Сказки для слишком рано выросших детей

Москва встретила Настю шумом и суетой, а дом, в который они заселялись, был таким высоким, что девочка запрокинула голову, чтобы увидеть верхние этажи. Квартира сияла чистотой и каким-то торжественным блеском, она даже побоялась присесть куда-то, чтобы не испачкать. Так и стояла посреди гостиной, пока рабочие носили коробки. Все было строгое, ровное, какое-то неживое, совсем не как дома. Так не хватало дома – яблони и гамака в саду, и тихих вечерних разговоров. Внутри Настя так и назвала: там – дом, а здесь – Москва. Мама хмурилась, подчеркивала, что теперь здесь их дом, а Настя упрямилась и замолкала, повторяя, что дом – там, где папа. Папа звонил ей часто вечером, чтобы поговорить или рассказать сказку на ночь, или узнать, как ее дела. Маме не нравились эти долгие разговоры, мама считала, что своими разговорами папа отвлекает Настю от каких-то важных дел – по маминому успешному плану. И даже когда папа приезжал на выходные это почти всегда казалось маме лишним и никак не вписывалось в ее новую яркую жизнь. Насте казалось, что мама теперь не только не любит, но и стесняется папу, старается выдавить его из своей новой жизни, и из Настиной тоже, чтобы не напоминал своим видом, как скромно и тихо они жили раньше. Настя не хотела забывать папу. Ее все еще было неуютно в этом кричащем мире, где все друг другу улыбались, а глаза оставались холодными, где давали громкие и красивые обещания, которые никто не собирался исполнять. Мама стала такой же – ее красивы холодные глаза скользили поверх людей, не задерживаясь на лицах. Настоящим остался только мишка, от которого мама все время хотела избавится. Чем он ей так мешал, Насте было не понятно, да только мама не успокаивалась, как будто лишь выбросив Настиного старинного друга, который ее так раздражал, она могла навсегда проститься с неярким прошлым, навсегда записав себя в Королевы. Мишка был последним свидетелем той унылой и скучной жизни, как теперь говорила мама.

Мамины новые друзья – ее коллеги по работе – иногда бывали у них в гостях. Тогда из ресторанов привозили много еды, и официанты в накрахмаленных рубашках раскладывали их по тарелкам. А когда приходили гости, Насте нужно было надеть новое платье и улыбаться этим незнакомым людям, а потом рассказывать стихи или петь. Когда гости благосклонно улыбались и хлопали, мама успокаивалась и отпускала Настю в ее комнату. Тогда можно было закрыть дверь, переодеться и просто жить дальше, до следующих гостей. Если эти гости приходили с детьми, вернуться в свою жизнь было сложнее. Детей отправляли в Настину комнату – играть вместе. Тогда незнакомый мальчик или девочка весь вечер сидели в кресле и играли в телефон, не особо замечая Настю. Они теряли к ней интерес сразу же после того как девочка говорила, что не знает телефонных игр, а любит читать книги и рисовать.

Мама же, напротив, много говорила, делилась планами, рассказывая во все стороны, как все хорошо, и как правильно, что они переехали, жаль не раньше, а то много времени потеряно. Мама как будто все и сама себе старалась доказать, что сделала все правильно, что это было верное решение и для нее, и для дочери.

Постепенно жизнь и для девочки входила в новую колею – нет, не налаживалась, просто Настя приняла, что теперь всегда будет так, и что жить она будет с мамой в Москве. А ее дом – уютный дом с папой и старой яблоней остался где-то там, далеко. Иногда девочке казалось, что и сама она осталась там, всей душой, и лишь тело живет здесь и ходит по московским улицам.

Нельзя сказать, что Насте не нравилась Москва – девочка чувствовала ее кипучий ритм, здесь было много интересного, увлекательного и яркого. Просто… это все было какое-то не очень настоящее. Это все было «для бизнеса». Это был город для работы, для зарабатывания денег, а не для жизни. Он был таким спешащим и стремительным, что все в нем мчалось, не имея возможности задержаться, остановиться. Если ты останавливался, то сразу безнадежно отставал. Или тебя сметали те, кто напирал сзади. Здесь, в Москве, не принято было останавливаться. Если ты останавливался, не стремился вверх, к назначенному кем-то успеху, тебя сразу назначали неудачником и списывали со счетов. Здесь не было просто жизни, было лишь движение – вверх, к цели, куда-то. И оценивали людей не потому, какими они были людьми, а по этому движению. Никого не интересовало какой ты человек, о чем ты думаешь и как живешь, если все это не было частью «работы». Поэтому домом Москву Настя так и не признала, просто жила здесь. А когда было совсем невмоготу, улетала душой к папе, за горы. Вот папа совсем не изменился. Та же улыбка и теплый взгляд, который становился немного печальным, когда он спрашивал о маме. Папа рассказывал такие же смешные истории, и Настя хохотала, забывая про свою грусть. Папа жил один в их маленьком уютном доме со старой раскидистой яблоней, только завел собаку, которую назвал Настасьино Счастье. Щенок заливисто лаял в экран, когда папа звонил девочке, и Настя звонко смеялась. Она так ждала лета, надеясь, что мама отпустит ее к папе, и они будут жить там, весело и радостно, вместе с Настасьиным Счастьем.

Чем ближе приходило лето, тем больше сгущались тучи над их домом. Мама приходила все позже, закрывалась в комнате и что-то считала. Или напряженно разговаривала по телефону. Она почти не разговаривала с Настей, а если девочка заходила к ней, то спрашивала, все ли у нее в порядке, сделала ли она уроки и, успокоившись, что нет плохих оценок, велела идти спать. Что-то происходило на маминой работе, что-то очень серьезное и плохое. И чем дольше это происходило, тем строже становилась мама, тем больше требовала Настиных успехов. Как если бы Настины победы могли решить мамины проблемы. Решить, ну или хотя бы облегчить…

Иногда Настя ловила на себе сосредоточенный мамин взгляд, как будто та спрашивала Настю, правильно ли она поступила, не погорячилась ли, не свернула ли в чужую сторону. Настя не знала. Просто чувствовала, что маме нелегко, не так как ей хотелось бы, и она, Настя, ничем не может помочь маме в этих взрослых играх. Да мама и не просит. Настя почти забыла, как выглядит мамина улыбка, когда она добрая мягкая и открытая. Те улыбки, которыми мама улыбалась сейчас были красивыми по-другому – яркие, напряженные, королевски-надменные, но не мамины. Последние дни мама часто приходила позже обычного, забиралась на диван и просто молча лежала, иногда с закрытыми глазами, кутаясь в плед, иногда глядя в одну точку и как будто застыв. Телефон звонил все меньше, друзья появлялись все реже. В доме поселилась напряженная тишина. Один раз Настя застала маму, перелистывающей их старые фотографии. Мама смотрела тихо и печально. Надо же, оказывается, она помнила их прошлую жизнь…

В один из вечеров мама как-то особенно долго не приходила, было уже совсем поздно, когда приехала мамина старинная подруга, еще из прошлой жизни, из маленького городка за горами. Она отпустила няню и осталась с Настей, чтобы той не было страшно. Мамина подруга сказала, что мама, возможно, сегодня не сможет приехать, но обязательно вернется завтра. Ни завтра, ни послезавтра мама не пришла. Зато приехал папа и долго гладил Настю по голове…

Они съехали с той шикарной холодной квартиры, в которой жили и переехали к бабушке, которая потеснилась и пустила их в свою маленькую квартирку. Папе пришлось продать свой грузовик, чтобы разбираться с теми проблемами, которые свалились на маму. Ему помогал старинный институтский друг, который работал в Москве следователем. Оказалось, что мамин начальник задолжал большому количеству людей и уехал заграницу, прихватив с собой активы фирмы, в которой мама была ответственным директором, а все долги повесил на нее.

Обиженные клиенты, подрядчики и работники, не особо разбираясь, стали требовать своих денег, офис опечатали, а маму задержали. Папин друг посоветовал адвокатов и сам по мере сил помогал разобраться в сложившейся ситуации. Папа приходил вечером усталый, тихо совещался на кухне с бабушкой. Настя тихо играла в комнате с мишкой. Она одна знала, что теперь все будет хорошо, потому что приехал папа и вся семья вместе. Она не сомневалась, что папа с мамой теперь будут снова вместе, потому что папа, как и раньше, любит маму, он и не переставал ее любить. А мама – мама поймет, что нет лучшего места на земле, чем их дом, и нет лучшего человека на свете, чем их папа.

Прошло несколько недель, прежде чем мама вернулась. Просто вошла в двери, и Настя подбежала и обняла ее, и папа обнял. Так и стояли они, обнявшись, втроем, а бабушка смотрела на них и улыбалась.

А потом они долго ехали на папиной машине в их родной город за горами, и мама иногда смотрела на папу и тихо улыбалась, так тихо как будто боялась спугнуть эту свою старую настоящую улыбку. А папа улыбался в ответ и смотрел на маму и иногда подмигивал в зеркало Насте.

Их ждала старая яблоня, и гамак, и тихий сад, и задорный веселый щенок.

– Я наконец-то дома… – присела мама на корточки, закрыла лицо руками и горько расплакалась. Настасьино Счастье звонко залаял, пытаясь лизнуть маму в нос.

Сказка про девочку у которой была слишком строгая мама

У всех детей есть мамы. У кого-то мягкие и добрые, у кого-то строгие. Так вот у Саши была мама строгая. Красивая, но очень строгая. Саша очень старалась, чтобы растопить мамино сердце и хоть раз увидеть ее улыбку, но мама, как Снежная Королева, лишь сверкала своими красивыми глазами, но не улыбалась. Насте так нужна была ее улыбка, а маме нужна была лучшая Саша. Она дарила дочери самых красивых кукол, записывала на самые интересные занятия, покупала нарядные платья, ведь у ее дочери должно быть все самое лучшее, и дочь должна быть самой лучшей. Какой именно лучшей Сашина мама знала замечательно: был целый список улучшений, которые она день за днем вводила в распорядок дочери. Девочка обязана была следовать плану неукоснительно.

И Саша следовала. Она очень старалась. И каждый раз слышала, что недостаточно. Недостаточно красиво, недостаточно чисто, недостаточно элегантно – все недостаточно. Девочке так нужна была мамина похвала, мамино одобрение, и она всегда замирала, ожидая мамину реакцию на что-то сделанное ею. Мама хмурилась и вновь произносила свое «недостаточно». Внутри у Саши в этот момент что-то сникало, грустнело, увядало. Ну вот, опять не получилось. Саша утешала себя, что в следующий раз обязательно получится, но и в следующий раз она не дожидалась улыбки. Растопить мамино холодное сердце никак не удавалось.

Однажды, в один из серых осенних дней, когда Саша снова сидела хмурая и разочарованная, не дождавшись маминой теплоты, тучи на небе стали постепенно расплываться, и неожиданно выглянуло солнце. Солнечный луч ворвался в комнату, и нахально засветил прямо в глаз девочке. Саша сощурилась, а лучик запрыгал по мебели и звонко вскрикнул ей:

– Привет!

– Привет, – грустно поздоровалась девочка в ответ.

– Что можно делать с таким хмурым лицом? – удивился лучик, продолжая прыгать по комнате.

– Я делала уроки, а мама сказала, что получилось недостаточно аккуратно, – Саша опустила голову. – Хотя я очень старалась, но пара неточностей, все же, есть…

– Ха! Неточность – не ошибка! Ты же девочка, ты только учишься писать! Все делают ошибки, когда учатся что-то делать!

Саша усмехнулась. Ей приятны были слова лучика, от них становилось немного легче и не так печально, как было раньше.

– Ну и что же мне делать? – с надеждой спросила она.

– Пойдем посмотрим, что там у твоей мамы внутри, не бывает строгих и хмурых людей просто так! – воскликнул лучик и начал вытягиваться в светящуюся дорожку, которая как будто приглашала Сашу последовать по ней. Саша сделала шаг вперед и начала стремительно уменьшаться пока не оказалась на этой светящейся дорожке.

– Чего ждешь, побежали! – звонко прокричал лучик и устремился вперед.

Маленькая Саша побежала вперед, еле поспевая за резвым товарищем. Ему-то хорошо – он свет – перемещался быстро и стремительно, а ей приходилось что есть сил перебирать ногами, чтобы не отстать.

Завернув за угол, они увидели, что мама готовит кушать. То ли потому, что она стояла спиной, то ли потому что была занята, да и они были очень маленькие, но мама совсем не почувствовала, как Саша с лучиком со всего разбегу врезались в нее и провалились внутрь.

Внутри было темно. Вены и артерии усердно работали, перекачивая кровь. Сбоку стучало сердце. В нему и отправилась девочка по светящейся дорожке.

Когда она подошла, сердце светилось тусклым светом, сосредоточенно пульсируя. Внутри него была маленькая комната, а в ней на стуле сидела маленькая сосредоточенная девочка, смутно похожая на Сашу. Она сидела очень прямо, сосредоточенно, немного нахмурившись. Аккуратные косички лежали по плечам, а руки все время поправляли строгое платье.

– Ты кто? – спросила девочка у Саши. – И что здесь делаешь?

– Я – Саша. А это – сердце моей мамы. Лучик сказал, что хмурых людей просто так не бывает и мы пришли посмотреть.

– Понятно. Значит, я буду твоей мамой, когда вырасту, – девочка задумалась. – А почему хмурых? Просто я серьезная. И сосредоточенная.

– Зачем? – удивленно спросила Саша. – Тут же никого нет, кроме тебя?!

– Ну… – девочка смутилась. – Это сейчас нет. А потом придет. Все должно быть правильно и четко.

– А если не будет правильно, что тогда будет? – допытывалась Саша. – Что произойдет?

Девочка нахмурилась.

– Скоро придут мои родители. Они будут ругаться, если будет что-то не так. Папа ругается, если я получаю плохие отметки. Да и мама может наказать…

Я должна все делать идеально и не шалить, тогда мной будут довольны. Наверное…

Саша не знала, что ответить – ее никогда не наказывали и ей было жаль девочку, которая сидит одна и ждет наказания. Она растерялась.

– И за что тебя могут наказать?

– За разное. И за уроки, если плохо сделала, и за оценки, и если платье испачкала. А еще мне нужно убраться в комнате и помыть посуду.

Саша смутилась. Бывало, что и она портила вещи, но мама лишь с укоризной смотрела на нее. Мама говорила, что наказывать детей нельзя, что это очень плохо.

– Ну хоть иногда тебя хвалят? – с надеждой спросила Саша.

– Нет, – девочка понуро опустила голову. – Просто молчат, если я все хорошо сделала. Говорят, что такой и должна быть хорошая дочь.

– М-да… тяжело. А как ты играешь?

– Я стараюсь не играть. От этого в доме беспорядок.

Лучик блеснул возмущенно.

– Беспорядок – это хмурые дети и полное отсутствие радости! Вставай!

Девочка поднялась со стула. Лучик продолжал свою бурную деятельность.

– Ну как можно радоваться в таком грустном платье?! В таком платье радоваться абсолютно невозможно! – он коснулся девочки и темное строгое платье куда-то улетучилось. Вместо него появился яркий цветастый сарафан и красные босоножки.

– Здесь слишком темно, чтобы было весело! – лучик носился по комнате, расцвечивая все темные углы, как будто отмывая их от серости. Комната как будто оживала, наливаясь разными цветами, переливаясь и искрясь.

Девочка улыбнулась, разглядывая себя в зеркало.

– Красиво, – она еще раз улыбнулась своему отражению и покрутилась со всех сторон. – Очень красиво! Но вдруг я его испачкаю?

– Испачкаешь – постираешь! – авторитетно заключил лучик. – И вообще – пошли! Я покажу тебе место, где этих красивых платьев – миллион!

Девочка хотела что-то еще сказать, но Саша упрямо потянула ее за руку к дорожке света, которая закружила обеих девочек в калейдоскоп ярких мерцающих огней.

Обе девочки оказались на уютной лесной полянке, где стоял красивый маленький домик с соломенной крышей и зеленой дверью. Возле дверей цвели красивые цветы, на которые садились яркие бабочки. Веселый щенок, заливисто лая, бежал им навстречу.

– Надо же! – воскликнула девочка. – Это именно такой щенок, которого я хотела себе. Я всегда мечтала о собаке, но папа с мамой запрещают ее иметь – много шерсти и грязи…

– Это теперь твой щенок, – засиял лучик. – Он ждал тебя. А на кровати спит твой котенок – рыжий, с белым пятнышком – как тебе нравится. А это – твой запасной домик – здесь все, что ты любишь и как тебе нравится. Ты приходи сюда всегда, когда страшно или грустно, и оставайся – он волшебный. Здесь тебе всегда будет хорошо и спокойно.

Девочка сначала обрадовалась, но потом спохватилась:

– А как же папа и мама? Как они справятся без меня?

– Справятся, – успокоил ее лучик. – У папы есть мама, а у мамы – папа. А ты научишься печь пироги и будешь приходить к ним в гости.

– Я уже умею, – засмущалась девочка. – А они не обидятся?

– Не обидятся, – уверенно ответил лучик. – Разве родителям может быть обидно, если их ребенку хорошо?..

– Но как же я без них?..

– Как? Тебе какой домик больше нравится? В котором хмуро и серьезно? Или твой – здесь – где тебе хорошо? Никто не обязан жить в грустном и строгом доме, просто потому что всегда в нем жил. Особенно если появился новый – такой удобный и радостный. Айда заселяться!

И они весело побежали в домик, и прыгали на кровати, и бросались подушками и кушали вкусную кашу с молоком и неправильные, кривые, но очень вкусные пирожки, валяясь на полу. А потом долго бегали по лугу и играли в мяч. А потом разглядывали пушистые облака. Девочка задумчиво спросила:

– Если у меня есть свой замечательный домик, мне же теперь совсем не обязательно жить снова с родителями? Я их люблю, но я больше не хочу жить грустно, мой домик мне нравится больше. Пожалуй, я останусь здесь. Я не хочу больше, как правильно. Потому что я не знаю какое оно – мое правильно. А так как правильно у папы и мамы мне больше не нравится.

Слова лучика отозвались не только в девочке из маминого сердца, но и в самой Саше. Она поняла (или почувствовала?), что в их строгом доме тоже может жить радость. Поняла – и улыбнулась. Теперь она знала, что делать.

Когда они вернулись в мамино сердце, там уже не было настолько темно (или это их свет делал все вокруг ярче?), мама с папой сидели за столом, их лица были серьезны.

Они с удивлением разглядывали платье дочери и ее спутников. И молча махали на прощание, после того, как она рассказала им про свой новый дом и попрощалась с ними. Конечно, лучик был прав – все родители хотят, чтобы их детям было лучше.

Любовь – это когда родители дают своему ребенку то, чего не было в их детстве, потому что знают, что это очень важно. Но может быть так, что они ошибаются, и тебе нужно уже совсем не то, что нужно было им? И тогда любовь – только уже к себе – это остановится и перестать брать у них то, что уже отжило внутри тебя, что тебе больше не нужно. Поблагодарить – и отпустить. А у них – принять то, что ты отпустил. Что ты другой. И это тоже любовь.

Саша подошла к маме и взяла ее за руку. Мама отвлеклась от плиты и посмотрела на Сашу.

– Мамочка, ты устала? – тихо спросила девочка.

– Устала. – призналась мама. – Но я должна закончить готовить ужин, кроме меня этого никто не сделает.

– Если ты устала, разве правильно готовить ужин? Усталый ужин не будет вкусным.

Мама печально усмехнулась.

– Но если не будет усталого, то не будет никакого другого.

– Ничего страшного! – воскликнула девочка. – Я не хочу, чтобы ужин был усталый! И папа не захочет, когда узнает. – Сейчас мы пойдем с тобой в парк, а папа доготовит сам или что-нибудь придумает, он у нас умный.

Мама нерешительно отшатнулась от плиты и задумалась.

– Но это же нужно опять одеваться и приводить себя в порядок, – думала она вслух.

– Нет!!! – перебила ее Саша. – Мы в парк идем для себя, а не для других, поэтому наденем то, в чем будет удобно и тепло.

Пока мама переодевалась в теплый спортивный костюм, Саша налила в термос чай и сделала бутерброды, сложив вместе с мохнатым пледом в корзину.

Мама и дочь шли вдвоем по безлюдной аллее парка, а лучик прыгал по листьям и веткам деревьев, догоняя их. Потом они долго валялись, разглядывая розовые закатные облака, дурачились и провожали солнце.

Маме вдруг пришла мысль, что солнце садится каждый день, потому что понимает, что устало. Оно уходит отдыхать, чтобы завтра продолжить светить ярко и радостно, чтобы накопить тепло, которое можно будет отдать людям. Чтобы светить нужно накопить внутренний свет.

А Саша ни о чем не думала, просто улыбалась и щурилась. Взбалмошный лучик все время пытался попасть ей в глаз.

Сказка про одинокий мир

Когда ты один, очень тяжело жить. Ты не знаешь, что сделал не так, и некому подсказать. С одной стороны – ты, вроде бы, прав. Но вдруг это не так? А если прав, то почему других людей нет рядом? Или (когда я прав) другим неудобно и они не хотят быть рядом? Или когда я прав, то другие не правы и это создает непреодолимую преграду между нами?

Вот за такой пропастью от людей и жил мальчик Арсений. Он никого не понимал, и его, похоже, тоже никто не стремился понять. Он был другой, не такой как они все и, в принципе, с этим можно было бы жить, если бы не было нестерпимо скучно и грустно иногда. Совсем редко, конечно, но все-таки было. В эти редкие дни, когда ему было не очень хорошо с самим собой наедине, он искренне жалел, что друзей у него нет. В остальное же время вполне прилично с собой уживался.

Его мысли были стройными, умными, может быть излишне критичными, потому что Арсения учили, что все должно быть правильно. Он старался сам и ожидал, что мир тоже будет стремиться к такой правильности. По крайней мере, ему бы так хотелось. Выискивая в людях и их поступках недостатки, он невольно дистанцировался – издалека было лучше видно. В любой компании ребята поначалу тянулись к нему, заводили разговор, задавали вопросы, но Арсений напрягался, любой разговор сворачивал быстро потому что ему было совсем не интересно болтать ни о чем и тратить время на пустые разговоры. Его мир был другим, его мир был внутри и лишь в него, такой яркий, Арсений улетал всегда – с удовольствием и далеко, и надолго. Те фантазийные миры в которых обитал Арсений, манили его всегда, так как были интереснее и занимательнее сего, что было вокруг – людей, встреч, разговоров.

Когда-то даже он посчитал, что если не любят, то и пусть не любят, ему это уже и не сильно-то нужно. Если у тебя внутри целый мир, то и другие люди, возможно, тебе не так уж и необходимы.

Так и жил Арсений один, бродил по улицам, рассматривал жизнь, замечал ее странности и недочеты, исправлял их в своем воображении, чтобы было лучше и красивее и иногда огорчался, что другие люди не видят всего этого и не понимают, что можно сделать мир лучше. Он хотел видеть его прекрасным, величественным, вовсе без изъянов, и чем больше мальчик преобразовывал мир в своем воображении, тем больше огорчала и расстраивала его реальность, тем больше разочаровывала окружающая действительность. Да, мир был таков – прост, иногда неразумен и коряв, неидеален. И другие люди были под стать миру – глупые, поверхностные, иногда примитивные и слишком громкие. Арсению даже казалось, что они и не смогут понять и оценить все красоту, даже если излить ее сверху на них в достатке и раскрыть целиком. Пробегут мимо, не заметят, не оценят.

Он так привык, что его мир отличается от действительности, что уже и сам ограждал его от редких посягательств других ребят, случайно покушавшихся своим вниманием поколебать его одинокую идиллию. Зачем? Все равно надолго не задержатся, только беспокойство и беспорядок от них.

В один из дней, когда Арсений в очередной раз раскрашивал воображением серые стены, до его слуха донеслись звуки прекрасной грустной мелодии. Он даже не сразу заметил ее – уносясь ввысь, она вплеталась легким узором в нарисованные им замки, парящие в облаках. Вплеталась так легко, ненавязчиво, искусно, как будто всегда там было, как если бы замок и не существовал без нее никогда вовсе. Благодаря этому нечаянному подарку, стены и витражи воображаемого строения получились особенно изящными, особенно изысканными и утонченными. Грустная музыка лилась, всхлипывала, как будто бы звала и просила ее утешить. Ноги сами понесли Арсения навстречу манящим звукам, и он очутился у раскрытого окна, где за колышащимися занавесками тонкая девичья рука выписывала этот узор скрипичным смычком. Девочка перестала играть и подошла к окну.

Арсений без смущения рассматривал хозяйку прекрасных звуков, он был так удивлен, что вовсе забыл о смущении. Оказывается в этом мире была другая красота! Девочка посмотрела вверх, на небо, сощурилась под солнечным лучом и улыбнулась. Арсений помахал ей рукой и окликнул:

– Ты очень красиво играла, очень! Мне понравилось…

Девочка немного смутилась, но, чуть помедлив, снова улыбнулась.

– Спасибо. Я удивлена, обычно проходящие мимо мальчишки не интересуются скрипкой.

– Я не такой, как другие парни, – ответил Арсений, помедлив. – Я слышу и вижу красоту, даже если это другая, редкая красота. Такая мне больше нравится.