Курсант. Игорь Громов

– Спасибо, – сказал он тихо. – Буду признателен за спасение.

Инструктор показала простейшее движение: шаг вперёд, шаг назад, лёгкий поворот. Музыка была не слишком быстрой, но достаточно живой, чтобы сердца начали биться в такт. Руки партнёров осторожно тянулись друг к другу, кто-то неловко переступал, кто-то уже ловил ритм.

Сева двигался так, будто всегда этого ждал. Его плечи расслабились, шаги легли точно в такт, брюнетка в чёрном платье смотрела на него со всё возрастающим уважением – не столько за умение, сколько за то, как он искренне радовался самому процессу.

– Ты раньше занимался? – спросила она тихо.

– Немного, – признался он, гордо и чуть смущённо. – Просто люблю музыку. И когда всё совпадает.

Дима в это время откровенно веселился: то намеренно делал шаг чуть шире, чем нужно, то подмигивал партнёрше, когда у них получалось идеально синхронное движение.

– Видишь? – говорил он. – Это всё математика. Только вместо формул – ноги.

– Тогда у тебя по математике твёрдая четвёрка, – смеялась девушка.

А у Игоря в этот момент происходила своя маленькая, но очень серьёзная борьба.

Он держал Катю за талию так осторожно, будто она была не живой, тёплой девушкой, а дорогим вещественным доказательством, которое нельзя ни сжать, ни уронить, ни тем более повредить. Его ладонь будто не смела полностью лечь на ткань платья, пальцы слегка дрожали.

– Ты можешь держать меня чуть крепче, – мягко подсказала Катя, не глядя прямо ему в глаза, чтобы не пугать. – Иначе я сейчас уйду в свободное плавание.

Он тихо выдохнул, попытался расслабить плечи. Музыка помогала меньше, чем обычно: все звуки казались слишком громкими, каждый шаг – слишком осмысленным.

– Извини, – пробормотал он. – Я… не очень понимаю, какая сила не считается… ненормальной.

– Та, от которой мне не хочется убежать, – ответила она, и в её голосе прозвучала улыбка.

Он чуть сильнее довернул корпус, и их движение вдруг стало ровнее. Катя дышала спокойно, рука в его ладони лежала доверчиво. Мир вокруг немного отодвинулся, оставив только этот небольшой круг света, в котором они двигались.

Где-то с другой стороны зала Дима, крутанувшись с партнёршей, успел заметить эту сцену и наклонился к Севе, когда пары на минуту остановились.

– Смотри, – шепнул он, указывая взглядом в сторону Игоря. – Наш Громов сейчас выглядит так, будто ведёт особо важное дело: каждый шаг – как доказательство, каждый поворот – как протокол.

Сева, переводя дыхание после очередной комбинации, мрачно проворчал:

– Зато на него смотрят так, будто он единственный мужчина на планете.

Он тут же смутился собственной фразе и добавил:

– Хотя танцует он… неплохо. Для новичка.

В этом «неплохо» было и признание, и странная, тихая ревность, которую он ещё не умел ни назвать, ни тем более с ней обращаться. Это была не ревность мужчины к мужчине за девушку – это была ревность радостного, эмоционального, эксцентричного Севы к спокойному Игорю, который, не делая ничего нарочитого, всё равно оказывался центром внимания.

Инструктор включила другую музыку, чуть быстрее.

– А теперь попробуем смену партнёров, – объявила она. – Жизнь многогранна, не стоит зацикливаться на одном человеке.

Зал засмеялся. Пары распались, закрутились, сплелись заново. Сева на минуту оказался с бывшей партнёршей Димы, Катя – с кем-то из старшекурсников, Игорь – с той самой брюнеткой в чёрном платье, которая сначала танцевала с Севой.

– Вы – Игорь, да? – спросила она, чуть подняв глаза. – Я вас видела в коридоре. Вы… такой… спокойный.

Он не знал, комплимент это или мягкая констатация.

– Наверное, – ответил он. – Не знаю, как по-другому.

Когда мастер-класс закончился, когда инструктор поблагодарила всех за смелость и пообещала, что «через пару занятий даже самые зажатые будут двигаться легче», зал постепенно опустел. Лампы над зеркалами стали тускнеть, музыка стихла, остался только запах духов, разогретого пола и лёгкая дрожь в мышцах.

– Братцы, пошли на питательно-заправочную станцию! – воскликнул Сева, вытирая со лба пот. – Я готов все шесть котлет слопать.

И троица, перемигиваясь и перебрасываясь шутками, поспешила в столовую Академии.

…

Столовая жила по своим законам, и иногда казалось, что именно здесь, а не в аудиториях, лучше всего проявляется характер человека: кто как занимает очередь, кто как держит поднос, кто сколько котлет просит выдать «по знакомству».

В этот день, когда лекции шли одна за другой, а в голове всё смешалось – статьи, фамилии, термины, да еще и мастер-класс по танцам – они втроём спустились в столовую позже всех и, естественно, угодили в длинную, медленно ползущую змейку очереди. Сева немедленно начал рассматривать людей перед ними, как хор, стоящий спиной к дирижёру: кто как переминается с ноги на ногу, кто ворчит, кто смеётся, кто уже достал телефон.

– Смотри, – шепнул он Игорю, кивнув вперёд. – Вон там сейчас скандал будет. Видишь? У него лицо «я-устал-и-мне-всё-должны», а у неё – «я-тут-одна-всё-делаю». Сейчас они встретятся у котлеты.

Дима, конечно, не мог не проверить гипотезу, и, действительно, когда тот парень добрался до раздачи и попытался взять три котлеты вместо положенных двух, тётенька за прилавком подняла бровь так выразительно, что половина очереди сдержанно хихикнула.

– Я же говорил, – удовлетворённо прошептал Сева. – Вокальные партии конфликтуют.

– Это называется нарушение установленного порядка выдачи питания, – сухо, но с блеском в глазах уточнил Дима. – Статья столовой, часть первая.

Когда они, нагруженные подносами, уселись за стол, к ним тут же присоседился Сашка, потрясая вилкой.

– Ребята, вы – моя последняя надежда, – объявил он трагическим шёпотом. – Мне сегодня сказали, что я разговариваю на семинаре, как из протокола.

– Так это тебе комплимент сделали, – заметил Игорь, отрезая кусок котлеты.

– Это тебе комплимент, если скажут, – отмахнулся Сашка. – А мне намекнули, что я, оказывается, «слишком уверенно высказываюсь там, где надо думать». Что бы это ни значило.

– Это значит, что тебе полезно поесть, – спокойно отозвался Дима, уже раскладывая хлеб, салат и сок по строго выверенной траектории, словно фигуры на доске. – Когда желудок занят, язык работает медленнее.

Сева расхохотался так, что на них обернулось ползала, но тут же прижал ладонь ко рту, изображая приличие.

– Димыч, ты – гений профилактики. Надо тебя к дежурному по столовой приставить. «Сначала котлета – потом мнение».

За соседним столом кто-то громко обсуждал завтрашний зачёт, дальше, в глубине столовой, уже всерьёз спорили о том, кого поставят старостой группы, у раздаточной кто-то с трагическим выражением лица клялся, что больше никогда в жизни не будет есть кашу по утрам, но всё это, весь этот привычный курсантский шум, для их четверых – для троицы и примкнувшего к ним на этот раз Сашки – оставалось лишь мягким фоном, лёгким гулом за стенкой. В такие минуты особенно ясно чувствовалось, что они, конечно, часть общего курса, общего движения, общей текучей суеты, но при этом их маленький стол всё равно оставался отдельной «боевой единицей», маленьким островком, где действовали свои законы, своя внутренняя логика и своя, только им четверым понятная музыка.

Троица вышла на улицу. Ночь была свежей, сухой, город дышал неоном вывесок и жёлтыми окнами чужих квартир.

Сева шёл, расправив плечи, и время от времени делал маленькие танцевальные шаги, словно музыка всё ещё звучала у него в ушах.

– Ладно, – сказал он, не скрывая довольства. – Официально заявляю: это было потрясающе. Я даже готов простить вам обоим ваши деревянные колени.

– У меня колени не деревянные, а настороженные, – возразил Дима. – Они просто не привыкли, что их заставляют двигаться без угрозы уголовного преследования.

Он подмигнул Игорю:

– А ты, Громов, между прочим, сегодня удивил. Я думал, ты в танцах будешь как шкаф, который случайно выкатили на паркет. А ты… нормально. Даже… слишком нормально.

Игорь остановился на секунду, оглянулся на окна клуба, где ещё наоборот высовывались чьи-то силуэты.

– Я думал, будет хуже, – честно признался он. – Оказалось… просто непривычно. Когда понимаешь, что рядом человек и он не ждёт от тебя отчёта… это странно.

Сева посмотрел на него боковым взглядом – тёплым, чуть насмешливым:

– Ничего, привыкнешь. Мы тебя ещё и на концерт затащим, и на каток, и вообще…

Он махнул рукой куда-то в сторону ночного города:

– Жизнь же не только протоколы и полигоны.

И Игорь, шагая между Димой и Севой, впервые поймал себя на том, что от мысли о завтрашнем дне ему не тревожно, а… интересно.

Будто его жизнь, всегда шедшая по прямой, вдруг сделала первый, пока ещё маленький, но очень важный поворот.

После сегодняшнего странного, светлого мастер-класса по танцам, где музыка так легко входила в кровь, будто была создана специально для того, чтобы растворить напряжение в плечах, у ребят началась новая привычная неделя: лекции, семинары, аудитории, запах мела, пахнущие кофе коридоры, бесконечные учебники и те самые маленькие паузы между парами, которые почему-то становились всё важнее и важнее.

Игорь снова погрузился в учебу так глубоко, будто каждое новое правило и каждый новый кейс были нитями, тянущимися в единую картину, которую он обязан понять. Он сидел в библиотеке чаще других – не потому, что хотел казаться отличником, просто там было тихо, ровно, спокойно, и его мысли, всегда устроенные удивительно аккуратно и логично, могли идти своей дорогой, не спотыкаясь о лишний шум.

Ксюша появилась как будто случайно – хотя внутри неё горела целая буря колебаний, страхов и решимости.

Она училась на психологии, на первом курсе, как и они, и иногда Игорь видел её мельком: в коридоре, возле расписания, на ступеньках у входа. Ничего особенного, но в её движениях была мягкость, которая никогда не бросалась в глаза, но запоминалась. Длинные светлые волосы, чуть волнистые, глаза тёплые, большие, голубые, всегда будто немного удивлённые – живые. Она не была шумной, не говорила много, стояла обычно в стороне, скорее потому, робость была врожденной. Она всегда была тихой и стеснительной, всегда тушевалась и старалась держаться не в центре внимания, и больше слушала, чем говорила.

В читальном зале в тот день свободные места были – не так уж много, но достаточно, чтобы можно было сесть отдельно, не тревожа никого. Ксюша заметила их краем глаза, когда входила, – стол у стены, маленький угол у колонны, стул у каталога. Отметила автоматически. И тут же сделала вид, что не заметила: сердце стучало так громко, что ей казалось, будто его слышно на весь зал, и все сразу поймут, куда она на самом деле хочет.

Игорь сидел за длинным деревянным столом возле окна, в своём привычном месте: тетрадь, толстый учебник по уголовному процессу, лист с выписками про уровень достоверности показаний, ручка, которая двигалась ровно, спокойно, аккуратно. Он был погружён в текст так глубоко, что света из окна казалось достаточно только для него одного.

Ксюша остановилась на секунду у входа, сжимая книгу так крепко, что побелели костяшки пальцев, и почти физически почувствовала: если сейчас уйдёт к стене – потом ещё долго не решится. Если подойдёт к нему – может всё испортить. Или… наоборот.

Она вдохнула – тихо, глубоко, как перед экзаменом, и пошла к нему, очень стараясь идти ровно, не слишком быстро, не слишком медленно, не глядя ни на один другой стол, будто действительно больше не было вариантов.

Игорь как раз выписывал что-то из книги, подчеркивая на полях важные слова, когда рядом вдруг раздался девичий голос:

– Извини… Тут… свободно? Я буду совсем тихо, правда.

Ксюша стояла напротив, прижимая к груди книгу по психологии так, будто это был спасательный круг.

Он поднял голову от конспекта и машинально ответил, даже не задумываясь, поскольку мысли были далеко от реальности:

– Конечно, – просто ответил он, и чуть придвинул к краю свои бумаги, освобождая ей половину стола. – Садись.

Она опустилась на стул осторожно, как на лёд, который ещё не знает, выдержит ли, положила книгу рядом, какое-то время делала вид, что листает оглавление, а сердце тем временем колотилось так, словно она только что сдала самый тяжёлый зачёт.

Игорь снова опустил взгляд в свои записи, но краешком сознания отметил: у соседки аккуратный почерк на полях, много закладок, та же тема – показания, свидетели, память. Это почему-то вызвало тёплое ощущение тихой нормальности – будто рядом сел человек, с которым можно находиться в одном пространстве и не мешать друг другу.

Ксюша молчала ещё минуту, собираясь с духом, потом, не поднимая глаз от страницы, едва слышно произнесла:

– Ты… это сегодня на лекции отвечал? Про уровни достоверности…

Игорь чуть повернул голову, вспоминая, как утром спорил с преподавателем, и только теперь связал её лицо с тем внимательным голубым взглядом, который несколько раз ловил на себе из другого ряда.

– Наверное, я, – сказал он спокойно, и уголки губ почти незаметно дрогнули. – Я громко спорю.

Она улыбнулась – быстро, как вспышка, и эта маленькая улыбка выдала всё, чего она так осторожно пыталась не показать: и интерес, и восхищение, и ту тихую, растущую влюблённость, которая ещё никому не признаётся, но уже давно живёт своей жизнью.

– Просто… – она чуть сильнее прижала книгу, – я ничего не понимаю в этих уровнях. Нам дали разбор протокола, а у меня всё в голове перепуталось.

Она перевела дыхание и, наконец, решилась:

– Ты не мог бы… потом… объяснить попроще? Как ты сегодня говорил.

Игорь взглянул на неё уже внимательнее – не на «психолога из соседнего корпуса», а на живого человека, который честно признаётся, что запутался, и от этого только становится ближе.

– Могу и не потом, – сказал он. – Сейчас пройдусь по конспекту, и покажу, как я это понял.

Он говорил просто, без намёка на важность или превосходство, и Ксюша вдруг почувствовала, как внутри что-то оттаивает: не потому, что ей объяснят тему, а потому что рядом с ним – спокойно.

На следующее утро троица сидела в столовой: Сева ел омлет, Дима пил кофе и насмешливо комментировал жизнь; Игорь читал конспекты – ровно, спокойно, скрупулёзно. И именно тогда Сева первым заметил, как Ксюша стоит у входа с подносом, явно колеблясь между тем, чтобы уйти и тем, чтобы всё-таки подойти.

– Громыч, – прошипел он, толкнув Игоря. – На тебя смотрят. Горят прям лучами. Видишь? ВИИИДИШЬ?!

– Кто? – удивился Игорь искренне.

– Да ВОТ! – истошно указал Сева. – Девочка рядом с колонной!

Игорь повернулся – и увидел Ксюшу. Она быстро опустила глаза, но в этот момент решилась и подошла.

– Можно… я… – она едва не уронила свой чай. – С вами?

– Конечно, – кивнул Игорь.

Она села рядом. РЯДОМ. Не напротив, не с краю, а именно рядом – как садятся только те, кто хотят быть ближе. Сева чуть не поперхнулся:

– ВСЁ! КОНЕЦ! – шепнул он Диме. – Она влюбилась, понимаешь?!

Дима закатил глаза:

– Если бы Игорь хоть раз посмотрел в зеркало, он бы это заметил.

Ксюша сидела тихо, но вся светилась, как лампа под абажуром.

– Ты… – сказала она наконец Игорю. – Ты вчера… так интересно говорил о тишине. Что… она иногда важнее слов. Мне это очень… понравилось.

– Просто наблюдение, – сказал Игорь. – Иногда люди молчат, и в этом многое слышно.

Она смотрела на него так, будто напротив неё сидел не первокурсник, а целое открытие света.

После столовой она подождала его у двери аудитории – стояла, держа в руках тетрадь, и как будто собиралась с духом.

– Игорь… – сказала она тихо. – Можно я скажу одну вещь?

– Конечно.

– Ты… ты когда говоришь, я… – она запнулась. – Я как будто понимаю чуть больше. И… мне приятно рядом с тобой.

Это было признание в самой мягкой форме, какую только можно придумать.

А Игорь улыбнулся – тепло, благодарно, по-доброму:

– Спасибо. Ты очень внимательная. Ты хорошо понимаешь людей. Это… ценное качество для психолога.

И Ксюша поняла, что он не понял.

Совсем.

Но почему-то ей от этого стало ещё теплее.

И тут, как назло, появились Дима и Сева – как две какашки судьбы. Ксюша вздохнула и отошла.

– Она в тебя ВЛЮБИЛАСЬ! – заорал шёпотом Сева.

– Научно подтверждённый факт, – добавил Дима. – Даже я это вижу.

Игорь смотрел на них искренне недоумённо:

– В смысле влюбилась? Мы говорили о тишине и наблюдениях.

Два друга рухнули на стену.

– Да кто тут у нас детектив?! – простонал Дима. – Она на тебя смотрела, как на подарок вселенной!

– Я тебя умоляю, – сказал Сева. – Будь человеком. Посмотри на неё внимательно. Это же… это же… ААА! – он махнул рукой, словно Игорева реакция не оставляла надежды на лучшее.

Но Игорь только покачал головой:

– Она просто добрая.

Два друга просто сползли по стенке от хохота. Игорь удивлённо смотрел на веселящихся друзей и не понимал. Но внутри, в какой-то не названной точке груди, что-то странно дрогнуло – тихо, тепло, непривычно.

Он не был слепым и прекрасно знал, как на него смотрели девушки: ещё в школе его внимание пытались поймать и улыбками, и записками, и случайными прикосновениями; он чувствовал это, как чувствует любой нормальный парень, и тело честно отзывалось на эти сигналы – той самой знакомой тяжестью внизу живота, от которой многие с лёгкостью уходят не только в «ничего не значащие истории», но и в настоящие развратства и загулы.

Но Игорь с юности решил для себя, что этим – настоящей близостью, правом входить в чужую жизнь и впускать в свою – можно заниматься только с любимым человеком, так, как когда-то, до боли, до беспомощности, любил он Таню.

И потому теперь, в Академии, где учёба, тренировки и модули съедали всё пространство, он по инерции отодвигал от себя мысль, что к нему могут относиться всерьёз, не как к красивому парню или удобному объекту влюблённости, а по-настоящему. Проще было сказать себе: “она просто добрая”, чем признать, что, возможно, его снова кто-то выбрал. Он ещё не понимал, что Ксюша смотрела на него не как на абстрактного героя Академии, а как на того единственного, с кем ей хотелось бы связать свою душу и сердце.

Вечером, когда он сидел на лавочке около Академии, чтобы пару минут передохнуть после спортивного напряжения, а вечер был прозрачный и свежий, он вдруг поймал себя на мысли о её взгляде. О том, как она держала книгу. О том, что ему… понравилось это тепло.

Он не назвал бы это чувствами – просто теплом к старательной девушке – будущему психологу. Он просто подумал:

«Хорошая девушка… очень хорошая. Надо будет ей помочь, если попросит…»

А в окне третьего этажа Ксюша сидела с тетрадью у груди и смотрела на него так, словно боялась потерять даже тень его силуэта.

Глава 10. Ксюша.

Начало декабря пришло так, как он всегда приходит в северный город: утро стало звенеть чуть громче, дыхание курсантов превращалось в маленькие облачка, а асфальт у входа в Академию будто подбрасывал шаги, делал их отчётливее. В окнах уже висели первые гирлянды, в раздевалке повсюду были вязаные шапки, девичьи шубки, и от всего этого становилось странно светло, хотя до праздников было ещё далеко.

В коридорах уплотнился привычный гул – люди одновременно куда-то спешат и всё равно успевают перекинуться парой фраз, где-то смеются девчонки, кто-то ругается на зачёт, кто-то зубрит по дороге, всё вместе складываясь в особую декабрьскую какофонию. И на этом фоне, среди этой почти беззаботной зимней суеты, происходило что-то совсем другое – тихое, едва уловимое, понятное только одному человеку: Игорю, и той самой мягкой, светлой Ксюше.

Она словно подкрадывалась в его жизнь по шагу – не навязываясь, не прорываясь вперёд, а просто оказываясь рядом: то у расписания, то в очереди в столовую, то на лестнице, где она обязательно пропускала кого-то вперёд и смущённо улыбалась.

В её глазах жило какое-то трепетное, искреннее, почти детское ожидание, и Игорь, который жил в основном между страницами учебников, схемами протоколов и своими внутренними планами, всё чаще ловил себя на том, что отмечает её присутствие не как фон и не как «доброжелательную однокурсницу», а как отдельное, тёплое пятно в своём дне, которое впрочем, не могло отвлечь его от мыслительной деятельности и занятий.

В один из таких дней, когда снег ещё только пробовал землю – тонкой пеленой, не решаясь лечь всерьёз, – Ксюша наконец решилась. Она ждала его после практики: прижавшись к одной из колонн, кутаясь в широкий шарф цвета топлёного молока, с тем самым мерцающим взглядом, в котором смущение боролось с решимостью, как первокурсник борется с желанием сбежать с зачёта.

Когда Игорь вышел из аудитории вместе с Димой и Севой, она чуть шагнула вперёд:

– Игорь… – сказала тихо, так, что звук почти потерялся в коридорном шуме. – У меня дома… компьютер… глючит. А я в этом совсем… – она беспомощно махнула рукой. – Ты не мог бы посмотреть?

Он даже не сразу понял смысл фразы – сначала отреагировал на само «дома»: внутри что-то дёрнулось, свело в узел.

«К девушке домой?..» – панически мелькнуло где-то на заднем плане.

– Я вообще-то… не особенно в компьютерах, – почти автоматически отговорился он. – Может, Димка…

И в этот момент в спину ему прилетел такой вполне материальный, очень дружеский, но абсолютно безжалостный кулак.

– Ты охренел, Громыч?! – прошипел ему в ухо Дима так, что это услышал только он. – Ты сам должен! Лично. Придурок.

Игорь чуть качнулся вперёд, сглотнул ещё раз – уже не от неожиданности, а от осознания, что отступать неловко и, главное, неправильно.

– Н-ну… хорошо… – выговорил он, чувствую, как в голосе чуть хрипит неловкость. – Я могу… посмотреть.

И почти тут же внутренне обругал себя за эту мягкость – не перед Ксюшей, а перед своими же правилами, где всё должно быть чётко и по плану, а не вот так, через чужой кулак и честные слова друга.

Ксюша, однако, расцвела так, словно ей сейчас выдали не консультацию по компьютеру, а билет в отдельный тёплый мир:

– Когда ты сможешь? – поспешно спросила она. – Сегодня? Если… если получится…

Игорь уже раскрыл рот, пытаясь сообразить расписание, но договорить не успел.

Возле него, будто выросшая из воздуха, возникла другая девушка.

Та самая – из сентябрьского коридора, из той короткой сцены, которая давно осела где-то в памяти. С большими тёмными глазами, густыми ресницами, уверенной пружинящей походкой, вызывающе раскованная, с той внутренней искоркой, на которую реагируют те мужчины, которым важнее инстинкты, чем чувства. Она то и дело всплывала в его поле зрения: на лестнице, в столовой, у доски объявлений – всегда где-то рядом, но никогда не подходила. Только смотрела. С первого сентября.

И сейчас она смотрела так, словно Ксюша только что встала не просто в неудобное место, а на чужую территорию.

– Привет, Игорь! – голос прозвенел сахарно и слишком громко для узкого коридора. – Мне нужен твой конспект по криминалистике. Я же тебя вчера просила! Помнишь? Ты обещал! – и, не спрашивая, нахально взяла его под руку, как будто так и было задумано.

Игорь моргнул – от удивления и от резкого, неприятного ощущения вторжения. Он аккуратно, но очень быстро высвободил руку и почувствовал раздражение – плотное, почти физическое. Он точно знал, что ничего не обещал, и терпеть не мог, когда им пытались манипулировать.

– Ты ошиблась, – сказал он абсолютно прямо. – Я тебя не знаю, и уж тем более – ничего тебе не обещал.

– Правда?! – она шагнула ближе, вторгаясь в его личное пространство так, как будто чужие границы для неё не существовали. – А почему?

Ксюша стояла рядом – маленькая, смущённая, но в этот раз всё-таки решившаяся на свой маленький подвиг, и именно в этот момент уверенная, яркая девица буквально снесла её плечом, как будто случайно, но слишком прицельно, чтобы можно было поверить в случайность.

Ксюша едва удержалась на ногах.

– Эй, аккуратнее! – взвыл Сева, у которого всё на лице всегда отражалось мгновенно.

Дима даже не повысил голос – он только приподнял бровь, и в этом взгляде было и холодное удивление, и оценка, и раздражение человека, который видит перед собой крайне неудачную попытку провокации.

А Игорь…

Игорь вдруг почувствовал внутри резкий, почти болезненный рывок – что-то среднее между гневом и странной тревогой за другого человека. Он шагнул к Ксюше, так естественно, что сам этого не заметил, – стал чуть ближе, так, чтобы между ними и этой агрессией встало его тело. Лёгкое движение, почти полушаг, но именно этого оказалось достаточно, чтобы в груди у девушки с карими глазами вспыхнула злость.

– Слушай, – сказала она с лёгкой хрипотцой, резко оборачиваясь к Ксюше. – Ты чего лезешь? Ты вообще с какого факультета? Тебя кто сюда звал?