что я тебе дала, ты бы уже мозги себе купил давно, смекаешь? Пока, – крепко сжимаю телефон в руке, от злости побелели костяшки пальцев. Идиот несчастный. Надо было давно его заблокировать. И почему я этого до сих пор не сделала? Сама не знаю.

Холод въедался в кости. Не резкий укол, а вязкое, сырое проникновение сквозь шерсть пальто, будто осень выжимала из города последнее тепло. Я закуталась глубже в снуд, и дыхание, смешиваясь с морозной дымкой воздуха, уплывало в свинцовое небо. Под ногами хрустела не первая, уже притоптанная и подтаявшая корочка льда на лужах. Я шла, не глядя на витрины – они отсвечивали тускло, бессмысленно. Ветви голых деревьев чертили на небе беспорядочные трещины, как нервический почерк в моем блокноте.

Спуск в подземку встретил меня запахом сырости, машинного масла и усталости. Мне показалось, что этот запах не менялся десятилетиями, как и плитка на стенах. Я проскользнула через турникет в поток таких же укутанных, молчаливых людей. Их лица были приглушены, словно вытерты до полупрозрачности. В воздухе, каждый день витает чувство безысходности от того, что сегодня или завтра сбудется самый худший твой кошмар.

Вагон встретил меня знакомой тряской и скрежетом. Я прижалась к холодной стене у двери. Я никогда не сажусь на новенькие сидения, так как привыкла наблюдать за всем и подмечать детали – так удобней наблюдать и писать в потертом блокноте. Свет внутри был желтоватый, больной. Он падал на сонные лица, на замызганный пол, на рекламу, кричащую о чем-то ненужном. Кто-то кашлял сдавленно, кто-то листал ленту в телефоне, и синий отблеск экрана лежал на его щеке как пятно. Я закрыла глаза, но вместо темноты увидела архивные фотографии. Пожелтевшие снимки, строгие лица в круглых очках, схемы непонятных установок. То самое «старое дело», трехлетней давности, которое я расследовала все это время. Почему же все это случилось с нами?

Ученый, к которому я ехала, был одним из последних свидетелей, которых мне удалось разыскать за последнее время. Старик, отсидевшийся в своем институтском кабинете, как моллюск в раковине. Согласился на встречу неохотно, голос в трубке звучал сухо и настороженно: «Зачем вам это? Уже ничего не изменить». Но именно этот мрак и вел меня сейчас по унылым тоннелям и страх за то, что весь этот кошмар никогда не прекратится.

Вагон дернулся, замедляя ход на моей станции. Я открыла глаза, оттолкнулась от стены. Движение, казалось, разбудило меня от тягостного полудрема. В толпе, вытекающей на платформу, я почувствовала давно знакомый, острый толчок адреналина – тот самый, что гнал меня за историями. Страх, холод, уныние метро отступали, превращаясь в фон, в антураж. Впереди была встреча. Впереди была попытка расшевелить окаменевшую память, вытащить на свет обрывки правды, которая, возможно, не хотела, чтобы ее тревожили.

Я поднялась по эскалатору наверх, навстречу колючему ветру, уже не замечая его. В руке я невольно сжала старый блокнот с записями. Внутри – вопросы без ответов, на которые я надеялась найти ключ сегодня. Город вокруг был все так же сер и неприветлив, но теперь он был просто декорацией. Главное ждало впереди, за дверью тихого кабинета, где время, казалось, застыло.

***

Кабинет встретил меня запахом – густым, сложным, как слоеный пирог из пыли старых бумаг, древесины полированного стола, лака от переплетов книг и сладковатого лекарственного одеколона, каким пользовались в семидесятых. Воздух стоял неподвижный, застывший, словно его не проветривали с тех самых пор. Я сделала шаг внутрь, нервно сминая блокнот в руке, и скрип половиц под моими кроссовками прозвучал невежливо громко.

За массивным столом, заваленным стопками папок и журналов, сидел он – профессор Патрик Миллер. Сухонький, в твидовом пиджаке с кожаными заплатками на локтях. Его глаза, светлые и острые, скользнули по мне из-под густых седых бровей, не выразив ничего, кроме усталой настороженности.

– Проходите, – его голос был тихим, но твердым, без гостеприимных нот. – У нас немного времени.

Я села в жесткое кресло напротив. Не спрашивая разрешения, я положила на стол напротив свой телефон и включила диктофон.

– Спасибо, что согласились, Мистер Миллер. Давайте начнем с октября 2020-го. Протокол испытаний установки «Отражение». Подписи ваша и Леонардо Вербера. Что на самом деле произошло в ту ночь?

Ученый медленно откинулся в кресле, сложив пальцы перед собой. Его взгляд ушел куда-то мимо нее, в книжные полки, уходящие в полумрак.

– Много же вы узнали, мисс Шекспир. Протоколы – они для отчетности. В них пишут то, что можно написать. А что произошло… давно это было. Детали стерлись.

– Детали не стираются, – мягко, но настойчиво парировала я, уже строча в блокноте “уходит от ответа”. Моя черная ручка скрипела по бумаге, нарушая тишину. – Особенно такие. Вспомните. Скажем, показания датчиков электромагнитного поля. Они зашкалили за два часа до официально зафиксированной «технической неполадки». Почему их вычеркнули из итогового отчета?

Он поморщился, будто от головной боли.

– Как вы…? Впрочем, не важно. Приборы могут ошибаться. Было много помех.

– Каких помех, Мистер Миллер? Свидетели говорили о странном свечении. О гуле, который сводил с ума. О том, что у Вербера потом неделю шла носом кровь, и он ничего не помнил.

Ученый заерзал. Его пальцы постукивали по дереву стола.

– Свидетели… Люди склонны преувеличивать. Особенно со временем. Страх – плохой советчик для памяти. А если учесть тот факт, что мы три года живем в наших кошмарах…

– А что насчет вас? – Я наклонилась чуть вперед. – Вы ведь не преувеличиваете. В вашем личном дневнике, который мне… удалось найти, есть запись от 12 октября. Всего одна фраза: «Мы открыли дверь. Дверь тоже открылась». Что это значит?

Он резко посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то живое – испуг, ярость, а потом снова глухая стена. Он молчал так долго, что слышно было лишь тиканье маятниковых часов в углу и приглушенный шум пустынного переулка за закрытым окном.

– Вы копаете не в том месте, мисс, – наконец выдавил он. – Вы ищете виноватых в забытой аварии. А настоящая правда… она не в протоколах. И не в дневниках.

– Тогда где? – почти прошептала я с явным ударением на последнем слове.

Профессор обвел взглядом свой кабинет. Потом его взгляд уставился в пространство перед собой, но мне показалось, что он смотрит куда-то очень, очень далеко.

– Вы видите мир вокруг? – тихо спросил он. – Хаос. Войны, которые вспыхивают на пустом месте, как эпилепсия у здорового организма. Странные мутации вирусов. Климатические аномалии, не поддающиеся нашим моделям. Каждый видит свой сон наяву. Глупость и агрессия, растущие в геометрической прогрессии. Вы верите, что это все – случайность? Результат лишь человеческой глупости?

Он сделал паузу, давая мне прочувствовать тяжесть его слов.

– Мы, в той лаборатории… мы не просто играли с полями. Мы стучались. Стучались в темноту, чтобы узнать, есть ли там стена. Оказалось, стены нет. Есть… слух. И внимание.

Я перестала писать. Ладонь стала влажной.

– Все, что вы перечислили было и до иллюзий. Люди всегда были такими. Просто сейчас эту глупость и агрессию подпитывают кошмары наяву. Вы не сказали мне ничего нового, но, чье внимание, Мистер Миллер? Чье же внимание вы тогда привлекли? Потусторонних сил? – с усмешкой говорю я

Ученый усмехнулся в ответ, но в тут не было ни капли веселья.

– Вы хотите, чтобы я сказал «инопланетное»? Хорошо. Допустим, инопланетное. Но не в смысле кораблей и зеленых человечков. Это примитивно. Речь о… разуме иного порядка. Потустороннем. Холодном. Возможно, даже не понимающем нас. Мы стукнули. И нас услышали. «Отражение» сработало. Оно не сломалось. Оно… показало. Показало им нас. Нашу частоту. Нашу уязвимость.

Он замолчал, тяжело дыша.

– Вербер не сошел с ума от перегрузок. Его разум… не выдержал того, что он увидел в обратной связи. А все, что происходит сейчас в мире – это не политика. Это… эхо. Слабые, но учащенные импульсы. Ответные сигналы. Они вносят диссонанс в нашу реальность. Ломают логику. Усиливают хаос. Мы открыли щель. И теперь ее не закрыть.

В кабинете воцарилась гробовая тишина. Даже часы, казалось, замерли. Красная кнопка на диктофоне горела, как раскаленный уголь.

– У вас есть доказательства? – наконец спросила я, не то, чтобы веря во всю эту чушь, что сказал старик, но три года назад мир перевернулся с ног на голову и ожидать можно все что угодно. Скептицизма своего я не показала, иначе бы этот диалог стал бы короче.

Мистер Миллер медленно покачал головой.

– Доказательства – для вашего мира. У меня есть только знание. И предупреждение. Оставьте это. Засыпьте эту яму землей. Потому что чем больше вы копаете, тем больше вероятность, что… они посмотрят прямо на вас.

Он поднялся, давая понять, что разговор окончен. Его фигура в потрепанном пиджаке казалась вдруг не жалкой, а трагически величественной – стражем у врат, в которые он сам же когда-то постучался.

Я механически выключила диктофон, собрала вещи. Холод, исходивший теперь не от осенних улиц, а из самого нутра услышанного, сковал меня. Так близко к чему-то новому я еще не подступала.

– Мисс Шекспир, – прилетело мне в спину

– Да?

– Вот, возьмите, это номер человека, который тоже причастен к этому всему и который знает больше. Но будьте осторожны. Он не любит гостей. – Он протягивает мне клочок пожелтевшей бумаги с номером и именем. Я медленно забираю его и поднимаю на ученого глаза.

– Зачем вам это? – с подозрением спросила я.

– Вы не такая, как другие журналисты, приходившие сюда раньше. Я увидел в ваших глазах то, чего не видел уже давно. – Немного отходя, проговорил старик.

– И что же это? – скрестив руки на груди, спросила я.

– Другие искали сплетню, наживу, сенсацию. Называйте как хотите. В вас же вера в то, что это все можно закончить. И я тоже верю, что вам это под силу.

– Ну, эм… спасибо.

Он кивнул, я сунула бумагу в карман джинс и развернулась в сторону двери.

Выходя из кабинета, пропитанного запахом старости и тайны, я понимала, что пришла за фактами о прошлом, а ухожу с ключом к безумию настоящего. И этот ключ был слишком тяжел и страшен, чтобы держать его в руках. Но назад пути уже не было. Дверь была приоткрыта. Что же меня ждет за ней?

Глава 2

Аврора

Дверь захлопнулась за мной с глухим, окончательным звуком, отсекая мир, полный холодного ветра и леденящих откровений. Квартира встретила меня привычной тишиной, но теперь эта тишина казалась настороженной, притворной. Я повесила пальто на вешалку в прихожей, и оно грузной бесформенной массой соскочило на пол. Я не стала поднимать, сил небыло. Эта беготня по городу высасывает все силы. А еще блог с расследованиями надо вести. Это моя страсть и средство оплаты по счетам – это вся моя жизнь.

Сознание гудело, как трансформаторная будка, переполненное обрывками фраз, образов: «потусторонний разум», «стучались в темноту», «они посмотрят прямо на вас». Я прошла на кухню, движения были механическими, как у заведенной куклы. Холодильник гудел в такт моим мыслям. Внутри – полупустая пачка масла, яйца, вялый помидор. Достала все, не глядя.

Сковорода зашипела под струей масла. Я разбила яйца, наблюдая, как белок мгновенно сворачивается, белеет, захватывая желток в тугой кокон. Процесс был простым, предсказуемым. Здесь были четкие правила: огонь, белок, готовность. Не то, что там, в том кабинете, в том прошлом, где физика сходила с ума, а реальность оказывалась дырявой, как решето.

Я ела, стоя у окна, глядя на идущих людей и спешащие машины. Один парень танцевал вальс на тротуаре с невидимым партнером. Да уж, это точно лучше, чем волны и чудовища.

В стекле, как в черном зеркале, отражалась девушка, которую я видела каждый день, но сейчас – словно впервые.

В каштановых волосах с медовым оттенком, собранных в небрежный пучок с выбившимися прядями, тускло поблескивал уличный фонарь за окном. Глаза большие, миндалевидные, цвета потускневшей весенней листвы или глубокого морского стекла. Все зависело от освещения. Черная пластиковая оправа очков, простая и строгая, обрамляла этот взгляд, подчеркивая его отстраненность, будто барьер между ней и миром.

Черты лица были не кукольно-идеальными, но четкими и выразительными: аккуратный, прямой нос, и полные, мягко очерченные губы, которые сейчас были плотно сжаты в тонкую линию. Я не была классической красавицей, но во мне была та притягательность, что идет изнутри – от интеллекта, упрямства, скрытой силы. У меня есть привычка смотреть на все адекватно и поэтому я частенько пользовалась привелегиями своей не заурядной внешности. В пределах разумного, конечно. Моя фигура, угадывающаяся даже под просторной домашней футболкой, не была хрупкой; в ней читалась мягкая, но уверенная женственность, привлекательность здорового, живущего в своем ритме тела.

И на правой руке, которой я держала тарелку, резкой нитью выделялся на белой коже шрам. Небольшой, в пару сантиметров, но глубокий и неровный, будто от разрыва. Он тянулся от косточки запястья и до кончика мезинца. История его была тихой и стыдной: не нападение, не героическая битва. Страшный сон, кошмар такой силы, что я, не проснувшись до конца, в панике рванулась с кровати и рукой пробила стеклянную дверцу книжного шкафа. Физическая метка от метафизического ужаса. Теперь, выше низенькой прикроватной тумбочки, ничего не стояло около кровати. Если только стену пробить и сломать руку. Сейчас этот шрам казался мне не случайностью, а зловещим предзнаменованием, первой ласточкой того хаоса, о котором сегодня говорил старик. Я поймала в отражении свой напряженный взгляд и быстро отвела глаза, но было поздно – холодная тревога уже поползла от запястья к солнечному сплетению.

Неужели за столько лет, я наконец-то продвинулась? Но даже радоваться не было сил.

Еда была безвкусной, жевалась, как бумага. Тарелка со скрипом уехала в посудомойку. Главное было – заглушить пустоту внутри, а не утолить голод.

Плечи, шея, виски – все ныло от напряжения. Меня тянуло в ванну, но мысль о том, чтобы неподвижно лежать в воде, в тишине собственного тела, была невыносимой. Там, в тишине, начнется обдумывание. А обдумывать не было сил.

Я прошла в спальню, скинула одежду, оставив ее лежать на полу, и нырнула под холодное одеяло. Ткань пахла пылью и одиночеством. Конечно, целыми днями не бывать дома и питаться в забегаловках, как иначе? Я сжалась калачиком, пытаясь согреться, но холод шел изнутри, из самой сердцевины, куда проникли слова старика.

И тут зазвонил телефон. Веселый, навязчивый рингтон Мэри заставил дрогнуть от испуга. Картинка всплыла перед глазами: лучшая подруга, наверное, с бокалом вина, хочет поделиться свежей сплетней или позвать в кино. Ее мир был простым, ясным, построенным на понятных связях: работа, отдых, любовь, ссоры.

Звонок резал тишину, настойчиво вибрировал на тумбочке. Палец сам по себе потянулся к экрану, чтобы смахнуть в ответ, чтобы услышать этот нормальный, живой, бессмысленный голос. Это был бы якорь. Спасение.

Но рука не поднялась. Я замерла. В горле стоял ком. Что мне сказать? «Привет, Мэр. Как дела? А я сегодня говорила с безумным стариком, который считает, что мы пробудили космическое зло, и теперь все проблемы – это его эхо»? Нет. Любые обычные слова – о погоде, о работе – казались бы чудовищной ложью, предательством той ужасающей истины, что поселилась во мне. А молчать, слушая болтовню подруги, было бы невыносимо.

Звонок оборвался. На экране всплыло уведомление о пропущенном вызове и смайлик от подруги: «Ты где? Перезвони!»

Не сейчас, Мэр, прости.

Я потушила свет и уткнулась лицом в подушку. Сон не приходил. Я лежала с открытыми глазами в темноте, чувствуя, как стены квартиры, ее привычная, уютная реальность, истончаются, становятся прозрачной пленкой. А за ними – холодная, безразличная пустота, в которой что-то теперь действительно обращало внимание на себя. Как будто в эту секунды кто-то начал слежку.

***

Сон навалился внезапно, как густой туман, поглотив дремотные обрывки мыслей о кабинете, папках и леденящем гуле.

Я оказалась в белом пространстве, лишенном стен, пола и потолка, но полном мягкого, рассеянного света. И в центре этого света стоял Он.

Мужчина. Высокий, статный, с плечами, которые казались выточенными из мрамора под отлично сидящим темным кафтаном старинного покроя. Его белые волосы как снег, гладкие и тяжелые, были стянуты в высокий хвост, открывая высокий чистый лоб и решительные линии скул. Но главное – глаза. Глубокого, пронзительного синего цвета, как лед в замершем темном озере. Они смотрели на меня не со странностью пришельца, а с бесконечной, древней печалью и… узнаванием.

И я знала. Знала с той абсолютной, неоспоримой ясностью, которая доступна только во сне. Он не существует. Он не может существовать. Потому что живые люди не являются во снах. Только умершие. Они приходят обрывками, символами, искаженными воспоминаниями.

Он не сказал ни слова. Просто протянул руку. Длинные, изящные пальцы коснулись моей щеки. Прикосновение было настолько реальным, что я вздрогнула: теплое, живое, с легкой шероховатостью кожи у суставов. Он провел большим пальцем по моей скуле, словно стирая след усталости. Потом та же рука мягко обвила мое запястье, и его большой палец лег точно на старый шрам. И в этом прикосновении не было боли, было понимание. Будто он говорил: «Я вижу твои раны. И те, что снаружи, и те, что внутри».

От этого касания по телу разлилась волна успокоения. Не радости, а глубочайшего облегчения, как если бы я наконец-то нашла тихую гавань после долгого шторма. В его глазах отражалась не я, а целая вселенная тоски по чему-то утраченному.

Я хотела спросить: «Кто ты? Что ты ищешь?», но во сне голос не слушался. Я лишь смотрела в эти бездонные синие глаза и знала: он – послание. Ключ. Или предупреждение. Часть той самой «обратной связи», о которой шептал старый ученый.