Сказки для слишком рано выросших детей

Весь мир состоит из страхов. Тех страхов, которые мы уже прошли и преодолели и тех, которые еще предстоит преодолеть. С каждым днем, с каждым годом, мы обрастаем новыми страхами просто потому, что сталкиваемся с ними когда-то впервые и оставляем в своем пространстве навсегда. Мы не негодуем о них, не пытаемся извлечь из себя, просто свыкаемся с их присутствием в нашей жизни, приноравливаемся, приняв необходимость идти вперед с этим отягощением, с балластом, с черной меткой на лбу, не позволяющей входить нам в какие-то определенные желанные места. Мы лишаем себя возможности познать нечто вожделенное просто потому, что когда-то решили, что не имеем на это права. Тогда решили, а теперь боимся, что кто-то об этом узнает и выгонит нас оттуда, где мы так хотим быть, и сорвет приличную улыбающуюсю маску с нашего лица, и все увидят, что под ней спрятан ничтожный самозванец.

Саня жил в страшном мире, где его окружали пугающие его люди, от отношений с которыми он не ждал ничего хорошего. Да и события в этом мире могли происходить только из ряда вон выходящие, огромные и тоже страшные. Саня был, в общем-то, неплохим парнем, в меру общительным, в меру умным, только абсолютно не верил в себя. Он не верил, что в этом ужасном мире, где происходят такие устрашающие события, он сможет хоть как-то им противостоять, что у него хватит сил выстоять и отражать удары этого страшного мира. О какой-либо победе речь вообще не шла.

Он не ждал от этого мира ничего хорошего всегда, на всякий случай, просто для того, чтобы быть во всеоружии, чтобы всегда отразить удар, чтобы не расслабляться. Потому что если он расслаблялся, то сразу становился слабым, от думал так, и тогда с ним любой мог справиться. Саша уже давно вырос, был вполне взрослым и симпатичным парнем, оставаясь внутри маленьким и слабым. Внутреннее напряжение и страх стали его постоянными спутниками и единственными верными друзьями. Все остальные, кого друзьями считал он Саша, были рядом потому, что рядом с таким неуверенным парнем всегда было удобно – он очень старался, чтобы всем понравится и не заслужить недовольство людей своим неправильным поведением. Саша был большой и маленький одновременно. Большой – потому что только сильный человек может выжить с таким огромным напряжением внутри, а маленький – это внутри и по сравнению со своими огромными страхами. Он каждый день добровольно отдавал свою силу, соглашаясь с тем, что другие люди, окружавшие его, больше, значимее, сильнее. Он наделял их своей силой, ничего не требуя взамен, просто радуясь, что эти люди остаются в его жизни, ведь быть в ней в одиночестве Саша очень боялся. В такие моменты больше всего он боялся, что навсегда останется один, никому не нужный, в этом страшном мире наедине со своими страхами. И так изо дня в день – выходить в мир, где ты не ждешь ничего хорошего, где ты всегда маленький и ничтожный, где каждый раз боишься не справиться и, одновременно, отчаянно нуждаться в этом мире, потому что одному совсем невмоготу. Другого мира, доброго и безопасного, Саша не знал.

Саша с детства рос только с мамой, отца своего не помнил, и как справляться со страшным миром и подавно. Почему мир такой, он никогда не задумывался, просто всегда так было, другого он не представлял. Мама была неласковой, сосредоточенной на каких-то своих делах и проблемах, всегда уставшая и раздраженная. Мальчик всегда с затаенной тревогой ждал в каком настроении придет мама домой, и почти никогда не ошибался. Чтобы мама не наказывала его, приходилось стараться, веселить маму, прыгать и танцевать, чтобы своими стараниями заслужить скупую мамину улыбку. Но это не всегда помогало. Будучи неоднократно бит, мальчик заползал под стол и сидел там, плача и тихо всхлипывая. Поначалу он пробовал сопротивляться, но со временем понял, что от этого только хуже и через время уже покорно сносил побои, чтобы побыстрее закончились его мученья, а потом уползал в безопасный угол. Иногда он засыпал там, обессиленный и ему снились сны, не легкие и не радостные. Жили они с мамой плохо, бедно, мамина и человеческая, и женская неустроенность сквозили во всем – в словах, в жестах, в движениях. Она не обнимала сына, не радовалась его успехам, да и не замечала их вовсе. Но промахи отмечала особо, жестко и рьяно, чтоб запомнил навсегда. Саша не помнил маму смеющейся и легкой, только редкие – раз месяц – коржики в день ее зарплаты. Эти дни и стали самыми радостными воспоминаниями его детства.

И теперь, уже давно став взрослым и самостоятельным парнем, он по-прежнему позволял себе лишь ежемесячные «коржики» – подачки, крошки со своего собственного стола. Он был также придирчив и строг к себе, как когда-то в детстве к нему мать, и так же не верил в себя и не ценил себя, как не поверил и не оценил его некий неизвестный мужчина, по воле судьбы ставший его отцом. Вот таким был мир, который отвечал его внутренним ожиданиям – страшным и небезопасным – а ждать чего-то хорошего в таком мире было бы как-то странно.

В этом страшном мире была одна особенность – когда Саша совсем выбивался из сил, уставал контролировать все и вся, уставал тревожится и держать себя в постоянном напряжении (а в постоянном напряжении жить не может никто), он забывался, как будто отключая себя из этой тревожной розетки жизни, уходил в какое-то странное забытье, где бродил среди огромных полупрозрачных теней. Длинные, бесформенные, уродливые – этот фантазийный мир был безмолвным, населенным лишь этими странными бесплотными существами, которые беспрестанно двигались в разных направлениях, хаотично и беспорядочно. Переносясь в этот странный мир, который казался Саше зазеркальем его собственного, Саша шарахался от каждого шороха тем сильнее, чем ближе приближался к очередному странному существу. Ему казалось, что каждое из них и есть его страх, его отношение к какому-то очередному событию или человеку. И чем больше был каждый из них, тем старательнее избегал он этих соприкосновений.

Вот и в этот раз, изрядно измотанный неудачной неделей, тяжелым днем и неприятным вечером, Саша вернулся домой и в изнеможении рухнул на диван. Глаза закрылись сами собой, образы расплылись, и он провалился в свое «Зазеркалье» снова.

Серый, темно-серый, свинцовый… он передвигался по этому тихому миру тоже, казалось, не касаясь земли, такой-же серой и безжизненной. Мимо пронеслись несколько существ, больше похожих на лоскуты пепла, почтенно проплыла огромная туча, серый ветерок раскручивал серую пыль. Это место, казалось, забирает у него остатки сил, высасывая последние глотки. Идти с каждым шагом было все тяжелее и тяжелее. Он споткнулся нечаянно, засмотревшись на мрачную гору, и зацепился за торчащий из земли сухой сук. Нога подвернулась предательски и со всего размаха Саша въехал лбом в тот самый торчащий холм, который так привлекал его внимание, и… пробив насквозь, оказался внутри.

Внутри было тихо, просторно и, как не странно горел свет. В уголке сидела маленькая девочка, смутно кого-то напоминавшая. Глаза девочки были печальны и, наверное, напуганы. Возможно, это он привел ее в трепет своим появлением. Девочка сидела в какой-то странной конструкции, больше всего напоминавшей клетку, хотя место вокруг было предостаточно и ее никто не ограничивал.

– Кто ты? – спросил Саша у девочки. – И почему здесь одна?

Девочка опустила глаза.

– Ты не узнаешь меня? Я твоя мама…

– Мама? – устало переспросил Саша и, усомнившись, добавил, – Моя мама – взрослая женщина, прилично в возрасте.

– Ну да, пятьдесят шесть лет, помню. И все-таки это я. Я живу внутри твоей мамы, я думаю, и я решаю. Это я.

– И… что ты делаешь здесь, в этом моем мире? Не ожидал увидеть здесь тебя.

– А кого ты ожидал здесь увидеть? Я здесь живу, и здесь все начинается с меня.

Девочка повела плечами.

– Может ты поиграешь со мной? – с надеждой просила она. – А то мне страшно, и я всегда одна.

– Чего ты боишься? – Саша подошел ближе к девочке. – и зачем сидишь здесь одна, если тебе одиноко? Почему не выходишь?

– Я всегда была одна, – малышка грустно опустила голову. – Моя мама умерла рано, я ее не помню, а папа был военным и его почти никогда не было дома. А если и приходил, то был очень строг, тут не до игр.

Девочка-мама посмотрела на него своими большими глазами.

– Там, снаружи, наверное, страшно?

– Ну да, так себе, – согласился Саша, – но совсем не выходить тоже не дело. Ты же не собираешься просидеть здесь всю жизнь?

– Я боюсь… – тихо сказала она, – я не справлюсь. Я совсем одна и, если что-то случится, мне некому помочь.

Саша помолчал. Конечно, можно было пройти мимо. Какая ему разница? Но почему-то стало жалко оставлять ее здесь одну, все-таки мать, да и еще и такая маленькая…

– Пойдем, – сказал он решительно, – что-нибудь придумаем.

Девочка поднялась и доверчиво взяла его за руку. Ее ладошка была мягкой, но холодной.

«Замерзла совсем, еще заболеет», – подумал Саша и накинул девочке на плечи свой шарф. Гора расступилась над ними, и Саша с маленькой мамой снова оказались в бескрайнем бесцветном пространстве парящих теней. Впереди проглядывалась слегка заметная тропинка, которая звала за собой. Куда-то нужно было идти, почему бы и нет? Путники тронулись в путь.

Так странно, но Саша поймал себя на мысли, что как будто бы чуть меньше содрогается теперь в этом жутком пространстве, когда появилась какая-то цель, какое-то направление. По-прежнему придерживая девочку за руку, Саша обернулся назад, чтобы еще раз рассмотреть холм, в который врезался, но не увидел его. Холм пропал, а на его месте появилось легкое, чуть заметное свечение, которое немного подсвечивало пространство.

Когда дорогу преградил большой черный туман, Саша подумал, что это похоже на его главный страх – страх не справится, упасть, не подняться, страх что большой злой мир поглотит его, а он не сможет ничего сделать. Туман распространялся так быстро, что двое путешественников не заметили, как снова оказались внутри. И тут тоже, как нес странно, было светло! Внутри Сашиного главного страха было множество лестниц и ступеней, которые вели вверх и вниз во всех направлениях, но все эти пути были освещены! Свечи, лампы и лампочки, яркие прожекторы и еще подающие жизнь фонарики освещали каждый из путей! Этот бесконечный лабиринт и пришлось преодолевать ребятам – другого пути все-равно не было. Они карабкались и ползли, прыгали и перепрыгивали, падали и снова поднимались. Когда девочка уставала и хныкала, Саша находил слова, чтобы утешить ее, а когда он отчаивался и выбивался из сил, она бережно гладила его по голове. Иногда казалось, что они выдохлись окончательно и уже не смогут подняться, но, отдохнув, они снова поднимались и шли вперед. Отчаяние не раз настигало эту маленькую компанию, но, повитав в воздухе какое-то время, уходило, а Саша и его маленькая девочка-мама оставались. Все слезы высыхали, все отчаяние растворялось, оставались лишь глаза, приободряющие в тяжелую минуту, и руки, поддерживающие когда тяжело. Так и вышли они рука об руку из рассеявшего уже тумана, на месте которого образовался цветочный луг с сочной травой и гудящими пчелами.

Серая тропинка, которую стало видно чуть лучше, повела их дальше, к водопаду, который бил из-под большого камня. Саше захотелось напиться и подставил ладони под струи водопада. Как только его ладони дотронулись до воды, ледяная корка сковала их и парень оказалась в плену. Девочка согревала его руки своим дыханием, удерживала в своих ладонях, пытаясь отогреть – все тщетно, ледяной плен продолжался. Девочка подняла глаза к небу и в отчаянии прокричала: «Мама! Мамочка! Если ты слышишь меня, помоги…»

Серое небо казалось безучастным. Девочка безнадежно заплакала, и две маленькие горячие слезинки скатились с ее щек. Как только они коснулись Сашиных рук, лед стал колоться, трещать, пока не рассыпался вовсе. Он таял, ледяная вода потихоньку согревалась, небо прояснялось. Девочка-мама еще долго оттирала его закоченевшие, как две льдинки, ладони.

Она было и взрослой и трогательно маленькой одновременно. Что-то странное и незнакомое было в ее глазах.

– Знаешь, – помолчав призналась девочка, – раньше всегда, когда мне было плохо я была одна. А теперь мы с тобой вместе. Это так странно, и не привычно, но очень приятно. Мне, конечно, все еще страшно, но уже не так страшно, как раньше. Как будто чувствуешь, что со всем можно справиться, когда ты не один, когда кто-то рядом.

Саше было приятно ее прикосновение, тепло ее рук, тоже озябших, то, что она рядом. Он подумал вдруг, хотя и сам удивился этой мысли, что они дойдут. Когда, как, еще не известно. Тяжело, конечно, и долго, но они найдут отсюда выход. Вместе. Он понимал уже, или скорее чувствовал, что не зря эта девочка оказалась в его этом страшном мире, что это нужно было, и правильно. Нужно было и ему, и ей, и всем.

Они продолжили путь вдоль берегов реки, образовавшейся от водопада. Это было нелегко, порой им приходилось входить в странную, иногда мутную, иногда темную и как будто густую воду, так как крутые берега реки сходились высоко и не было возможности идти по земле. Иногда поток сужался и бурлил, сдавленный берегами и им приходилось плыть, рискуя разбиться о камни. Порой они натыкались на странные парящие в воздухе субстанции, и сразу проваливались внутрь их. Саша уже понял, что все эти парящие тени и были его страхами, а весь этот мир и есть сосредоточение страхов, страданий и боли – все, что он чувствовал и опасался в жизни. Каждый раз, проваливаясь внутрь очередного такого существа, он оказывался в пространстве большем, чем это казалось снаружи. Он уже не удивлялся, что внутри всегда было светло и совсем не там уж мрачно. Что бы не находилось внутри каждой такой субстанции – это было… не страшно. Да, странно, непривычно, непонятно, но не страшно. После проникновения внутрь, соприкосновения, взаимодействия субстанция неизбежно распадалась, оставляя после себя странное «наследство» – то стайку вылетевших бабочек, то непонятную животинку, а один раз даже велосипед. Иногда Саша проваливался внутрь вместе с девочкой, иногда один, а она ждала его снаружи. Каждый раз после рассеивания очередного страха, как будто в этом сером мире становилось чуть больше света, ведь свет, бывший внутри каждой тени, никуда не девался. После ее разрушения, свет просто оставался в пространстве. Саше даже подумалось, что в этом сером мире собраны весь свет и радость его жизни, которые пока заключены, как будто спрятаны, внутри этих странных теней. Весь его свет был как будто спрятан внутрь этих его разных страхов, потому и было так серо вокруг. Он даже стал сам, специально, натыкаться на них, с интересом рассматривать содержимое и выбираться наружу, высвобождая очередную яркость. Ему нравилось, что в этом мире становилось больше света. Он даже начал различать, что некоторые из них как будто чужие, не его, а придуманные или навязанные кем-то, оставшиеся в его мире по недоразумению или по его молчаливому согласию. Такие разрушать было особенно приятно и продуктивно – свет от них был ярче и надолго озарял пространство

Становилось легче идти, девочка уже иногда улыбалась, прыгала вокруг Саши и совсем не пугалась, когда им приходилось плыть. Вдалеке уже виднелось, как река расширяется, а потом, упираясь в высокою скалистую гору, уходит вправо, к морю.