СТАЯ БЕЛЫХ ОБЛАКОВ. Или необыкновенные приключения группы "Баркентина Кейф"

Мы переглянулись. В этот момент мы были творцами. Художниками. Философами, чёрт возьми!

– Я знаю, что нам нужно! – воскликнул я, чувствуя прилив вдохновения. – За основу возьмём обложку Uriah Heep! «Innocent Victim»! Зловещий взгляд, чешуйчатая кожа, хищные линии. Мощно, загадочно, с лёгким налётом опасности. Идеально!

Голова змеи была готова в моём воображении уже через секунду. Мы быстро перенесли её проекцию на бумагу и пририсовали тело. Получалось круто. Аж на полруки! Посмотрев на эскиз, сразу почувствовали себя… Микеланджело и Да Винчи в одном флаконе, только с тату машинками в руках.

Теперь эта татуировка должна была сделать из меня настоящего рокера, а сделала… обладателем уникального арт-объекта, который никто, кроме меня и Игната, не считал искусством.

Из старой электробритвы и заточенной гитарной струны Игнат соорудил аппарат, который он гордо именовал «тату-машинкой». В качестве краски использовалась обыкновенная чёрная тушь – та самая, которой в школе писали плакаты.

Когда дело дошло до солнца, Игнат постарался на славу. Он выбивал этот круг с усердием и довольным оскалом. У меня же кровь сочилась так, что я начал подозревать, не решил ли мой друг заодно открыть донорский пункт.

– Терпи, – говорил он. – Искусство требует жертв.

– Искусство требует таланта. Жертвы – побочный продукт. А ты мне руку в фарш превращаешь.

– Это преображение. Через боль к истине.

Я бы послал его с его истиной, но оставаться с недоделанной татуировкой было глупо.

Первое время после сеанса было настоящим испытанием. Футболка прилипала к свежей татуировке, и каждое движение отзывалось тупой болью. Чтобы снять её, мне приходилось забираться в ванную и отмачивать ткань, пока она не отходила от кожи, оставляя багровые разводы.

Но теперь, раз дело пошло, хотелось добавить цвета. Пасть у змеи должна быть красной. Но тушь других цветов не помогала и, буквально за считанные дни, краска сходила. Оставляя после себя сначала бледные намёки на то, что здесь когда-то хотели сделать красиво, а потом пропадала совсем.

– Я слышал, – осторожно начал Игнат, – что китайцы, для получения красного цвета, используют голубиную кровь. Попробуем?

Я медленно повернул голову. Мой товарищ, как обычно, сиял и уже мысленно гонялся за голубями по всему району.

– Ты серьёзно? – спросил я, надеясь, что это шутка.

– Абсолютно, – кивнул он. – Говорят, цвет держится веками! Натуральный пигмент.

Да уж, он решил оторваться по полной. А так как на его теле для экспериментов не оставалось места, то он, без тени сомнения, хотел переключиться на моё.

Перед глазами возникла картинка: Игнат, с растопыренными руками и на полусогнутых ногах, гоняется по двору за голубями. Такой весь из себя "художник", пытающийся поймать птицу для получения "эксклюзивного" пигмента. Вид был настолько абсурдный, что я невольно улыбнулся.

Но улыбка сползла так же быстро, как и появилась. Потому что следом в голову пришла совсем другая картинка. Мрачная. Нервная.

Я вспомнил Оззи Осборна. Ту самую историю, которую тогда обсуждали все кому не лень.

На одном из концертов Оззи планировал выпустить со сцены двух голубей. Красивый, символичный жест, типа мира и любви. Одного голубя он выпустил. А второго… второго схватил и откусил ему голову. Прямо на сцене. Прямо перед публикой.

И вот этот дикий, необузданный образ наложился на Игната. На его увлечённость идеей, на его «китайский рецепт».

Я представил, как он будет добывать этот красный пигмент. Как будет ловить голубя, держать его в руках, смотреть на него с творческим вдохновением…

Мне стало не по себе.

– Игнат, – сказал я максимально спокойным голосом, – давай-ка мы, пожалуй, обойдёмся без красного.

В итоге вместо исправленного орла я получил партак на полруки. Солнце светило, но змея извивалась так, будто у нее судорога.

Тебя хватил такой мандраж, что улетучилось вино.

И, позабыв какой этаж, ты сиганула вдруг в окно.

Еще мелькал твой белый зад, когда я вышел на балкон.

И как ты думаешь, я рад, что наколол такой облом.

Моя. Татуировка.

Зато Игнат был счастлив.

– Теперь ты настоящий, – сказал он.

– Кто?

– Рокер. У тебя есть тату. Большое тату. Значит, свой в доску.

– А ты?

– А я всегда свой. Мне доказывать не надо. По мне и так видно.

Он не врал.

Был еще случай.

Другой одноклассник сестры, Руслан, купил машину.

– Надо обмыть, – сказал Игнат.

– Надо.

В назначенный день мы приехали к Руслану. А он:

– У меня сегодня два события. Машина и полгода совместной жизни одного знакомого.

Странная дата.

Когда сели за стол, все встало на места. Товарищу, новоявленная жена, не давала пить полгода. Теперь его прорвало.

Мы не успевали закусывать. Он наливал снова. Гонка на выживание.

Я понял: пора сходить с дистанции. Ушел в другую комнату. Перед этим шепнул Игнату:

– Иди за мной.

– Зачем? Хорошо же сидим.

– Хозяин – барин, – философски заметил я и отправился спасать организм.

Позже мы возвращались домой. До остановки – несколько шагов. И тут – милицейский патруль.

– Документы, – потребовали стражи порядка.

Корочки были только у Руслана. Зато какие! В те времена пограничники относились к КГБ. Но это помогло только ему. Меня и Игната решили доставить в отдел для проверки личности.

– Проверим и привезём обратно, – пообещали Руслану. – Прямо на это место.

Боже, какие мы были наивные. Нас посадили в милицейский «козлик» и повезли, но не в отдел, а прямиком в медвытрезвитель. Руслан же, бедняга, еще какое-то время ждал нас на остановке.

Зато у меня появилась возможность посмотреть изнутри, как там все устроено.

Врач осмотрел меня:

– А его-то зачем привезли?

– Так они вместе были, – пожали плечами с погонами, кивнув на Игната.

Тот же стоял, держался за косяк двери, и пытался сфокусировать взгляд на табличке «Медвытрезвитель №1». У него получалось плохо. Он напоминал корабль, который только что попал в шторм и теперь пытается понять, где север, где юг, а где вообще берег.

Моя тактика сойти с дистанции сработала, поэтому я услышал:

– Ты можешь идти домой.

– А как же отвезти на место задержания? – спросил я.

Менты сделали вид, что не слышат.

И тут во мне взыграло чувство товарищества. Остатки алкоголя смешались с бунтарским духом.

– Значит так! – заявил я. – Или я еду домой вместе с другом, или остаюсь здесь с ним!

Сотрудники не оценили благородного порыва. Сначала уговаривали, потом попытались выпроводить силой. Когда заломали руки, я начал выражаться. Мне было больно, я имел на это право.

За это меня заковали в наручники и посадили в машину. Теперь уже как хулигана.

В машине бунтарский дух поутих. Но насмотревшись боевиков, я решил принять более удобное положение. Закованные сзади руки перекинул через ноги – и вот они уже передо мной.

Менты удивились. Но отнеслись лояльно. Знакомить с «демократизатором» (резиновой палкой ПР-73) не стали. Видимо, Сталлоне тоже смотрели.

В отделе я был оставлен без шнурков, ремня, сигарет, зажигалки и отправлен в камеру, именуемую «обезьянником». Три часа я провёл в компании собственных мыслей и голых стен.

– Везут всех подряд, кто под руку попал, – сказал дежурный следователь, когда меня отправили к нему, и выписал штраф за мелкое хулиганство.

Я снова был свободен. Опять без Игната. Но на этот раз решил не бунтовать.

Общественный транспорт уже не ходил. Я находился в незнакомом районе и понятия не имел, куда идти. В итоге побрёл в сторону многоэтажек – других ориентиров всё равно не было.

В одном из дворов заметил мужика. Он сидел в старенькой «пятёрке», мотор работал на холостых, из выхлопной трубы валил пар. Прогревался.

Я подошёл, постучал в стекло. Мужик опустил его ровно настолько, чтобы я мог разговаривать, но не дышал на него холодом. Лет шестьдесят, усталые глаза, на коленях газета с кроссвордом.

– Извините, – говорю, – не подскажете, как отсюда выбраться? Я тут заблудился… немного.

Он окинул меня взглядом. Видок у меня был, надо признать, тот ещё: от меня исходило легкое амбре, сам помятый, без шапки, руки в карманах пальто.

– Ты откуда такой красивый? – спросил он без злобы, скорее с любопытством.

– Долгая история. Из отдела. – Я махнул рукой в сторону, откуда пришел.

Мужик хмыкнул, отложил газету.

– А чего один? Друга там оставил?

– Не. Друга оставил в вытрезвителе, – расплылся я в улыбке.

Он усмехнулся и вдруг открыл дверцу.

– Садись, прокачу. А то замёрзнешь тут, пока до остановы доковыляешь.

Я опешил.

– Садись-садись, – продолжил он. – Не каждый день таких героев встречаю. Поведаешь по дороге, как до жизни такой докатился, что по вытрезвителям и ГОМам (Городской отдел милиции) шатаешься.

Я залез в машину. В салоне было тепло, пахло бензином и дешёвым табаком.

– Куда едем? – спросил он, трогаясь с места.

Я назвал район. Мужик кивнул, врубил печку на полную и вдруг спросил:

– Ну и как оно там, внутри?

– Где?

– В обезьяннике.

– Холодно, – честно признался я.

Мужик расхохотался.

– Ладно, бывает, – сказал он, когда отсмеялся. – Я в молодости тоже всякого навидался. Главное, чтоб без последствий.

Он довёз меня почти до самого дома, отказался от денег (которых у меня всё равно не было) и на прощание сказал:

– Ты это… друга своего не бросай. Даже если он дурак. Друзья на дороге не валяются.

Я вышел из машины, хлопнул дверцей и какое-то время смотрел вслед красным огонькам.

Спасибо тебе, добрый человек, где бы ты ни был.

А штраф мой, кстати, оказался больше, чем койко-место, которое пришлось оплатить Игнату.

В середине двухтысячных Игнат ушел.

Как – не спрашивайте. Я не знаю. Отец его молчал. А я не спрашивал дважды. Может, боялся. Может, правда была не важна.

Важно другое. Он был. И мир без него стал скучнее.

Светлый. Чудаковатый. Бесшабашный. Вечно с гитарой наперевес. С искрой в глазах. С носом, который собирал лицо в гармошку, когда он смеялся.

А еще талантливым. Он мог написать стихи про унитаз – и в них вдруг оказывалось больше жизни, чем в иных одах о вечном. Мир без него стал чуть скучнее. Я до сих пор иногда вспоминаю его строчки и улыбаюсь.

Унитаз.

Познал прекрасное я, как-то настроенье

И вот подумалось мне, да и не раз

Что самым важным из прекраснейших творений

Во-первых, должен быть, конечно, унитаз.

Какая, все же, классная работа!

Какой же, все-таки, толковый инженер!

Я, если б встретил, по плечу его похлопал

Сказал: «Спасибо» инженеру, например.

Зачем слова? Вы посудите сами:

Тепло, уютно, можно книжку почитать.

На нем же можно делать все, что захотите,

К чему базар – на нем удобно даже спать.

Когда в кишечнике бушует перетряска,

Сквозь зубы стонешь, вся спина в поту.

Или, когда заквасишь под завязку,

То неизменно прибегаешь вновь к нему.

И будь ты самый опустившийся бомжара,

Или какой-нибудь великий президент,

К нему народная тропа не зарастала.

Эх! Был бы скульптором – воздвиг бы монумент.

А вообще, в то время нам казалось, что мы просто дурачимся. А это была жизнь. Самая настоящая. Наивная, странная – как наши первые песни. Мы строили свой музыкальный дом из того, что было под рукой: стихов про унитаз, корявых риффов и этой дурацкой татуировки. Дом получался кривым, но нашим.

А потом пришёл Серж и принёс чертежи.

Мораль: Игнат хотел как лучше. Он всегда хотел как лучше. Просто «лучше» у него получалось редко. Зато весело.

История № 2. СЕРЖ. Или почему не стоит проходить мимо странных объявлений.

– И сегодня у нас в гостях великий Стиви Уандер!

Стиви, расскажите нам, с чего всё начиналось.

Как у чёрного и незрячего паренька получилось добиться таких успехов?

– То есть как это У ЧЁРНОГО?!

– Болит? – с участием поинтересовался Игнат, кивая на руку.

Я потер плечо. Шар под футболкой пульсировал. Или это сердце билось в такт шару – уже не разобрать.

– Терпимо. Но иглу можно было и не на такую глубину загонять.

Игнат хмыкнул и отложил тату-машинку – конструкцию из электробритвы и гитарной струны, которая работала по принципу «или я тебя убью, или сделаю татуировку». Сегодня победила татуировка.

– Кстати! – Игнат хлопнул себя по лбу. – Сегодня мне попалось объявление. Интересное.

Тогда еще не было сотовой связи. Если хотел кого-то найти – либо стучался в дверь, либо читал газету. И среди всего этого барахла, где соседствовали «Продам козу» и «Сниму квартиру», Игнат нашел жемчужину.

Объявление гласило:

«Ищу единомышленников для создания рок-группы». Ниже – номер телефона.

– Звоним?

– А то.

На следующий день мы уже связались с автором и договорились о встрече. Жил он далеко за городом в районе аэропорта.

Ближе к назначенному времени мы с Игнатом расположились на остановке и ждали нужный автобус.

Погода была промозглая. Небо затянуто свинцовыми тучами, ветер пронизывал до костей, а мелкий дождь всё никак не мог решить – то ли ему закончиться, то ли перейти в ливень. Типичный дальневосточный пейзаж: серый, мокрый, безнадежный.

– Я сейчас либо околею, либо просто рассыплюсь от холода, – пробормотал Игнат, стуча зубами и пританцовывая на месте.

– Держись, – усмехнулся я. – Вон видишь магазин? Там есть живительная сила.

– Водка, что ли?

– Лучше. Настойка. Витамины, так сказать.

Мы направились к магазину. Чтобы согреться, да и просто, для настроения, взяли бутылку рябиновой настойки.

– Это не алкоголизм, – авторитетно заявил Игнат, пряча бутылку за пазуху. – Это профилактика ОРЗ.

– Ну да, – кивнул я. – И душевного равновесия заодно.

Не то чтобы мы были любителями крепких напитков, но в такой ситуации это казалось довольно разумным решением. Медицинским, я бы сказал.

Автобус подошёл с опозданием минут на двадцать. Один из вышедших пассажиров выделялся. Он был похож на одуванчик, который чудом пережил бурю и теперь удивляется, что ещё стоит. Но глаза… Такие бывают либо у гениев, либо у тех, кто давно не спал. А чаще – и то и другое одновременно.

Он огляделся, заметил нас и уверенной походкой направился к остановке.

– Серж Заправский, – официально представился он, протягивая руку.

Рукопожатие оказалось неожиданно крепким. Для одуванчика – просто железным.

– Игнат, – ответил мой друг. – А это…

– Саша, – закончил я.

– Погода шепчет, – сказал я. – Так что, пойдём ко мне. Тут рядом.

Пока шли, Серж немного рассказал о себе. Офицер. Служит в лётной части. Но сейчас планирует попасть под сокращение. Давно мечтает стать рок-музыкантом. Пишет песни.

– А сам откуда? – спросил Игнат.

– Отец военный, – улыбнулся Серж. – Так что я, можно сказать, гражданин России. Но вообще родом из Амурской области.

– Значит, дальневосточник! – обрадовался Игнат.

– А увольняться зачем? – спросил я.

Серж махнул рукой, отгоняя неприятные мысли.

– Денег не платят уже девять месяцев. Летать не дают – керосина нет. Выживаем как можем. И вообще…

Я понимал. В девяностые это было обычным делом – люди месяцами не видели зарплаты и действительно выживали кто как мог.

Я слушал и думал: вроде бы чужой человек, а возникает ощущение, что знаешь его давно. Может, дело в этой его манере говорить – открыто, без рисовки, без попытки казаться круче, чем есть.

Когда разместились на кухне, я разлил остатки рябиновой. Для сугреву.

– Покажешь, что из своего? – спросил Игнат.

– Да без проблем, – улыбнулся Серж. Лицо стало воодушевлённым. Такое сразу выдает человека, по-настоящему влюбленного в свое дело. Он взял гитару, чуть подстроил и пробежался пальцами по струнам, извлекая несколько аккордов. А потом начал петь.

Тут я понял: нас ждёт нечто особенное. Голос. Вернее, то, как он им владел.

Для меня петь всегда было работой: напрягаться, тянуть ноты, не фальшивить.

Серж пел спокойно, словно говорил. Голос лился легко и свободно – от низких, бархатных нот к высоким, пронзительным, без малейшего усилия. Он не давил, не форсировал – просто позволял голосу быть. Как художник, который кладёт мазки на холст, зная: каждый ляжет именно так, как нужно.

До этого я думал, что петь – это преодолевать. А он показал, что петь – это дышать.

Второе – я услышал именно рок. Не попсу, не что-то размытое и коммерческое, а настоящую, живую, пульсирующую музыку. В его песнях чувствовалась энергия, бунтарский дух, та самая искренность, которая отличает истинных рокеров от подражателей. Он не пытался угодить, не гнался за модными тенденциями. Он просто играл то, что шло изнутри.

Чего только стоил «Подвальный блюз».

С первых аккордов меня затянуло – голос Сержа, чуть хрипловатый, с надрывом, рассказывал о прокуренных комнатах, о мечтах, разбитых реальностью:

Он спал под крышей с бетонных плит

И сон его был крепок, как чистый спирт.

Он устал за последние сутки, намотал по вокзалам дай Бог,

Побывал в зарешеченной будке, сделал Танькиной сучке аборт.

Я видел эти подвалы, чувствовал запах сигарет и старых стен. Это была не просто песня – целая жизнь, сжатая в несколько минут.

Потом пришла наша очередь.

Игнат сыграл несколько вещей с теми самыми хитрыми аккордами, которые придавали музыке странную, завораживающую глубину. Серж слушал внимательно, иногда покачивая головой в такт, иногда прикрывая глаза.

Когда мы закончили, он улыбнулся:

– Превосходно. Песен нам хватит, чтобы заявить о себе на фестивале.

– Стоп! – я аж поперхнулся. – Каком фестивале? Когда?

– Через три месяца будет проводиться Тринадцатый фестиваль Дальневосточной рок и альтернативной музыки. Я подал заявку и уже получил приглашение.

Теперь у меня дёрнулся глаз. В прямом смысле.

– Подожди… Ты подал заявку, не имея группы?

– Ну да. Поэтому и ищу… хм, единомышленников.

Игнат присвистнул. Я попытался присвистнуть тоже, но не умею, поэтому получилось какое-то шипение, похожее на спущенную шину.

– Круто! – воскликнул Игнат. – А когда едем?

– Через три месяца, – терпеливо повторил Серж.

Я смотрел на них и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Ещё минуту назад мы были двумя бездельниками с гитарами, за полгода умудрившимися провести одну репетицию. А теперь – фестиваль. Через три месяца. И заявка уже подана.

– Мы толком не умеем играть, – сказал я вслух то, о чём думал.

– Научимся, – спокойно ответил Серж. – Три месяца – это срок.

Игнат согласно закивал.

– Я понимаю, что это звучит безумно, – Серж перевёл взгляд с меня на Игната и обратно. – Но верю, что у нас получится. – Пауза. – Я слышал, как вы играете. Я знаю, что мы можем сделать что-то стоящее. Главное – желание.

А ведь он прав. Желание у нас было. Огромное, всепоглощающее желание играть, творить, быть частью чего-то настоящего. И если Серж готов был рискнуть, то почему бы и нам не попробовать?

– Хорошо. – Адреналин забурлил в крови. – Мы в деле. Но нам нужно будет очень много работать.

– Обалдеть! – Завелся Игнат. – А как группа будет называться?

Серж задумчиво пожевал губу.

– Акцент.

– Акцент? – переспросил я, пытаясь уловить хоть какую-то логику в этом выборе.

– А почему «Акцент»? – не отставал Игнат, явно вместе со мной разделяя недоумение.

– Нууу… ммм… – Серж, почему-то слегка замялся. – Потому что это выделение чего-либо важного…. ммм… А дальше я, честно говоря, не помню.

– ???

– Просто, когда искал название для группы, взял словарь и мне понравилось значение слова «Акцент».

Мы с Игнатом переглянулись. В его взгляде читалось: «Он серьезно?» В моем: «Похоже, что да».

Мы деликатно промолчали. Но по своим ощущениям и по глазам Игната я понял: название не сильно впечатляло. С другой стороны, раз уж заявка была подана как «Акцент» – выбирать не приходилось.

Много позже, съев не один пуд соли с Сержем, я понял, что «Акцент» мог быть еще и не самый худший вариант. Зная его как человека, который принимает решения и начинает сразу действовать, особо долго не задумываясь, я даже удивлялся, как это он смог дойти до словосочетания АК.

Учитывая, что слова в словаре располагаются по алфавиту, мы вполне могли стать «Абажуром». Или «Абордажем». Или, страшно подумать, «Абстиненцией».

– Ребята, мы группа «Абстиненция»!

– А играете про что?

– Про похмелье в основном.

Так что, считайте, повезло.

Хотя, предполагаю, все намного проще. Скорее всего, словарь листался не по порядку, с самого начала, а был открыт наобум и, из имеющихся на развороте слов, Серж выбрал, по своему разумению, оптимальное.

В тот вечер мы просидели на кухне до полуночи. Дождь за окном то затихал, то принимался стучать с новой силой, но нам было всё равно. Мы строили планы, спорили о музыке, перебирали репертуар.

Я слушал Сержа и пытался понять, откуда в нем эта уверенность. Он говорил о фестивале так, будто уже там выступал. О группе – будто она уже есть. О нас – будто мы уже музыканты.

И странное дело: я начинал в это верить.

Он не просто обещал. Он заражал. Его безумие было заразным, как грипп, только без температуры и с приятными последствиями. Как мне казалось в то время.

Потом я проводил Игната до двери. Мы постояли в подъезде – курили в форточку.

– Ну что, – сказал Игнат. – Похоже, мы вляпались.

– Знаешь, – ответил я, – а мне кажется, это правильное вляпывание.

– Почему?

– Потому что до этого мы просто сидели. А теперь – побежим.

Игнат хмыкнул, затушил бычок и ушел к себе.

Я вернулся на кухню. Серж все еще сидел с гитарой, что-то наигрывал. Увидел меня, улыбнулся.

– Не пожалеешь, – сказал он.

– Я знаю.

Я не знал. Но очень хотел верить.

– Ладно. Поздно уже. Пойдем спать.

Поставив раскладушку новому знакомому, который сегодня сильно меня впечатлил, сам завалился на кровать.

Серж умудрился заснуть за десять секунд – как выключатель щелкнул. Я же начал обдумывать все, что намечалось.

У меня вырисовывалось три пункта:

Научиться играть на басу (срочно!)

Найти нормальных музыкантов (кроме нас)

Фестиваль.

Пересмотрев их, понял – план никуда не годится. Но он хотя бы есть.