Академия для драконьего лорда, или Няня по контракту

Потом я занялась окном. На стекле, точь-в-точь как в моем старом мире, был иней. Я подошла к нему и, все так же медленно, провела пальцем, оставляя чистую полосу. За ней открылся вид на ослепительную белизну гор. Я сделала еще одну полосу. И еще. Не рисовала ничего конкретного. Просто очищала стекло, создавая узор из прозрачных линий.

Я почувствовала, что он встал. Я не обернулась. Я слышала его тихие шаги по каменному полу. Он подошел к столу. Я замерла у окна, не дыша, продолжая смотреть вдаль. В тишине раздался едва слышный звук – сухой, скребущий. Он взял камень. Я не двинулась с места. Я позволила себе улыбнуться – только губами, не всем лицом, чтобы он не увидел, если посмотрит. Но внутри меня пело. Он взял камень. Он проявил волю.

Прошло еще несколько дней. Мои дни состояли из молчаливого ритуала. Я создавала простые, повторяющиеся стимулы. Переливание воды. Раскладывание перед ним трех разных камешков, которые я нашла во время короткой прогулки в замкнутом дворике (прогулка под бдительным взглядом стражи у ворот). Очищение окна от инея каждый день в одном и том же месте, создавая окошко в мир. Он наблюдал. Сначала издалека. Потом все ближе. Он всегда брал в руки тот первый, серый камешек, когда думал, что я не смотрю. Однажды я застала его за тем, что он повторял мои действия: он сидел у стола и очень осторожно, с серьезным видом, перекладывал камешки с места на место. Не играл. Скорее, исследовал. Изучал их свойства: вес, звук при постукивании, текстуру.

Мы не разговаривали. Но между нами возникло молчаливое соглашение. Я не лезу в его пространство. Я просто создаю безопасное, предсказуемое поле с простыми объектами. И он, шаг за шагом, начинает это поле исследовать. Все это время я ждала грозы. Ждала, что вот – вот появится лорд Игнатий или его ледяной стюард Элиас, и мою тихую саботажу раскроют. Но дни шли, а в башню никто, кроме сиделки и слуг с едой, не заглядывал. Казалось, о нас забыли. Мы были двумя призраками в высоченной ледяной клетке, и это меня одновременно пугало и давало надежду.

Ровно через неделю после моего приезда случился инцидент. Сиделка принесла обед и, как обычно, бесстрастным голосом сказала: "Молодой лорд, время приема пищи". Артем, как обычно, подошел к столу. Но в этот раз он не сел сразу. Он остановился и посмотрел на стакан с водой, который я поставила на стол утром. Он посмотрел на него долго, потом медленно поднял руку и… отодвинул стакан на несколько сантиметров в сторону. Потом сел и начал есть. Сиделка даже бровью не повела. Для нее это было бессмысленным движением. Но для меня это был текст. Целое послание. Он изменил среду. Он внес свою коррекцию в установленный порядок. Это был акт едва зарождающейся автономии. В тот вечер, когда сиделка ушла, а Артем сидел на своей кровати, уставившись в стену (но теперь уже не так напряженно, я это замечала), я нарушила правило впервые осознанно и грубо.

Я подошла к его кровати и села на пол рядом, не на кровать, сохраняя дистанцию. Я не смотрела на него. Я смотрела туда же, куда и он – на стену.

И очень тихо, почти шепотом, я сказала:

– Тот синий камень, который в середине, – он самый теплый на ощупь. Правда?

Я не ожидала ответа. Я просто констатировала факт, относящийся к его миру – к трем камешкам на столе. Он не пошевелился. Тишина повисла густая, как смоль. Я уже собралась подниматься, ругая себя за поспешность, как вдруг услышала звук.

Это не было слово. Это был звук. Короткий, сдавленный выдох, почти хрип.

– Кх-а.

Я замерла, боясь спугнуть.

Он повернул голову. Очень медленно. Его темные, пустые глаза встретились с моими. И в них, в самой их глубине, на дне черного колодца, дрогнула крошечная искра. Не понимания. Не признания. Но… внимания. Чистого, направленного, живого внимания.

Он посмотрел на меня. По-настоящему посмотрел. Впервые.

Потом так же медленно отвернулся и снова уставился в стену. Но что-то изменилось. Воздух в комнате больше не казался просто ледяным. В нем теперь вибрировала тончайшая, невероятно хрупкая нить. Нить контакта. Я поднялась и вернулась в свою комнату. Руки у меня дрожали. Я сделала это. Я нарушила главное правило. И мир не рухнул. Напротив, в этой ледяной пустоте что-то едва тронулось с мертвой точки.

Я знала, что иду по лезвию ножа. Что одно неверное движение, один донос сиделки – и все рухнет. Но теперь я знала и другое: в этом мальчике есть жизнь. Глубоко запрятанная, почти задавленная, но живая. И моя работа, мой настоящий контракт, начинался только сейчас. Контракт не с драконом, а с его сыном. Контракт на возвращение его из ледяной пустоты обратно – в мир звуков, красок и, возможно, даже слов.

А где-то внизу, в своих покоях, Лорд Игнатий Чернокрылый, возможно, чувствовал слабые вибрации в магических печатах башни. Или, возможно, нет. Он был занят укреплением своей власти, поиском врагов и сдерживанием собственного сердца, закованного в лед. Он и не подозревал, что самое большое восстание в его владениях уже началось. Тихое, беззвучное, на самом верху самой высокой башни. Восстание против тирании пустоты, которое вела девушка из другого мира с тремя камешками в кармане и непоколебимой верой в то, что даже драконье сердце можно согреть.

Глава 4. Линии на песке

Тот едва слышный звук, что сорвался с губ Артема, стал для меня одновременно наградой и пропастью под ногами. Я перешла Рубикон. Теперь я была не просто наблюдателем, молчаливым создателем безопасной среды. Я стала активным участником. Нарушителем. И это не могло остаться незамеченным.

Следующие дни я балансировала на грани. Я продолжала свой тихий ритуал: камешки, вода, окно. Но теперь я иногда, очень редко, вплетала в наше молчаливое общение одно слово. Короткое. Конкретное. Никаких ласковых обращений, никаких вопросов.

– Холодно, – говорила я, когда особенно резкий ветер бил в стекло.

– Гладкий, – произносила я, проводя пальцем по отполированному черному камню с дворика.

– Красный, – если закат окрашивал снега в кровавые тона.

Я не ждала ответа. Я просто маркировала мир. Давала ему названия. Как учат младенцев. Артем слушал. Он не смотрел на меня, когда я говорила. Но его тело становилось чуть менее напряженным, а пальцы переставали выбивать тот навязчивый ритм. Он впитывал. Прогресс был микроскопическим, но для меня – осязаемым. Он начал проявлять предпочтения. Если я клала три камня, он всегда брал сначала черный, потом серый, и только в последнюю очередь – белый, похожий на кусочек льда. Он перестал отодвигать стакан с водой, а однажды, когда я налила ему пить, он не выпил все сразу, а отхлебнул немного и поставил обратно, как бы приберегая на потом. Планирование. Элементарное, но планирование.

Именно это подтолкнуло меня к следующему, отчаянному шагу. Ему нужен был выход. Канал. Способ выразить то, что копилось внутри этого молчаливого, холодного мира. Слова были пока недоступны. Но линии… линии могли стать началом. Проблема была в материалах. Пергамент и чернила на его столе выглядели ритуально, как атрибуты долга, а не творчества. Мне нужно было что-то простое, не вызывающее отторжения. Я добыла это во время прогулки в дворике, под предлогом, что мне нужно подышать воздухом (стражи у ворот, двое молодых парней, смотрели на меня с нескрываемым любопытством и жалостью). В углу, где скалы встречались со стеной, лежал слой мелкого, почти пылевидного песка, нанесенного ветром. Я набрала его полные карманы своего платья. А в кухне, куда я носила свою пустую посуду, я украла (да, именно украла) горсть угольков из потухшего очага.

Мой план был безумно прост. В моей комнате, на полу, я расчистила небольшой квадрат. Высыпала туда песок, разровняла его. Получилась примитивная песочница. Угольки стали моими карандашами. Я ждала, пока сиделка уйдет после ужина. Артем сидел на кровати в своей комнате. Я приоткрыла дверь и, не говоря ни слова, показала ему угольный брусок. Потом вышла в свою комнату и села на пол перед песчаным квадратом. Я не звала его. Я просто начала рисовать.

Я рисовала то, что видела каждый день. Простую, схематичную гору. Треугольник. Солнце – круг с лучами. И себя – условный человечек рядом с горой. Я рисовала медленно, с нажимом, чтобы уголь оставлял четкие, черные линии на бледно-сером песке.

Я чувствовала его присутствие прежде, чем услышала шаги. Он стоял в дверном проеме, застыв, как изваяние. Его глаза были прикованы к моим рукам, к появляющимся на песке формам. В них не было понимания, что это такое. Был шок. Глубокий, первобытный шок от самого действия – создания изображения. Я закончила и отложила уголь. Потом, не глядя на него, протянула руку ко второму, лежащему рядом угольку. Я оставила его на краю песочницы и снова уставилась на свой рисунок, как будто полностью погрузившись в созерцание.

Минута. Две. Тишина была натянутой, как струна.

И тогда он вошел. Не в свою комнату. В мою. Впервые. Он подошел медленно, неслышно, как призрак. Он остановился в двух шагах от песочницы, склонив голову, рассматривая мои каракули. Его лицо было маской, но губы чуть приоткрылись. Дыхание стало чуть слышным, прерывистым. Он долго смотрел. Потом его рука, худенькая, бледная, медленно потянулась к угольку, который я положила. Его пальцы дрожали, когда он взял его. Он замер, сжимая черный кусочек в кулачке, будто не зная, что делать дальше. Он посмотрел на мой рисунок. Потом на чистый песок.

И он опустился на колени. Медленно, почти ритуально. Он протянул руку с углем к песку, но не касался его. Он замер в сантиметре от поверхности, как будто его удерживала невидимая сила. Барьер. Внутренний запрет: "Не создавай. Не выражай. Не оставляй следов".

Я сидела неподвижно, боясь вздохнуть. Вся моя душа кричала: "Сделай это! Просто коснись!"

Он коснулся. Кончик угля уперся в песок. Он дернул рукой, оставив не линию, а невнятную точку, кляксу. Он вздрогнул, как от ожога, и отдернул руку. Уголь выпал из его пальцев. Он уставился на эту черную точку, и в его глазах вспыхнул ужас. Настоящий, панический ужас. Он сделал что-то непоправимое. Он нарушил закон. И в этот самый миг в дверях моей комнаты возникла тень. Холодный, тяжелый воздух ворвался из коридора, и вместе с ним – он.

Лорд Игнатий Чернокрылый.

Он не вошел. Он заполнил собой проем. Он был в простых черных одеждах, без церемониальных регалий, но его присутствие сдавило комнату, вытеснило из нее воздух. Его золотые глаза, холодные и ясные, без следов недавней ярости, скользнули по мне, сидящей на полу, по песочнице, по Артему, застывшему на коленях с выражением ужаса на лице, и по той единственной черной точке на песке.

Ничего не произошло в течение нескольких секунд. Но тишина стала ледяной и звонкой, как треск ломающегося стекла. Первым двинулся Артем. Не глядя на отца, с грацией испуганного зверька, он вскочил и метнулся обратно в свою комнату, оставив дверь распахнутой. Его бесшумные шаги затихли где-то внутри.

Мы остались вдвоем. Я медленно, с трудом поднялась с пола, чувствуя, как ноги подкашиваются. Я не знала, что сказать. Оправдываться? Это было бессмысленно.

– Объясните, – его голос был тихим, ровным, без интонации. Именно это было самым страшным. – Что это?

Он не указывал на песок. Он спрашивал обо всем сразу: о песке, об угле, о рисунке, о положении его сына на коленях.

– Это… способ коммуникации, – выдохнула я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Он не говорит. Рисунок, простая линия… это может быть мостом.

– Мостом? – он повторил, и в этом одном слове прозвучала бездна презрения. – К чему? К хаосу в его голове? К той магии, что съела его мать?

Он сделал шаг вперед, и я невольно отступила, наткнувшись на край своей кровати. Он не приближался ко мне. Он подошел к песочнице и смотрел на мой детский рисунок, на жалкую кляксу Артема.

– Вам были даны четкие инструкции, – сказал он, и каждая буква падала, как ледяная сосулька. – Никакой магии. Никаких эмоций. Никакой… этой грязи. Вы думаете, я не знаю, что вы здесь устраиваете? Ваши камешки? Ваши стаканы с водой? Тихие разговоры со стеной?

Значит, он знал. Сиделка докладывала. Или он чувствовал как-то иначе. Меня охватил леденящий ужас. Он позволил этому продолжаться. Почему?

– Я не применяю магию, – сказала я твёрже, чем ожидала. – Я применяю методы. Методы помощи детям, которые не могут говорить.

– Вы применяете чуждое, – оборвал он. Его золотые глаза вспыхнули, и в них впервые промелькнуло что-то, кроме холода – острое, режущее любопытство, смешанное с гневом. – Здесь, в этих стенах, все чуждое – угроза. Его мать… – он запнулся, впервые за все время произнеся о ней в моем присутствии, и его челюсть напряглась. – Её методы тоже были помощью. И они привели её в могилу, а его – в это состояние.

– А ваши методы привели его к тому, что он боится поставить точку на песке! – вырвалось у меня. Я не планировала этого говорить. Это было самоубийственно. Но я не могла сдержаться. – Он не болен. Он травмирован. И вы усугубляете травму, запирая его в пустоте!

Последние слова повисли в воздухе, и я поняла, что перешла черту, которую нельзя было переходить. Его лицо исказилось. Не яростью. Хуже. Ледяной, абсолютной ненавистью. За то, что я осмелилась судить. За то, что я тронула его больное, самое больное место. Он двинулся. Не резко. Но с такой нечеловеческой скоростью, что я не успела даже вскрикнуть. Одна секунда – он у песочницы. Следующая – он передо мной. Его рука с силой впилась в мое запястье, там, где были серебряные узоры. Боль была острой, костяшки его пальцев вдавливались в кость.

– Вы ничего не понимаете, – прошипел он, и его голос теперь был низким, звериным, в нем слышался скрежет камня о камень. – Вы, существо, явившееся из ниоткуда, разрушившее последний шанс… Вы смеете говорить о травме? Вы смеете прикасаться к нему своими… методами?