Академия для драконьего лорда, или Няня по контракту

София Островская

Академия для драконьего лорда, или Няня по контракту

Глава 1. Чужая жертва

Последнее, что я помнила из своего мира – это тихий шелест песка в лабиринте на столе. Мой маленький пациент, семилетний Саша, который не говорил уже год после травмы, осторожно передвигал фигурку волка к домику. Его пальцы дрожали.

– Волк устал, – прошептала я, наблюдая за движением. – Он долго искал свой дом.

Саша кивнул, не поднимая глаз. В кабинете пахло деревянными игрушками, бумагой и надеждой. Именно эта надежда – тонкая, как паутина, – была последней нитью, связывавшей меня с реальностью. Потом мир взорвался. Нет, не взорвался. Его вывернули наизнанку. Боль была не физической. Она была тоньше и страшнее: ощущение, будто тебя разматывают, как клубок, нить за нитью, память за памятью. Я видела вспышки: мамины руки, пахнущие хлебом; диплом в тяжелой раме; слезы Сашиной мамы, когда он впервые после долгого молчания произнес её имя. Эти вспышки вырывались из меня, улетали в клубящуюся тьму. Я пыталась цепляться за них, но они таяли, как снежинки на ладони.

А потом – падение. Стремительное, бездонное, в место, где законы физики были лишь забытым сном.

Я пришла в себя от холода. Ледяного, пронизывающего до костей, до самой души. Он исходил от камня подо мной. Гладкого, отполированного, как галька на дне древней реки. Я лежала на спине, и первое, что я увидела – это купол. Он был черным, но не от отсутствия света. Он был усыпан искрами, которые медленно двигались, словно живые звезды в запредельно густом небе. Они складывались в узоры – спирали, руны, чешуйчатые завитки. Эти узоры пульсировали тусклым багровым светом.

Я попыталась пошевелиться. Тело не слушалось. Оно было… чужим. Слишком длинным, слишком гибким, одетым во что-то легкое и струящееся, что прилипало к коже от холода. Я подняла руку перед лицом. Длинные пальцы, бледная, почти фарфоровая кожа. На запястье – переплетение тончайших серебряных нитей, вплетенных в саму плоть. Они слабо светились.

Это не моя рука.

Паника, острая и беззвучная, сжала горло. Я не закричала. Инстинкт, глубокий и первобытный, шептал: Не шуми. Здесь есть что-то еще.

Я повернула голову, и мир накренился. Головокружение заставило меня снова закрыть глаза. Когда я их открыла, я увидела края каменного стола – алтаря. Да, это был алтарь. А вокруг… Круги. Концентрические круги, вырезанные в черном камне пола и заполненные тем, что светилось: то жидким серебром, то золотом, то чем-то похожим на ртуть. Они расходились от алтаря, подобно кругам на воде. Воздух гудел. Низко, на грани слуха, как гигантский трансформатор или… сердцебиение самой планеты. И запах. Озон после грозы. Сладковатый дым. И что-то металлическое, терпкое – кровь.

По краям зала, за пределами кругов, стояли фигуры в длинных темных одеждах. Их лица были скрыты капюшонами. Они не двигались, словно каменные изваяния. Их внимание было приковано не ко мне. Оно было приковано к нему. Он стоял между двумя массивными колоннами, прямо напротив алтаря. Высокий, затянутый в черное, которое сливалось с тенями. Лишь серебряные застежки на мантии отсвечивали багровым. Его руки были подняты, пальцы искривлены в сложном, болезненном жесте. Но не это заставило мое сердце (чуждое, стучащее слишком быстро) остановиться на секунду.

Это были глаза. Они горели. Буквально. Золотым, вертикальным пламенем в глубоких глазницах. В них не было ничего человеческого. Только ярость, сосредоточенная до предела, и отчаяние, такое глубокое, что от него стыла душа. Его взгляд был устремлен куда-то сквозь меня, в точку над алтарем, где висел, пульсируя, сгусток энергии. Он был похож на искаженное, умирающее солнце – в нем прыгали черные прожилки, а цвет менялся от ослепительно-белого до грязно-желтого.

– Лирисса… – его голос был скрипом разрываемого металла. Он звучал не в ушах, а прямо в черепе. – Войди. Прими сосуд. Оживи.

Энергия над алтарем забурлила. Из нее потянулись нити света, похожие на щупальца. Они коснулись моего лба, груди, запястий. Холод сменился жаром. Не тепло, а всепоглощающий, выжигающий жар изнутри. Я застыла, парализованная. Эти нити копались во мне, ища что-то. Искали душу. Но нашли не ту.

– Чистая душа из иного мира, не оскверненная магией… – я услышала обрывки мыслей, чужих, отчаянных. – Сосуд готов. Дорога открыта. Веду ее…

И в этот момент что-то сломалось.

Со стороны, от одной из колонн, где стояли свидетели, мелькнул едва уловимый жест. Слишком быстрый для человеческого глаза, но не для того существа у алтаря. Золотые глаза метнулись в сторону. Гул в зале взвился до пронзительного визга. Энергетические нити, соединявшие меня с пульсирующим сгустком, дернулись и начали рваться.

– НЕТ! – рев дракона (это был именно рев) потряс каменные стены. Пламя в его глазах вспыхнуло так ярко, что я зажмурилась.

Над алтарем раздался звук, похожий на лопнувшую струну вселенной. Сгусток света взорвался тихо, беззвучно, но волна ударила по всем. Меня отбросило к краю алтаря, воздух вырвало из легких. Я ударилась головой о камень, и мир поплыл. В наступившей оглушительной тишине я услышала только одно: хриплый, срывающийся стон. Мужской. Полный такой боли, что слезы сами потекли из моих чужих глаз.

Я открыла их.

Он стоял на коленях в центре разрушенных кругов. Его руки бессильно лежали на коленях. Пламя в глазах погасло, остались лишь потухшие угли человеческого отчаяния. Он смотрел на свои пустые ладони. Из-за колонн вышла женщина. Ее вела под руку другая, в таких же темных одеждах. Она была невероятно красива и так же невероятно мертва. Ее кожа светилась неестественным фарфоровым светом, глаза были закрыты, а походка – безвольной, кукольной. Это было тело. Красивая, идеальная оболочка. Пустая. Ее подвели к нему и осторожно опустили на пол рядом. Она мягко осела, как тряпичная кукла, ее голова упала на его колено.

Он не посмотрел на нее. Он смотрел на меня. И в его взгляде была вселенная ненависти. Я отползла, насколько позволило онемевшее тело. Серебряные нити на запястьях потускнели и погасли.

– Что… что ты сделала? – он не говорил. Это был шепот, вползающий прямо в мозг. Он поднялся с колен. Движения его были медленными, механическими, как у огромного хищника, который вот-вот сорвется с цепи. – Кто ты?

Я открыла рот, чтобы сказать, что я не знаю, что я здесь нечаянно, что это ошибка. Но из горла вырвался только хриплый звук. Язык не слушался. Он был другим. Не моим. Он шагнул через тело женщины, не глядя на него. Теперь он был в шаге от алтаря. Его тень накрыла меня целиком. От него исходил холод, более страшный, чем от камня. Холод смерти и безумия.

– Лирисса… – его рука дрогнула, потянулась ко мне, и я подумала, что сейчас он схватит меня за горло. – Где она? Что ты за существо забралось в ее сосуд?

Он наклонился ближе. Я увидела его лицо вблизи. Изможденное, с резкими, будто высеченными из гранита чертами. Темные круги под глазами. И в этих глазах – бездонная пропасть утраты. В них отражалась я – бледная, испуганная девушка с чужими глазами.

– Лорд Игнатий… – один из капюшонов шагнул вперед. Мужской голос, трепещущий от страха. – Ритуал… его нарушили изнутри. Чародейский канал был подменен. Это… это не душа лордессы.

– Я вижу! – рявкнул Игнатий, не отрывая взгляда от меня. Его пальцы сжались в кулак, и я услышала хруст костяшек. – Кто? Кто осмелился?

– Мы расследуем, лорд. Но… сосуд. Он жив. В нем чужая душа.

В воздухе повисло молчание. Густое, тяжелое, как смола.

Игнатий Чернокрылый медленно выпрямился. Он смотрел на меня так, словно видел не человека, а мерзкое насекомое, которое разрушило последнюю надежду всей его жизни.

– Убить ее, – тихо сказал кто-то из толпы.

Золотые искры снова вспыхнули в его глазах, но теперь в них была не магия, а чистая, неконтролируемая ярость.

– Убить? – он повторил, и его губы искривились в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку. От нее стало еще страшнее. – Смерть – это милость. Она украла у меня больше, чем жизнь. Она украла ее возвращение.

Он сделал шаг назад, его взгляд скользнул по бездыханному телу жены, и в его лице что-то надломилось. На секунду я увидела не лорда драконов, а сломленного горем мужчину. Но это длилось мгновение.

– Она останется жива, – провозгласил он, и его голос снова зазвучал в зале, ледяной и властный. – Она – свидетель. Ключ. И пешка. Ее душа пришла сюда по чужому следу. Значит, по тому же следу можно найти тех, кто это сделал. И когда я найду их…

Он не договорил. Но обещание мести повисло в воздухе, осязаемое, как запах крови.

– Что делать с ней, лорд? – спросил тот же голос.

Игнатий в последний раз взглянул на меня. Его ненависть была физическим ударом.

– Выбросить в нижние покои. Дать ей имя Вера – в память о вере, которую она украла. Не давать магии, не учить языку. Пусть живет в тишине и темноте, как тварь, которой она является. Она дышит, пока мне нужна ее связь с теми, кто это совершил. Когда связь оборвется…

Он повернулся спиной. Это было страшнее любых угроз. Я перестала существовать. Я была предметом. Проблемой, которую отложили.

– Уберите это с моих глаз.

Фигуры в капюшонах двинулись ко мне. Их руки, холодные и безликие, схватили меня за плечи, стащили с алтаря. Камень больно впился в босые ноги. Я попыталась вырваться, закричать, но один из них приложил палец к моему лбу. Волна оцепенения прошла по телу. Мускулы ослабли. Меня потащили прочь, мимо темных колонн, мимо кругов с потухшим светом. Я видела, как Игнатий снова опустился на колени рядом с телом женщины. Он взял ее безжизненную руку в свои и прижал ко лбу. Его плечи содрогнулись один раз, и больше не двигались. Последнее, что я увидела, прежде чем тяжелые двери захлопнулись, погрузив меня в темноту коридора, – это его спину. Широкую, сокрушительную и бесконечно одинокую. Спину дракона, потерявшего все.

А я стала призраком в его замке. Девушкой по имени Вера в теле жрицы, с чужой душой в груди и смертельным приговором над головой. И первым, что я осознала в этом новом, ужасном мире, было не страх, не боль. Это была тишина. Абсолютная, всепоглощающая тишина. Тишина после краха. Тишина, в которой теперь предстояло жить мне, незваной гостье, ставшей причиной чьей-то вечной ночи.

Они уволокли меня в каменный мешок. Не покои, не темница в привычном смысле – скорее, забытое всеми пространство где-то на стыке фундамента и живой скалы. Воздух пах сыростью, временем и пылью. Дверь – массивную, дубовую, окованную черным металлом – закрыли с гулким, окончательным стуком. Щелкнул тяжелый замок. Я осталась стоять посреди темноты, обхватив себя руками. Чужими руками. Длинные пальцы, тонкие запястья в браслетах из вплетенных в кожу серебряных нитей – они теперь мои. Это тело дышало, сердцебиение отдавалось в висках, но внутри была пустота, тошнотворное ощущение неправильности. Я была куклой, натянутой на чужой каркас.

Шок. Отрицание. Гнев.

Стадии горя. Я знала их наизусть. Но теперь я была не терапевтом, наблюдающим процесс. Я была причиной. Объектом чужого, всесокрушающего горя, превратившегося в ярость. Игнатия. Его имя висело в абсолютной темноте, как клеймо, выжженное на сознании. Я мысленно воспроизводила каждую деталь: золотые глаза, в которых пламя надежды погасло, оставив только человеческое, неприкрытое отчаяние; сцепленные челюсти; дрожь в руках, которую он подавлял железной волей. Его сила была не только в той магии, что сотрясала зал. Она была в абсолютном контроле. Даже в момент краха всего, ради чего он, очевидно, жил, он не зарычал, не разнес стены в клочья. Он приказал. И его приказ – оставить меня живой – ощущался холоднее и страшнее мгновенной смерти. Это был расчетливый, леденящий душу акт власти. Он превратил меня в инструмент. В приманку. В живой памятник своему провалу.

Я заставила себя двинуться, нащупать в темноте сверток, брошенный стражей. Грубое льняное платье, кусок хлеба, глиняная кружка. Унижение. Примитив. Я не стала переодеваться. Дрожь, которую я сдерживала, вырвалась наружу – мелкая, неконтролируемая, от страха, холода и чудовищной несправедливости всего происходящего. И тогда, сквозь толщу камня, я почувствовала его. Не звук. Не видение. Вибрация. Глубокий, мощный гул, исходивший не из стен, а из самой основы замка, из скалы под ним. Он нарастал, заполняя собой липкую, гнетущую тишину моей каменной коробки. Пол под босыми ногами слабо дрожал. В воздухе запахло озоном, пеплом и… горем. Таким концентрированным, что я закашлялась, и слезы выступили на глазах. Это было эхо его силы. Его ярости, которой он не дал вырваться в ритуальном зале. Она просачивалась сквозь магические барьеры, как радиация.

А потом пришли образы. Обрывки. Они возникали не в голове, а прямо в пространстве комнаты, будто тьма оживала и творила кошмары. Тень. Огромная, драконья, падающая на силуэты башен из багрового неба. Не рев, а тихий, леденящий душу шепот, от которого трескается камень и гаснет свет в окнах. И глаза. Те самые золотые глаза, горящие уже не пламенем надежды, а холодным, безраздельным огнем владычества. И страх. Чужой, множественный, слепой страх сотен существ, скованный одной волей. Это было не воспоминание. Это происходило сейчас. Он выпускал свою мощь. Но куда? На кого? Дрожь скалы усилилась. Я услышала (или почувствовала кожей?) отдаленный, приглушенный грохот – будто где-то далеко рухнула башня. Или был повергнут гигант. Короткий, обрывающийся визг. И затем – наступила та самая пронизывающая, абсолютная тишина. Тишина после приговора. После казни. Гул постепенно стих. Вибрация ушла из камня. Давящее ощущение чужой, невообразимой силы исчезло, сменившись привычной, гнетущей темнотой подвала.

Я медленно сползла по шершавой стене на пол. Колени подкашивались. Я поняла. Только что, за эти несколько минут, я стала свидетелем не эмоционального срыва. Нет. Это была демонстрация. Хладнокровная, расчетливая, быть может, даже ритуальная. Лорд Игнатий Чернокрылый, только что потерявший жену, показал своим вассалам, врагам и самому миру одну простую вещь: его горе не сделало его слабым. Оно сделало его опасным. Абсолютно. Непредсказуемо. Он не рыдал в своих покоях. Он вышел и обрушил ярость на тех, кого счел виновными. Или просто попавшимися под руку. Он напомнил им, кто здесь дракон.

И я, запертая в этой каменной клетке, была частью этого напоминания. Живым символом того, что даже в бездне отчаяния его воля – закон. Его месть – неизбежна. Он оставил меня жить не из милосердия. Из прагматизма. И из жестокости. Смерть была бы милостью. Жизнь в темноте, в статусе вещи, напоминающей о провале… вот настоящая кара. Но мой разум, мой проклятый, натренированный годами работы с травмой разум, уже начинал анализировать, раскладывать по полочкам. За жестокостью – большая, неисцелимая рана. За демонстрацией власти – одиночество, перед которым меркнут тронные залы. За силой – страх. Страх потерять контроль. Страх снова чувствовать. Я видела, как его плечи содрогнулись всего один раз, когда он взял руку жены. Весь его мир рухнул, и ему хватило сил лишь на одно, крошечное, беззвучное содрогание, прежде чем снова надеть маску повелителя.

Он был для этого мира тем, чем я была для него: существом, запертым в невыносимой реальности. Он – в своей силе и своем горе. Я – в своей слабости и своем незнании. И эта мысль, парадоксальная и опасная, стала моей первой тонкой нитью в кромешной тьме. Я не оправдывала его. Я его понимала. И в этом понимании таилась как смертельная опасность, так и призрачный шанс.

Я сидела, прижавшись спиной к холодному камню, и слушала тишину. Она была теперь другой. Не пустой, а тяжелой, насыщенной отголосками только что случившегося. И где-то далеко наверху, в покоях, куда мне никогда не подняться, он, наверное, стоял у окна и смотрел в ночь. И решал. Жить мне или нет. Быть мне ключом или отработанным материалом. Тьма перестала быть просто отсутствием света. Она стала средой обитания, субстанцией, в которой плавали обрывки мыслей и образы прошлого – моего настоящего прошлого. Кабинет с песочным лабиринтом, лицо Саши, сосредоточенное на фигурке волка… Эти картины были якорем, единственным доказательством, что я – не сон, не бред, не душа, застрявшая в чужом теле. Я была реальна. А значит, должна была действовать. Ждать милости от дракона, в чьих глазах я видела лишь ненависть и холодный расчет? Это было самоубийством. Он сказал: "Пока я не решу иначе". Решение иначе могло прийти в любой момент, с первым порывом ярости или простой скуки. Меня держали как ключ к тем, кто сорвал ритуал. Но что, если эта связь оборвана? Я была бесполезной. А бесполезные вещи ломают и выбрасывают. Значит, нужно бежать. Из этого каменного мешка. Из этого замка. Из этого мира? О последнем я думать не могла. Сначала – выбраться из комнаты.

Я начала исследовать свою клетку системно, на ощупь, сантиметр за сантиметром. Стены – грубый, неровный камень, кладка древняя, местами влажная. Швов между блоками было достаточно, чтобы зацепиться пальцами, если бы я была скалолазом. Но я не была. И под потолком, куда я не могла дотянуться, царила неизвестность. Пол – сплошная каменная плита, притомленная к основанию. Дверь – единственный явный элемент. Я прильнула к щели под ней. Ни луча света. Только слабый сквозняк, пахнущий плесенью и сыростью далекого подземелья. По ту сторону – тишина. Но страж был. Я слышала редкое, тяжелое переступание с ноги на ногу, звяканье доспеха. Через неделю мой план родился из отчаяния и наблюдений. Мне приносили еду раз в сутки – плошку с похлебкой и черствый хлеб. Делал это всегда один и тот же страж, младший, с любопытным взглядом. Он входил один, старший оставался снаружи. Он ставил миску на пол, отступал на шаг и ждал, пока я отопью глоток воды из кувшина – видимо, проверял, не отравилась ли я. Процедура занимала меньше минуты. Дверь при этом оставалась приоткрытой. Всего на ширину его тела, но это была щель в мир. Я стала готовиться. Скудную еду я ела, силы были нужны. Грубое льняное платье я разорвала на длинные, крепкие полосы, сплетя из них подобие веревки. Кружку из глины я разбила об пол, выбрав самый крупный, острый осколок – примитивное, но оружие. Я прятала его в складках одежды. Я тренировала дыхание, старалась успокоить вечный ком страха в горле. Нужно было действовать быстро, беззвучно и решительно.

День побега наступил, когда был очередной визит стража. В этот раз он был совершенно один. Я услышала, как остальные уходят, громко хохоча. Потом услышала скрежет ключа, тяжелый стон петель. В проеме, освещенный тусклым факелом в стене коридора, возникла его фигура – молодое, неглупое лицо, напряженное от бдительности и скуки. В руках он держал деревянную миску.

– На, ешь, – бросил он, ставя миску на пол, как обычно.

В этот раз я не отступила к стене. Я осталась сидеть на своем месте, склонив голову, изображая полную апатию. Он фыркнул, ожидая, когда я подойду к воде. Я не двигалась.

– Эй, ты, – он сделал шаг внутрь, раздраженный. – Пей и…

Это был момент. Дверь была открыта чуть шире. Его внимание рассеялось на долю секунды. Я рванулась с места не к нему, а к двери, стараясь проскочить в щель между ним и косяком. Сердце колотилось, как бешеное.

Но он был быстр. Молод, тренирован. Его рука, тяжелая в кожаной перчатке, схватила меня за предплечье, резко остановив и пригвоздив к месту.

– Куда?! – в его глазах вспыхнуло не столько злость, сколько изумление. Глупая, обезумевшая пленница. Он был сильнее.

Мой план А рухнул. Включился план Б, рожденный в самые темные часы отчаяния. Я не стала вырываться. Наоборот, я обмякла, позволив ужасу исказить мое лицо. Я закатила глаза, сделала вид, что теряю сознание, сползая по его руке к полу. Он, застигнутый врасплох, инстинктивно наклонился, чтобы поддержать меня, чтобы не дать мне грохнуться – возможно, боясь, что я разобью голову и он ответит перед лордом.

В этот миг я выхватила спрятанный осколок и с силой, отчаяния, ткнула ему в незащищенный перчаткой бок шеи, чуть выше ключицы. Не чтобы убить. Чтобы шокировать, чтобы причинить резкую боль. Острые края глины впились в кожу. Он вскрикнул от неожиданности и боли, разжимая хватку. Я вырвалась, выскочила в коридор, оставив его хвататься за шею, с которой уже сочилась кровь. Тусклый факел в железном держателе освещал низкий, сводчатый коридор, уходящий в обе стороны. Ни души. Сзади послышался гневный рык и звук обнажаемого меча. Я побежала наугад, в сторону, где воздух казался чуть менее спертым – вправо. Мои босые ноги шлепали по холодному камню. Я слышала за собой тяжелые шаги, звяканье доспехов, его крик, зовущий на помощь: "Пленница! Держите ее!"

Коридор разветвлялся. Я свернула налево, в более узкий проход, почти лаз. Здесь не было факелов. Я бежала на ощупь, в полной темноте, спотыкаясь о неровности пола, ударяясь плечом о выступы. Страх придавал сил, но и сжимал легкие. Я молилась, чтобы этот проход куда-то вел, а не был тупиком. За спиной гул погони нарастал. Теперь голосов было несколько. Свет факелов мелькнул на повороте позади, осветив на миг мое убегающее тенеподобное тело. Я прибавила скорость, и вдруг стена слева закончилась. Я рванула в образовавшийся проем и очутилась в другом пространстве – не коридоре, а в чём-то похожем на заброшенную кладовую или складочное помещение. Здесь пахло старым деревом, пылью и… свежим воздухом. Слабый, едва уловимый поток тянул откуда-то сверху.

Посреди комнаты, в луче бледного лунного света, падающего откуда-то с высокого потолка, стояли штабеля старых ящиков, покрытые паутиной. И тут я увидела его. Он сидел на полу, прислонившись к огромному, пыльному сундуку. Мальчик. Лет пяти, не больше. Одет в простую, но чистую темную рубашку и штаны. Его волосы были черными, как смоль, и спадали на лоб прямыми прядями. Он не двигался. Просто сидел, обхватив колени, и смотрел перед собой в пустоту. Его глаза, огромные и темные в бледном лице, отражали лунный луч, но в них не было ни любопытства, ни страха при моем появлении. В них не было вообще ничего. Пустота. Глухая, бездонная тишина, воплощенная в ребенке. Я застыла на мгновение, ошеломленная. Погоня грохотала где-то в соседнем коридоре. У меня не было времени. Но картина этого одинокого, безмолвного ребенка, сидящего в пыли заброшенной кладовки в лунном свете, пронзила меня острее любого страха. Это была неправильная картинка. Дети не должны так сидеть. Они должны бегать, шуметь, спрашивать. В его позе читалась такая знакомая, профессионально узнаваемая отрешенность – уход в себя, глухая оборона от мира. Наши взгляды встретились. Всего на секунду. В его – ни искры. В моих – паника, сострадание и острая необходимость бежать. Я открыла рот, чтобы что-то сказать, спросить, но из горла вырвался только хриплый звук. Он не испугался. Не пошевелился. Просто смотрел сквозь меня.

Шум за спиной нарастал. Свет факелов уже бил в проем.

– Здесь! В старой кладовой!

Я оторвалась от этого леденящего взгляда, оглянулась. Лунный луч падал из узкой, высокой бойницы под самым потолком. Рядом с ней, по стене, шла грубая каменная лестница, ведущая на деревянный помост – видимо, бывший стеллаж. Оттуда, возможно, можно было дотянуться до бойницы. Это был отчаянный шанс.

– Мальчик… – прошептала я ему, хотя знала, что он не ответит. – Уходи отсюда. Спрячься.

Он даже не моргнул.

Я бросилась к лестнице. Доски помоста скрипели под ногами, грозя обрушиться. Бойница была узкой, но, кажется, моему новому, худощавому телу можно было протиснуться. Сзади в комнату уже врывались люди. Крики: "Стой!" Я встала на цыпочки, просунула голову в проем. Снаружи была ночь, крутой скальный склон, поросший чем-то цепким, и далеко внизу – огни какого-то поселения. Высота заставила голова закружиться.

– Схватить ее! Не дать прыгнуть!

Я оглянулась в последний раз. Мальчик все так же сидел, смотря в пол. Стражи, два здоровенных мужчины в доспехах, уже карабкались по лестнице ко мне. Выбора не было. Собрав всю волю, я протиснулась в узкое отверстие. Камень ободрал плечи и бедра. И я вывалилась наружу, в холод ночного воздуха, падая на крутой склон. Я кубарем покатилась вниз, цепляясь за колючие кусты, камни били и резали тело. Крики из бойницы быстро стихли, заглушаемые шумом собственного падения и бешеной стукотней сердца в ушах.

Я катилась, пока не застряла в зарослях чего-то колючего. Вокруг стояла тишина горной ночи. Выше, на скале, чернел огромный силуэт замка, похожий на гнездо хищной птицы. Я была на свободе. На воле. С разодранными в кровь руками и ногами, с одним льняным платьем на теле, без еды, без плана. Но в памяти, ярче боли и страха, горело лицо того мальчика. Его пустой, безмолвный взгляд. В мире, где я была никем, где мной хотели лишь воспользоваться или уничтожить, я увидела того, кто, казалось, был еще более потерянным, чем я. Он был частью этого замка. Частью мира дракона. И его молчание кричало громче любой погони. Я поднялась, отряхивая колючки, и посмотрела на огни в долине. Туда. Надо идти туда. Скрыться. Выжить. А образ мальчика… я отложила его в самый дальний угол сознания. Слишком много боли. Слишком много загадок. Сначала – просто выжить. С трудом поднявшись, я побрела прочь от подножия скалы, к редкому леску, что начинался чуть ниже. Каждый шаг давался с трудом, холод пронизывал до костей. Но я шла. Я сбежала. Я была жива.