Курсант. Игорь Громов

Игорь просто кивал – без тени самодовольства.

А Сева…

Ох, Сева.

Он выходил на татами, как человек, который заранее видит свою гибель – и только храбрость заставляет его шагать вперёд. Он делал технику, но в последний момент боялся броска, задерживал дыхание, зажимал плечи – и всё ломалось.

Тренер рявкал:

– Степанов, расслабься!

И Сева почти плакал:

– Я расслаблен!

Игорь и Дима валялись от смеха, но потом Игорь подходил и медленно, аккуратно показывал:

– Смотри. Ты можешь. Расслабь плечи. Дыши. Ты не ломкий.

И когда у Севы что-то получалось, пусть и не идеально, он сиял так искренне, что становилось ясно: этот парень сделан из света, а не из слабости.

А вот генеральная репетиция перед экзаменом у Мельникова была испытанием!

Аудитория была тёмная, плотная, будто стены слушали вместе с преподавателем.

Мельников сидел в конце – неподвижный, строгий, как выточенный из камня.

Перед Игорем стоял «подозреваемый» – курсант, которому дали легенду: он не был в квартире, ничего не видел и не имеет отношения к делу.

Игорь слушал не слова – он слушал воздушные провалы между словами, интонационные сдвиги, секундные задержки дыхания, ту нервную нить, которая дёргалась под каждым ответом, хотя курсант пытался держаться ровно.

И вот – момент.

Нечто почти невесомое.

Курсант произнёс:

– «…и я тогда прошёл по коридору – ну, там такой длинный коридор, эхо… слышно всё…»

Игорь поднял голову – медленно, будто его позвал не звук, а чуть уловимое внутреннее ощущение неправильности.

– Вы сказали «длинный коридор». Это точно?

Парень кивнул – слишком быстро:

– Да… длинный.

– Интересно… – произнёс Игорь тихо, так мягко, что напряжение в аудитории чуть дрогнуло. – Потому что в квартире, куда, по вашим словам, вы не заходили, коридор короткий. А длинный – в соседней. Как раз в той, где была кража.

У «подозреваемого» мелькнула тень шока – не резкая, а такая, как если бы в душе внезапно что-то лопнуло, что-то, чего он сам не держал рукой.

Аудитория вздохнула единым организмом.

Но Игорь не остановился.

Он почувствовал, что в воздухе лежит ещё одна нить – тоньше волоса, но куда значимее, и листая протокол медленно, неторопливо, будто рассеянно, даже как-то отстранённо, но именно эта внешняя расслабленность и была тем обманчивым спокойствием хищника, наблюдающего за добычей, слушал попытки подозреваемого отвертеться.

Курсант говорил уверенно:

– Я никогда не был в этой квартире.

Игорь листал протокол – мягко, лениво, как будто в его руках лежала не бумага, а колыбельная.

И вдруг – без паузы, без нажима, без угрозы – он спросил:

– А где там окно – на север или на юг?

Этот вопрос прозвучал так буднично, так ненавязчиво, так «между прочим»,

что мозг человека сработал автоматически —быстрее, чем успевает включиться самоконтроль.

Подозреваемый ответил:

– На юг.

И замер.

Полностью.

Абсолютно.

Так, как замирают люди, когда понимают, что сами себя погубили.

Игорь поднял взгляд – спокойный, прозрачный, почти мягкий – и произнёс:

– Вы не могли знать ориентацию окна, если не были внутри квартиры.

Тишина в аудитории стала не просто тишиной – она стала вакуумом, в котором исчезли звуки шагов за дверью, скрип стульев, даже дыхание.

Дима сидел, как будто в него попало что-то ослепительное.

Сева Степанов забыл моргнуть.

Курсант потерял способность формулировать слова.

А Мельников – Мельников, который редко менял выражение лица,

который никогда не позволял себе ни улыбки, ни удивлённого жеста —

слегка, на едва заметный миллиметр, открыл глаза шире.

Для него это было равнозначно аплодисментам.

Он поднялся – медленно, как человек, который понимает, что стал свидетелем редкого явления – прошёл вперёд, окинул Игоря долгим взглядом и произнёс:

– Громов…

Пауза. Длинная. Вечная. Звонкая.

– Вот это – наблюдательность. Не учебная. Не натасканная. НАСТОЯЩАЯ!

Он выдержал паузу – так, будто давал словам лечь в каждый угол аудитории.

– На экзамене будет сложнее. Но Вы способны справиться.

А Игорь стоял – не торжествуя, не гордясь, не сияя, – просто стоял, чувствуя, как внутри поднимается то медленное, ясное, серьёзное… осознание правильности выбранного пути.

И затем, уже оборачиваясь к Игорю, Мельников произнёс без тени улыбки, но так, что это запомнилось надолго:

– Громов… то, что вы сейчас сделали – это не удача. Это наблюдательность.

А наблюдательность – это то, что делает следователя.

Игорь чуть опустил голову – будто смутился, будто не знал, что делать с этой похвалой, будто был тем самым парнем, который уходит быстрее, чем благодарит, просто потому что не умеет принимать внимание на себя.

На следующий день троица сидела в столовой, где кипел привычный майский бедлам: кто-то зубрил у окна, кто-то ржал над анекдотами про курсантов и «полигоны», кто-то переписывал шпаргалки прямо на бумажных стаканчиках из-под чая. За окном мокро блестели деревья, асфальт на внутреннем дворе ещё не успел высохнуть после ночного дождя, а над Академией висело питерское небо – тяжёлое, серо-голубое, как металл перед грозой.

– Ну что, господа, – Дима листал конспект по криминалистике, даже не глядя в него, больше чтоб занять руки, чем глаза. – Сегодня у нас наш любимый «полигон», завтра теория, а послезавтра – мясо.

– Какое ещё мясо? – Сева лениво ковырял вилкой гречку, но в голосе у него был тот самый подтекст, когда он уже всё понял, но хотел, чтобы кто-нибудь озвучил вслух.

– Практический экзамен по технике допроса, – мрачно отозвался Дима. – Там, где нас будут разделывать на аккуратные ломтики, вежливо напоминая, что мы пока «никто и звать никак».

– Да ну, брось, – Сева фыркнул. – Тебе-то чего бояться? Ты же у нас ходячий протокол. Всё помнит, всё видит, всё анализирует.

– Это ты у нас ходячий стендап, – буркнул Дима. – Игорь, скажи ему что-нибудь. А то он опять на экзамене начнёт свидетеля шутками обезоруживать.

Игорь сидел чуть в стороне, сжимал в руках кружку чая так, как будто ожидая, что тепло от пластика могло пройти через пальцы прямо в мозг и упорядочить мысли. Он поднял взгляд на друзей и усмехнулся краем губ:

– Шутки Севы – это его оружие. Вопрос в том, умеет ли он его вовремя убрать обратно в кобуру.

– О! – Сева наконец оживился. – А вот это уже похоже на будущего следака. Слышал, Димыч? Он умеет говорить метафорами. Ему точно пятёрку поставят за образность речи.

– За образность речи на допросе оценку не поставят, – отрезал Дима. – Там поставят за то, насколько ты понимаешь, что можно сказать, а что – нет.

Игорь не спорил. Он только смотрел на их привычную перепалку и чувствовал, как внутри всё туго собирается в один узел – в то самое предэкзаменационное напряжение, когда ты знаешь: прятаться за «ну, разберёмся по ходу дела» уже нельзя. Надо показывать, что ты умеешь. Или честно увидеть, чего не умеешь – и потом догонять.

Криминалистический полигон в тот день встретил их не столько пылью, сколько особой, сдержанной серьёзностью – как будто сама аудитория знала, что здесь никому не позволено «для галочки». Это было большое помещение, переоборудованное под условное «место происшествия»: стол стоял чуть в стороне, рядом валялся перевёрнутый стул, на полу растекалось тёмное пятно красящей жидкости, очень похожей на кровь; в углу небрежно лежала мужская куртка, а на стене висели часы, стрелки которых застыли на половине девятого. Несколько «улик» бросались в глаза нарочито, как будто кричали: «возьми меня в протокол», другие, напротив, прятались по углам – под столом, за подоконником, в стыках линолеума, в складках ковра.

Мельников стоял у входа, привычно выпрямившись, обводя курсантов таким взглядом, будто уже сейчас примерял к каждому из них то самое будущее: кому через пару лет держать протокол в суде, кому объяснять потерпевшему, что «мы сделаем всё возможное», а кто так и останется человеком, который путается в собственных записях. На Игоре его взгляд задержался на долю секунды дольше – не как на любимчике, а как на человеке, на которого интересно посмотреть в деле.

– Итак, товарищи курсанты, – сказал он негромко, но так, что звук будто лёг на стены. – Перед вами учебное место происшествия. Ваша задача: за отведённое время выявить все значимые следы, грамотно их описать, составить схему и предложить первичную версию произошедшего.

По группе прокатился почти неслышный смешок – кто-то от нервов не удержался, кто-то, наоборот, инстинктивно вытянулся и застыл, как на построении. Сева, пряча напряжение за привычной шуткой, тихо шевельнул губами:

– Ставлю десять рублей, что сейчас кто-нибудь спросит: «А можно без схемы?»

– Ставь рубль, – так же вполголоса ответил Дима, даже не глядя. – Схема – это святое.

Игорь молчал. В нём уже щёлкнул тот самый внутренний переключатель, когда всё лишнее отступает и мир сужается до контура комнаты, расположения предметов, мельчайших деталей, до тех самых мелких несостыковок, из которых потом и складывается логика события. Он натянул перчатки – это движение уже стало таким же привычным, как вдох, – и, перешагивая условную линию границы, постарался не наступить ни на что, что могло оказаться следом.

Первым делом его зацепили часы: стрелки намертво встали на 20:32, как будто время в этой комнате закончилось именно там и именно так. Но что это было – реальная отметка или чья-то грубая попытка «подсказать» время? Подойдя ближе, Игорь боковым зрением уловил другое: на подоконнике лежал тонкий, ровный, почти прозрачный слой пыли, и в нём чётко выделялся прямоугольный «провал» – след от предмета, который стоял здесь довольно долго, а потом его убрали.

– Смотрите, – тихо позвал он, кивнув на подоконник. – Здесь что-то стояло. И убрали это уже после того, как пыль успела лечь. Значит… убрали относительно недавно.

– Или просто протёрли, – неуверенно возразил Сева, пожав плечами. – Ну, хозяйка взяла тряпку и прошлась.

– Хозяйки здесь нет, – спокойно напомнил Дима, уже выводя в блокноте аккуратные строчки. – По легенде: холостяк, около сорока, живёт один.

Игорь кивнул: легенду он помнил, как помнят важные вводные перед экзаменом, но сейчас его внимание снова вернулось к часам. Половина девятого. Если это настоящий момент события – он должен где-то подтверждаться. Если нет – значит, кто-то сознательно решил «закрепить» другое время. Он прищурился, не прикасаясь к стеклу, и заметил в углу циферблата едва заметный, как тень, отпечаток – будто пальцем чуть подтолкнули часы, когда их вращали или вешали.

– Фиксируем, – спокойно, но чётко сказал он. – Отпечаток у часов. Есть вариант, что время выставляли.

Мельников не вмешивался, не отвлекал, не подсказывал – просто наблюдал, как троица медленно, по-шахматному, разбирает комнату на клетки: спорит, возвращается, уточняет. Игорь далеко не всегда был безошибочен – пару раз он слишком быстро ухватился за первую версию, и Дима, не давя, но твёрдо, развернул его мысль, показав другую возможную последовательность событий. Сева, который вечно считал себя «тем, кто всё роняет», вдруг умудрился вытащить из ворса ковра еле заметное, тонкое волокно, поймал его пинцетом и поднял, сияя, как ребёнок, который нашёл настоящее сокровище.

– Видишь, Громыч, – довольно ухмыльнулся он. – Не только ты тут сыщик. Я, между прочим, тоже могу отличить шерсть от синтетики.

Игорь ничего не ответил, но краешком губ улыбнулся – мельком, почти невидимо, потому что времени на разговоры не было: нужно было достроить схему, не упустив ни одного из этих «мелочей», которые потом на настоящих делах стоят очень дорого.

Когда они, наконец, сдали схему и протокол, в воздухе висела та особая усталость, которая бывает после сложной физической тренировки – только болели не мышцы, а голова. Преподаватель пробежался глазами по нескольким работам, и лишь на их листах задержался чуть дольше, чем на остальных; угол его губ едва заметно дрогнул, и это движение было таким скудным, что его мог увидеть только очень внимательный человек.

Игорь увидел.

Но не стал раскручивать эту мысль – у него уже в голове жил следующий день, когда придётся сидеть в аудитории, которая пахнет старыми учебниками, потёртым деревом парт и кофе из автомата, и вспоминать всё: от сухих терминов до классификации следов, от формы протокола до тех самых нюансов, которые отличают живого следователя от человека, просто зазубрившего текст.

Теоретический экзамен не пытался их «убить внезапностью», но тяжёлым оказался всё равно. Это была та самая нагрузка, когда каждое слово нужно было вытащить из глубины памяти и положить на стол аккуратно, без потерь.

Дима отвечал так, словно у него внутри действительно жил отдельный учебник по криминалистике. Его билет оказался насыщенным: структура протокола осмотра места происшествия, классификация следов, виды трасологических исследований. Он говорил негромко, уверенно, ни разу не споткнувшись о формулировку, будто давно привык держать такой разговор – не на оценку, а «по делу». Преподаватель задавал пару уточняющих вопросов, слегка наклонял голову, и по этому почти незаметному одобрению было понятно: да, здесь всё ровно, здесь можно не ждать сюрпризов.

Севе достался куда более коварный набор: парочка латинских терминов, которые сами по себе, казалось, созданы для того, чтобы путаются окончания и ударения. Он, естественно, запутался: перепутал часть формулировки, поймал мгновенный тяжёлый взгляд поверх очков, сглотнул и на секунду сник, как мальчишка у доски. Но стоило ему перестать цепляться за каждое слово и перейти к тому, что он чувствовал, а не просто помнил, – всё изменилось.

Он вдруг заговорил о том, как на практике, в подъезде, может выглядеть цепочка следов крови: как тонкая дорожка тянется по ступенькам, как смешивается с грязью у коврика, как отпечатывается на металлических перилах чья-то ладонь. Привёл пример из реальной истории, услышанной когда-то в новостях, и через эту картинку спокойно, по-своему живо, объяснил, как можно было бы зафиксировать весь этот путь, чтобы потом ни один шаг не потерялся.

Экзаменатор, сам того не ожидая, слегка оживился, наклонился вперёд и спросил уже не сухой фразой из методички, а по-человечески:

– А вы сами как считаете, товарищ курсант, тут одно событие или всё-таки цепочка?

Сева задумался – по-настоящему, не делая вид – и аккуратно, но уверенно ответил, что видит там не один момент, а целую последовательность: возвращения, попытки смыть, колебания. И по лёгкому, короткому кивку стало ясно: да, этот эмоциональный Степанов умеет быть серьёзным, если перестаёт прятаться за шутки.

Билет Игоря оказался двойным: теоретический вопрос плюс ситуационная задачка, где от сухих определений толку было мало. На первой части он ответил хорошо, но сам чувствовал, что где-то не дожал: одна классификация не отозвалась готовой строкой, и ему пришлось дотягивать её логикой, а не идеальной формулировкой. Преподаватель это заметил – на лице промелькнуло лёгкое недовольство, но громить не стал: вопросы закончил, к следующему пункту перешёл спокойно.

Зато когда дело дошло до задачки, Игорь будто обрёл собственный воздух. В описании был всего лишь человек – свидетель, который явно что-то недоговаривал, и требовалось понять, чего он боится и почему даёт неполные показания. Игорь не стал разделывать эту ситуацию на пункты, как некоторые до него, не полез за красивыми терминами. Он просто тихо, но очень ясно начал раскручивать перед экзаменатором внутреннее состояние этого человека: что он, скорее всего, стыдится не только самого события, но и каких-то своих слабых мест, боится не только нападения, но и того, как на него посмотрят; что в его молчании больше страха и растерянности, чем злого умысла.

Потом, отталкиваясь от этого, предложил, как можно, не ломая его и не переходя грань дозволенного, мягко подвести к более полному рассказу: где не стоит давить, а стоит дать паузу; где задать уточняющий вопрос; где прямо сказать, что его показания важны не для «галочки», а для того, чтобы разобраться честно.

Преподаватель слушал, сдвинув брови, и только в самом конце откинулся на спинку стула, посмотрел поверх очков и тихо произнёс:

– У вас, курсант Громов, интересный уклон. Это чувствуется. Хорошо.

Тон был сдержанным, даже суховатым, но в этих двух словах «интересный уклон» было больше, чем в любом восторженном эпитете.

Игорь вернулся на место с тем странным двойным ощущением, когда с одной стороны – да, выдохнуть можно, всё уже позади, а с другой – где-то глубоко сидит лёгкое раздражение на самого себя: «мог лучше, чётче, точнее». Ему было мало спокойного «просто сдал». Хотелось самого внутреннего, ясного «да, вот тут я сделал так, как нужно». И понимание этого «как нужно» ещё только подбиралось к нему.

Практический экзамен по технике допроса проходил уже в другой атмосфере – не книжной, а почти настоящей. Специальная аудитория больше всего напоминала маленький, ободранный временем зал суда без мантии и без присяжных: стол для допрашиваемого, напротив – стол курсанта, чуть сбоку – стол комиссии, несколько стульев для тех, кто ждал своей очереди и старался не выдать дрожь в коленях. На стене – камера с тихо мигающим огоньком; под потолком – микрофон, который ловил не только слова, но и паузы.

– Сегодня, товарищи курсанты, мы смотрим не только на то, что вы помните по учебнику, – сказал второй экзаменатор, мужчина лет пятидесяти с усталым лицом и очень внимательными глазами практикующего юриста. – Нам важно, как вы ведёте себя с человеком. Напоминаю: никаких угроз, никакого «я вас посажу», никакого хамства. Только законные, корректные приёмы. Ваша задача – увидеть противоречия и аккуратно помочь допрашиваемому говорить полнее, чем он собирался.

В роли «допрашиваемых» были старшекурсники – те самые, кто когда-то сидел на месте сегодняшних экзаменующихся и теперь с лёгким, почти детским азартом и долей здорового садизма примерял на себя чужие легенды. У каждого – своя история, свои слабые места, свои маленькие «мины» в показаниях, на которые нужно было наступить не грубой силой, а точным вопросом.

Сева выходил первым из их троицы. На вид – всё тот же весёлый Степанов: шутка по дороге, кривоватая улыбка, попытка разрядить напряжение. Но Игорь видел, как у него ходит под формой ключица, как на вдохе чуть подскакивают плечи – он боялся не меньше других, просто прятал это под привычной лёгкостью. Ему достался «свидетель», якобы случайно увидевший драку возле общежития. «Свидетель» говорил много, торопливо, перескакивал с фактов на оценки, перебивал, забивал пространство словами – типичный человек, который вроде бы хочет помочь, но сам уже запутался в том, что видел, а что услышал от друзей.

Сева сначала пошёл за ним по инерции: кивал, поддакивал, вставлял короткие, почти дружеские реплики, и было видно, что экзаменатору даже немного нравится эта мягкость, но не за ней он сюда пришёл. В какой-то момент Сева поймал себя на том, что уже просто слушает занятную историю, а не показания. Тогда он сменил интонацию, чуть выпрямился, убрал улыбку и вернул разговор к хронологии:

– Давайте по порядку. Сначала время. Потом – кто стоял ближе к подъезду, кто дальше. Потом – что вы услышали первым: крик, шаги или звук удара?

Он не вытащил всё до конца – одну важную деталь так и оставил в тени, о чём ему потом спокойно, но твёрдо сказали. Зато было видно, как у него на глазах включается та самая серьёзность, о необходимости которой ему не раз говорили – умение в нужный момент убрать шутки «обратно в кобуру» и работать уже не языком, а головой. Это очень тихо, но всё-таки зачли.

Дима получил куда более сложный тип. Его «подозреваемый» по легенде проходил по краже в общежитии: вежливый, спокойный, с идеально выстроенным алиби, говорящий правильными словами, в нужных местах развёл руками и несколько раз повторил: «я ничего не знаю, это какая-то ошибка». Всё формально, вполне пристойно, и именно поэтому неприятно.

Дима работал с ним так, как и должен был работать человек его склада: аккуратно, без суеты, не прыгая с темы на тему. Сверял время, уточнял маршруты, задавал вопросы о том, кто видел, кто мог подтвердить. Несколько раз он ловко подловил старшекурсника на маленьких несостыковках – там, где тот сам чуть переиграл, – но «подозреваемый» тут же отыгрывал назад: «ой, я оговорился, волнуюсь», и приходилось начинать круг заново. В конце концов экзаменатор, слушавший особенно внимательно, кивнул:

– Неплохо, курсант. Не хватило одного точного вопроса, чтобы окончательно вскрыть легенду, – но манера ведения допроса, выдержанность, последовательность – хорошие.

И вот очередь дошла до Игоря.

Мельников, сидевший до этого рядом с коллегой, медленно поднялся, отошёл чуть в сторону и занял такую позицию, откуда хорошо было видно и лицо допрашиваемого, и профиль самого Громова. Игорь чувствовал, как внутри собирается в тугой, плотный узел всё сразу: усталость последних недель, ожидание, странная внутренняя тишина перед чем-то важным. Сейчас будут смотреть не на билет и не на выученную схему, а на то, кто он есть, когда перед ним живой человек, пусть даже и в учебной легенде.

– Курсант Громов, – экзаменатор лёгким жестом показал на стул. – Ваш допрашиваемый – условно подозреваемый по делу о нападении в подъезде. По легенде: мужчина около тридцати, рабочий, утверждает, что в момент нападения был в другом месте. Помните: перед вами не враг и не «преступник» в кавычках. Перед вами человек, чьи показания нужно проверить.

«Подозреваемый» уже сидел за столом – крепкий парень в спортивной кофте, с чуть насмешливым, уверенным взглядом того, кто давно знает, что сегодня его роль – играть, но играет он всё равно всерьёз. В Игоре мгновенно включился знакомый ещё со школьных лет режим: тот, в котором он одновременно слышит слова и тишину между ними, видит, как двигаются пальцы по столу, как чуть подрагивает уголок губ, как при определённом вопросе напрягается шея.

– Добрый день, – спокойно сказал Игорь, присаживаясь напротив и чуть поворачивая корпус так, чтобы видеть и лицо, и руки. – Я курсант Академии Следственного комитета Громов Игорь. Сегодня у нас учебный допрос. Напоминаю: вы не обязаны говорить против себя, но ваши показания важны для установления истины в этой ситуации. Всё понятно?

– Ага, понятно, – «подозреваемый» лениво усмехнулся. – Я ж не настоящий преступник, товарищ курсант. Расслабьтесь.

В аудитории тихо хихикнули, кто-то откинулся на спинку стула, ожидая «игры». Игорь даже бровью не повёл.

– Мы оба здесь не для того, чтобы расслабляться, – ровно ответил он. – Давайте пойдём по порядку.

Он начал с привычного – анкетные данные, место работы, режим дня. Голос держал спокойным, без нажима, без демонстративной «строгости». «Подозреваемый» отвечал охотно, иногда с иронией, пару раз пытался перевести разговор в шутку, но Игорь мягко, без грубости, возвращал его обратно: уточнял, просил конкретизировать, фиксировал время.

По легенде нападение произошло вечером, между восьмью и девятью. Мужчина уверял, что в это время сидел у знакомого, смотрел футбол.

– Футбол, – медленно повторил Игорь, словно примеряя это слово к общей картине. – Какой именно матч?

– «Зенит» играл, – не раздумывая отозвался тот. – Ну… с «Локо», по-моему.

– С «Локо», – кивнул Игорь. – Счёт помните?

– Да кто его помнит, – отмахнулся «подозреваемый». – Мы ж пивка взяли, сидели, болтали. Не до счёта было.

Краем уха Игорь услышал сзади тихий вздох – то ли кто-то из курсантов, то ли сам преподаватель узнал до боли знакомую, избитую легенду: футбол, пиво, друг, «ничего не помню, честное слово». Но сейчас его задачей было не разоблачить эту легенду по расписанию матчей, а поймать живое: где здесь настоящие эмоции, а где – заученная маска.

Он продолжал спрашивать – кто ещё был в квартире, во сколько пришли, во сколько разошлись, кто видел, как он выходил из дома. Ответы шли с мелкими сбоями, но в пределах обычной «нервной погрешности»: человек мог волноваться, путаться в мелочах. Внешне всё выглядело довольно ровно. Но Игорь чуть сильнее вгляделся в детали: при словах «восьмой подъезд» у допрашиваемого едва заметно дёрнулся уголок рта; на фразе «я вообще там редко бываю» дыхание стало на полу-долю секунды короче, кожа на шее слегка натянулась.

Можно было списать всё на игру – старшекурсник старался отыгрывать свою роль по полной. Но внутри Игоря уже поднималось знакомое раздражение – не на него, на себя: он чувствовал, что где-то рядом есть эта самая тонкая ниточка, за которую нужно потянуть, а пока только будто обводил её пальцами в темноте.