Академия для драконьего лорда, или Няня по контракту

– Опыт работы с детьми?

– Да. Я… помогала в приюте при храме. С детьми, пережившими травмы. С теми, кто не говорит, – голос мой окреп на этой почве. Это была чистая правда, просто из другой жизни.

Правдознатец кивнул, водя стилусом по воску. Потом поднял на меня свои водянисто-серые глаза.

– Вы понимаете, что контракт с лордом Игнатием Чернокрылым сопряжен с экстремальным риском для жизни и здоровья?

– Понимаю.

– Ваши намерения в отношении наследника Артема Чернокрылого?

Я вдохнула глубоко, собираясь с мыслями. Это был ключевой момент. Сканер должен был уловить истинные мотивы.

– Моё намерение – обеспечить его безопасность и… попытаться установить с ним контакт. Помочь ему, если это возможно. Я не собираюсь причинять ему вред. Я хочу выполнить работу, на которую меня наняли.

Я говорила медленно, вкладывая в каждое слово всю искренность, на которую была способна. Я не лгала. Я действительно хотела помочь мальчику. Деньги и свобода были важны, но в этот момент, глядя в холодные глаза Правдознатца, я понимала, что они отошли на второй план. Профессионал во мне уже видел пациента и брался за случай.

– Подойдите к кристаллу, – приказал маг. – Положите руки на него.

Я шагнула вперед. Кристалл под пальцами был не холодным, а излучал странное, пульсирующее тепло. Голубой свет внутри заволновался.

– Повторите: Я, Вера, добровольно иду на контрактную службу к лорду Игнатию Чернокрылому в качестве няни-гувернантки для его сына, Артема. Мои намерения чисты. Я не причиню вреда ребенку. Я не являюсь агентом врагов лорда или его дома.

Я повторила. Фраза была длинной и казенной. Когда я говорила, что не причиню вреда ребенку, внутренний свет кристалла вспыхнул ярче, заливая палатку чистым, почти белым сиянием. Правдознатец приподнял бровь. Когда же я произнесла, что не являюсь агентом врагов, свет слегка померк, замигал, в нем заплясали алые искорки. Маг нахмурился.

– Вы что-то скрываете, – констатировал он негромко. – Кристалл чувствует уклонение. Вы не враг. Но ваше прошлое… не совсем то, что вы описали. В нем есть темное пятно. Связанное с домом Чернокрылых?

Сердце упало. Он чувствует связь с ритуалом. Я не могла сказать правду. Но и отрицать было бесполезно.

– Я… была невольным свидетелем трагедии в доме Чернокрылых, – выдохнула я, выбирая слова с точностью ювелира. – Это оставило во мне страх. Но не ненависть. И не желание мести. Только желание выжить. И теперь… желание помочь тому, кто, как и я, оказался в ловушке обстоятельств.

Я смотрела на кристалл, говоря это. Алый отблеск угас. Свет снова стал ровным, голубым, чуть теплым. Мои слова были правдой. Страшной, урезанной, но правдой.

Правдознатец изучал кристалл, потом меня. Его бесстрастность дала трещину – в глазах мелькнуло любопытство.

– Интересно, – пробормотал он. – Страх есть. Скрытые обстоятельства есть. Но злого умысла по отношению к ребенку… нет. Напротив. Есть странная… уверенность. Убежденность, что вы можете ему помочь. Откуда она?

– От опыта, – сказала я просто. Больше объяснений у меня не было.

Маг еще немного понаблюдал за кристаллом, который теперь излучал стабильное, почти умиротворенное сияние. Потом кивнул аукционисту.

– Чиста в рамках заданных параметров. Намерения в отношении наследника – позитивные, защитные. Прошлое содержит нераскрытые элементы, но они не связаны с прямой угрозой для нанимателя. Риск для нанимателя – в её собственной уязвимости и скрытых обстоятельствах, а не в злом умысле. Гильдия дает условно положительное заключение. Окончательное решение – за лордом Игнатием.

Аукционист, казалось, даже разочарованно вздохнул. Видимо, рассчитывал на более зрелищный провал или на полную чистоту. Эта полу-тень, эта условность была для него проблемой.

– Лорд Игнатий требовал безупречности, – сказал он магну.

– Безупречных не бывает, – сухо парировал Правдознатец, гася свет в кристалле жестом. – Особенно среди тех, кто добровольно идет в пасть к дракону. Она не лжет о главном: о ребенке. Остальное – риск нанимателя. Мы фиксируем то, что есть.

Меня отпустили от стола. Ноги немного дрожали. Я прошла. Не с блеском, но прошла. Моя тайна не была раскрыта полностью, но её существование было задокументировано. Теперь это висело над моей головой дополнительным дамокловым мечом: если Игнатий узнает, что я – та самая свидетельница… Но пока – я была просто странной беглянкой с чистым сердцем по отношению к его сыну. И этого, видимо, было достаточно.

– Контракт будет составлен в трех экземплярах, – сказал аукционист, уже с деловым видом. – Один – вам, один – в Гильдию, один – доставляется лорду. Подписи ставятся кровью на магическом пергаменте. Он вступит в силу в момент вашего пересечения порога замка Огненных Пиков и будет действовать ровно год. Нарушение – смерть или рабство по усмотрению лорда. Вы согласны?

Смерть или рабство. Слова висели в воздухе. Я взглянула на свои грязные руки, на серебряные узоры, которые я больше не скрывала. Потом мысленно – на лицо мальчика в кладовке. Его пустой взгляд.

– Согласна, – сказала я, и в голосе не было дрожи. Была решимость.

Мне дали время привести себя в порядок в крошечной каморке при палатке. Принесли таз с водой и грубое полотенце, простейшее платье из серого холста – униформу служанки. Смывая с себя грязь и копоть скитаний, я смотрела в мутное зеркальце. Лицо жрицы, чуждое и бледное, смотрело на меня. Но в глазах уже горел не только животный страх. Горел вызов. И профессиональный азарт.

Через час я вышла к ожидавшему у закрытой кареты аукционисту. Я была чиста, одета в серое, волосы убраны в тугой узел. Я почти выглядела как служанка. Он протянул мне сверток.

– Ваша копия контракта. Не теряйте. И… удачи, – он произнес это без тени иронии. Возможно, ему было искренне жаль тупицу, идущую на заклание. – Карета доставит вас к подножию владений Чернокрылых. Дальше вас встретят его люди.

Я кивнула, взяла сверток и, не оглядываясь на шумную, яркую, ужасную и манящую площадь, шагнула в темный интерьер кареты. Дверь захлопнулась. Деревянные ставки на окнах опустились с щелчком. Я осталась в полумраке, катясь навстречу своей судьбе. Развернув пергамент, я попыталась разобрать витиеватые магические письмена. Смысл был ясен: я, Вера, обязуюсь служить няней Артему Чернокрылому, соблюдать правила дома, не применять магию, не вредить. Лорд Игнатий обязуется обеспечить кров, пищу, безопасность (это слово было написано мелко и как бы между строк) и выплатить тысячу крон по истечении срока. Внизу было место для подписи кровью. Моя кровь. Его печать.

Я прижала пергамент к груди, чувствуя, как по нему струится слабое, обязывающее тепло – магия договора. Отступать было поздно. Да я и не хотела. Страх был, да. Но теперь к нему примешивалось нечто иное – целеустремленность. У меня была работа. Пациент. И год, чтобы совершить невозможное: выжить самой и, может быть, вернуть к жизни молчаливого драконёнка, сына самого опасного существа, которое я когда-либо встречала.

Глава 3. Ледяные правила

Меня повезли в закрытой карете. Не повозке, а именно карете – угловатой, без окон, сделанной из черного дерева, которое на ощупь было холодным, как металл. Внутри пахло хвоей, снегом и чем-то еще – резким, подавляющим.

– Ледяная лаванда, – пояснил сухой, негромкий голос человека, сидевшего напротив. – Аромат, отпугивающий назойливых духов и… усмиряющий излишние мысли.

Моим проводником оказался стюард замка – мужчина лет пятидесяти, представившийся Элиасом. Его лицо напоминало аккуратно вырезанную из слоновой кости маску: ни одной лишней морщины, ни одного случайного выражения. Даже его одежда – строгий серый камзол без единого украшения – казалась продолжением этой ледяной бесстрастности. Дорога заняла меньше дня, но мир за стенками кареты (в которую я заглядывала через узкую щель в дверце) менялся стремительно. Пестрые краски торгового города и зеленые долины остались позади. Мы поднимались все выше, и пейзаж за окном превращался в суровую, величественную симфонию камня и льда. Скалы вздымались к небу черными, острыми пиками. Между ними лежали снежные поля, отливавшие под двумя лунами синим и фиолетовым. Воздух стал таким холодным, что даже внутри кареты я видела свое дыхание.

И вот, на самом краю пропасти, на уступе, который казался неестественным, как будто отколотым от главного хребта гигантским мечом, возник он. Замок Чернокрылых.

Он не был красивым. Он был… подавляющим. Вырубленный прямо в скальной породе, он состоял из острых углов, голых стен и узких, похожих на бойницы окон. Ни резных балконов, ни витражей, ни флагов – только функциональность и оборона. Крыши были покрыты не черепицей, а слоем вечного льда, который сиял под солнцем ослепительно-холодным блеском. От всего сооружения веяло таким безмолвным, равнодушным могуществом, что у меня сжалось сердце. Карета въехала под остроконечную арку ворот, и тяжелые створки из черного железа с глухим стоном захлопнулись за нами. Звук был настолько окончательным, что я невольно вздрогнула. Мы оказались во внутреннем дворе – таком же пустынном и геометрически строгом. Ни деревца, ни кустика, только расчищенные от снега каменные плиты да несколько замерзших фонтанчиков в виде драконьих голов, из пастей которых не била вода.

– Пройдемте, – сказал Элиас, открывая дверцу. Холодный воздух ударил в лицо, заставив меня едва не задохнуться. Он был не просто холодным. Он был колючим, будто тысячи ледяных игл впивались в кожу.

Меня провели внутрь. Интерьеры не стали утешением. Высокие, голые сводчатые потолки. Стены из темного, почти черного камня, освещенные не теплым светом факелов, а холодными голубоватыми шарами, плавающими в железных кронштейнах – ледяными светильниками. Ковров не было. Мебель – массивная, дубовая, лишенная каких-либо украшений, казалось, вросла в пол. Повсюду – тишина. Глубокая, давящая, нарушаемая только мерными шагами стражи в латах и редким, приглушенным перешептыванием слуг, которые скользили по коридорам, как тени, избегая поднимать глаза. Никаких покоев для няни. Меня привели в небольшое помещение в одной из самых высоких башен. Комната была крошечной, с одним узким окном, выходящим в бездонную пропасть. Кровать с жестким матрасом, простой деревянный стул, стол, пустой камин и… дверь, ведущая в смежное помещение. Детскую.

– Ваши обязанности начинаются немедленно, – голос Элиаса разрезал тишину. Он стоял на пороге, не пересекая его, как будто боялся занести что-то нежелательное. – Вы будете находиться с молодым лордом Артемом с шести утра до девяти вечера. Ночью за ним наблюдает специально обученная сиделка. Ваша задача – обеспечивать его безопасность, сопровождать на прогулках, следить, чтобы он принимал пищу и… не навредил себе.

– Не навредил себе? – не удержалась я.

Элиас посмотрел на меня так, будто я произнесла непристойность. – Молодой лорд… нестабилен. Его молчание – не просто отсутствие речи. Это признак глубокого внутреннего расстройства. Он может внезапно застыть на несколько часов, может бесцельно ходить кругами, может… проявлять неконтролируемые магические всплески. Ваша задача – пресекать любые действия, которые могут привести к травме или… привлечь ненужное внимание лорда Игнатия.

От его слов становилось еще холоднее.

– А обучение? Развитие? Игры? – спросила я, чувствуя, как профессиональное начало во мне восстает против этой ледяной инструкции.

Именно тогда Элиас произнес правила. Медленно, четко, вбивая каждое слово, как гвоздь в крышку гроба.

– Правило первое: Изоляция. Молодой лорд не покидает пределы этой башни и огороженного внутреннего дворика. Вы не выводите его за эти пределы. Вы не общаетесь с другими слугами о нем. Вы не задаете вопросов о его состоянии, прошлом или матери.

– Правило второе: Запрет на магию. Вам запрещено использовать любые магические артефакты или пытаться применять магию в присутствии молодого лорда. Его собственные всплески должны немедленно пресекаться. Если вы заметите неконтролируемое проявление – нажмите на этот камень, – он протянул мне небольшой черный камень с вырезанным руной. – Он подавит любую активность.

– Правило третье, и самое главное: Запрет на эмоции и ласку. Вы не проявляете к молодому лорду никаких эмоций. Ни радости, ни жалости, ни гнева. Вы не прикасаетесь к нему без крайней необходимости. Не обнимаете, не гладите, не берете за руку. Не пытайтесь его развеселить или утешить. Ваше общение должно быть сухим, инструктивным и сведенным к минимуму. Любая эмоциональная привязанность считается вредной и опасной. Это приказ лорда Игнатия лично.

Я стояла, не в силах вымолвить ни слова. Это была не инструкция для няни. Это была инструкция для тюремного надзирателя. Для смотрителя в доме для неизлечимо больных, где лечение подменялось смирительной рубашкой. Мое сердце бешено колотилось от возмущения и ужаса.

– Почему? – наконец выдавила я. – Он же ребенок…

– Почему – не ваша забота, – отрезал Элиас. Его глаза, холодные, как лед светильников, встретились с моими. – Вы здесь, чтобы выполнять условия контракта. Не пытайтесь быть умнее. Не пытайтесь исправить то, что, по мнению лорда, не нуждается в исправлении, а нуждается в контроле. Ваш предшественник… позволил себе нарушить эти правила. Его контракт был расторгнут досрочно.

Он не стал уточнять, что это означало. Не нужно было. В его тоне звучала тихая, леденящая угроза.

– Молодой лорд проснется через час. Будьте готовы, – кивнул Элиас и вышел, закрыв за собой дверь в коридор. Дверь в детскую оставалась приоткрытой.

Я осталась одна в ледяной тишине. Правила висели в воздухе, как оковы. Я подошла к окну, глядя на бескрайние, заснеженные пики. Я продала год своей жизни. Но я не продавала свою душу. Я не могла стать частью этой машины, ломающей ребенка.

Собравшись с духом, я подошла к двери в детскую и медленно её открыла.

Комната была чуть больше моей, но ощущение пустоты и холода здесь было еще сильнее. Ни игрушек. Ни книг. Ни картин на стенах. Только голая каменная стена, узкая кровать, письменный стол с листами чистейшего белого пергамента и… он.

Мальчик. Артем.

Он сидел на краю кровати, спиной ко мне, глядя в стену. Он был одет в простую темную рубашку и брюки, слишком свободные для его худенького телосложения. Его черные волосы, такие же, как у отца, были аккуратно подстрижены, но казались безжизненными. Он не двигался. Не обернулся на мой вход. Он просто… существовал.

– Привет, – тихо сказала я, нарушая правило о сухом общении еще до его начала. – Меня зовут Вера. Я буду… проводить с тобой время.

Никакой реакции. Даже намека на то, что он меня услышал.

Я осторожно сделала шаг внутрь. Воздух в комнате был особенно холодным, будто мальчик сам излучал лед. Я обошла его, стараясь попасть в поле зрения. Он сидел, уставившись в одну точку на стене. Его лицо… Боже, его лицо. Это было лицо семилетнего ребенка, но на нем не было ни капли детской мягкости. Черты были утонченными, красивыми, но застывшими, как у мраморной статуи. А глаза… Я увидела их вблизи. Огромные, темные, почти черные. В них не было ни любопытства, ни страха, ни даже привычной для его состояния отрешенности. В них была пустота. Абсолютная, всепоглощающая пустота, словно кто-то выскоблил изнутри все, что делало ребенка ребенком. Это было страшнее любого крика.

– Запрет на эмоции, – пронеслось у меня в голове. Но как? Как можно смотреть на это и не чувствовать? Как можно видеть живого мальчика, превращенного в прекрасную, безмолвную куклу, и не ощущать острую, режущую боль?

Я знала, что нельзя прикасаться. Но я не могла просто стоять. Я медленно опустилась на корточки перед ним, стараясь оказаться на уровне его глаз.

– Здесь очень холодно, – сказала я мягко, наблюдая за ним. Ни единого мускула не дрогнуло. – Я принесла… – я оглянулась, но принести мне было нечего. – Рассказать историю? Или, может быть, мы можем что-нибудь нарисовать?

Тишина. Он дышал так тихо, что грудь почти не поднималась. Внезапно я заметила кое-что. На полу, у самой ножки кровати, лежал крошечный, ничем не примечательный камешек. Серый, гладкий. И я увидела, как взгляд Артема – тот самый, казалось бы, прикованный к стене – на долю секунды метнулся вниз, к этому камешку, прежде чем снова застыл в пустоте. Это было мгновение. Микроскопический проблеск.

Но этого было достаточно. Где-то внутри этой ледяной статуи был мальчик. Тот самый, который увидел меня в кладовке. Который что-то заметил. Который, возможно, цеплялся за этот ничтожный камешек, как за якорь реальности. И в этот момент дверь в мою комнату резко открылась. Вошла та самая ночная сиделка – пожилая женщина с лицом, таким же суровым и замкнутым, как у Элиаса. Она несла поднос с едой.

– Вам не следовало находиться так близко, – сказала она без предисловий, ее голос был скрипучим и неодобрительным. – И разговаривать в таком тоне запрещено. Инструкции были ясны.

Она поставила поднос на стол – простую, безвкусную на вид пищу в металлической посуде.

– Молодой лорд, время приема пищи, – обратилась она к Артему тем же безжизненным, инструктивным тоном.

К моему изумлению, Артем поднялся. Он сделал это плавно, автоматически, как заводная кукла. Он подошел к столу, сел и начал есть, не глядя на еду, маленькими, размеренными кусочками. Ни удовольствия, ни неудовольствия. Процесс. Сиделка кивнула мне, давая понять, что я должна последовать ее примеру. Ни эмоций. Ни ласки. Только контроль.

Я вышла обратно в свою комнату, оставив дверь приоткрытой. Я стояла, прислонившись к холодной стене, дрожа не от холода, а от внутренней бури. Теперь я понимала. Поняла все. Замок, правила, эта ледяная пустота – это не просто жестокость. Это система. Тщательно выстроенная его отцом. Система, призванная подавить в мальчике все, что могло бы напоминать о матери, о боли, о слабости. А может, и подавить то самое проклятие или дар, о котором я слышала в слухах. Его запирали не только в башне. Его запирали в самом себе. И пытались выключить ключ. Я смотрела на него через дверной проем. Он методично жевал. Его профиль был повернут к окну, за которым медленно падал снег.

Безумие. Чистое, беспощадное безумие. И я, Вера, детский психолог из другого мира, оказалась здесь, чтобы стать частью этого безумия. Но в том самом проблеске – в микроскопическом движении глаз к камешку – я увидела не только ребенка. Я увидела вызов. Самый важный вызов в моей жизни. Правила висели надо мной дамокловым мечом. Но я уже знала, что не смогу им следовать. Не смогу. Потому что мое предназначение – не охранять пустоту. А вернуть в нее жизнь. Даже если за это придется заплатить всем, включая этот проклятый контракт и призрачную свободу.

Я глубоко вдохнула ледяной воздух и тихо прошептала сама себе, глядя на его неподвижную спину:

– Хорошо, Артем. Погоди. Мы с тобой разберемся. Мы найдем способ. Найдем дверь в этой стене. Даже если ее придется пробивать собственными руками.

Час спустя сиделка удалилась, оставив меня наедине с тишиной и мальчиком, который продолжал сидеть за столом, уставившись в пустоту перед собой. Металлическая миска была пуста, ложка лежала параллельно краю стола – с точностью до миллиметра. Казалось, даже его дыхание подчинялось какому-то невидимому, строгому ритму.

Не проявлять эмоций. Не прикасаться. Не пытаться развеселить. Правила звучали в голове навязчивым, ледяным эхом. Но я смотрела на этого ребенка, и во мне вскипало нечто, гораздо более древнее и сильное, чем страх перед драконьим гневом. Профессиональный долг. Нет, даже больше – человеческое, материнское что-то, глубоко запрятанное и теперь рвущееся наружу. Я не могла начать с игры или сказки. Это было бы слишком резко, слишком грубым вторжением в его выстроенную вселенную молчания. Мне нужен был ключ. Наблюдение.

Я села на стул в углу его комнаты, на почтительном расстоянии, приняв нейтральную, но открытую позу. Не агрессивную, не требовательную. Просто присутствующую. Я стала тихо, ровно дышать, пытаясь синхронизировать свой ритм с едва уловимым движением его груди. Минуты тянулись, превращаясь в часы. Он не двигался. Я – почти тоже. Я изучала его. Я заметила, что его взгляд, хоть и кажущийся прикованным к стене, время от времени совершал микроскопические движения. Он не смотрел в одну точку. Он будто сканировал пространство: трещинку в камне, тень от ножки стола, край оконной рамы. Это было не созерцание. Это был мониторинг. Постоянная, изматывающая проверка реальности. Как будто он боялся, что если перестанет следить, мир рассыплется. Я заметила, как его пальцы левой руки, лежавшие на коленях, слегка постукивали по ткани штанов. Не хаотично. Сложным, повторяющимся ритмом. Четыре быстрых удара, пауза, два медленных. Это был стук. Код. Возможно, эхо какого-то забытого стишка, или ритм магического заклинания, или просто биение чьего-то сердца, которое он запомнил. На третий час моего неподвижного наблюдения произошло первое, едва уловимое событие. За окном, в ледяном небе, пролетела огромная птица с кристаллически-синими перьями. Она издала пронзительный, звенящий клич. И в этот миг зрачки Артема дрогнули. Сужение – расширение. Быстро, как вспышка. Его взгляд на микросекунду метнулся к окну, а затем, с почти панической скоростью, вернулся на прежнее место на стене. Как будто он поймал себя на нарушении правила.

Мое сердце екнуло. Реакция на внешний стимул. Звуковой, визуальный. Это было что-то. Это был крошечный пролом в ледяной броне. Я решилась на первый, осторожный шаг. Не нарушая правил буквально – я не заговорила с ним, не прикоснулась. Я просто… создала новый, мягкий стимул. Я медленно, плавно, чтобы не испугать резким движением, наклонилась и подняла с пола тот самый серый камешек. Я положила его себе на ладонь и просто стала рассматривать, поворачивая его пальцами. Я не смотрела на Артема. Я всем видом показывала, что полностью поглощена этим камнем. Но боковым зрением я ловила каждое его движение.

Сначала ничего. Потом – ритмичное постукивание пальцев замедлилось. Еще через минуту – остановилось совсем. В комнате повисла абсолютная тишина, нарушаемая только свистом ветра за окном. Я подняла камешек к свету ледяного светильника, будто пытаясь разглядеть его структуру. И тогда я увидела, как из угла глаза: его голова повернулась. Всего на градус. Минимально. Но он больше не смотрел в стену. Его периферийное зрение было направлено на мою руку с камнем.

Это была победа. Крошечная, но монументальная.

Я не стала этим злоупотреблять. Через несколько минут я так же плавно опустила камень на стол, примерно на равном расстоянии между ним и мной. Не пододвигая к нему. Просто положила. И снова откинулась на стуле, приняв прежнюю нейтральную позу. Его взгляд упал на камень. Он смотрел на него долго, неотрывно. Его лицо по-прежнему не выражало ничего. Но напряжение в его тонкой шее, в сцепленных пальцах выдавало внутреннюю борьбу. Он хотел взять камень. Но что-то удерживало. Не внешний запрет, а внутренний. Страх? Апатия? Приказ, вбитый так глубоко, что стал частью личности?

Наступил вечер. Пришла сиделка, чтобы отвести его на вечерние процедуры – что бы под этим ни скрывалось. Он послушно встал и пошел за ней, не оглядываясь. Но в дверном проеме, перед тем как выйти, он на мгновение – на одно мгновение! – бросил взгляд на стол, где лежал камень. Я осталась одна. В ледяной тишине башни я чувствовала себя одновременно опустошенной и заряженной адреналином. Первый контакт состоялся. Невербальный, едва заметный, но состоялся.

И тут до меня дошла вся чудовищность системы. Ребенок не просто молчал. Его отучили от желаний. Его отучили от любопытства. От простого "хочу это взять". Его превращали в идеального, управляемого солдата собственной трагедии. Лорд Игнатий, должно быть, считал, что так он защищает сына – от боли, от воспоминаний, от магии, которая могла быть связана с болезнью матери. Но на деле он возводил вокруг него тюрьму, куда более прочную, чем каменные стены. Ночью я не могла уснуть. Холод проникал сквозь тонкое одеяло. Я лежала и смотрела в темноту, строя планы. Я не могла принести игрушки – это бы сразу заметили. Я не могла рисовать или петь. Но я могла использовать то, что было здесь. Камни. Свет от окна. Тени. Воду из кувшина. Свои руки.

На следующий день я начала очень медленную, терпеливую работу. Я назвала ее в уме терапией присутствия и безопасного стимула. Я снова сидела в углу. Я принесла из своей комнаты кувшин с водой и два простых глиняных стакана. Я налила воду в один стакан. Чистый, прозрачный звук льющейся воды нарушил тишину. Артем вздрогнул – всем телом, как от удара током. Его глаза широко раскрылись, в них мелькнул настоящий, животный страх. Звук. Он боялся определенных звуков.

Я сделала паузу, давая ему успокоиться. Потом налила воду во второй стакан, но медленнее, тише. Он не вздрагивал, но его дыхание участилось. Я оставила стаканы на столе, рядом с камешком. Я не предлагала ему пить. Я просто создала объекты.