Курсант. Игорь Громов

У окна стоял деревянный стол – не новый, с потёртыми углами, но крепкий. На нём – настольная лампа с тусклым, но тёплым светом и пустая жёлтая папка с надписью: «Учебно-следственный лагерь Академии СК РФ» – видимо, от предыдущего потока. Рядом валялась пара старых карандашей, стачившихся за чьи-то ночные конспекты.

У входа – маленькая зона для вещей: прибитая к стене вешалка с четырьмя крючками, под ними ящик для обуви, в котором лежали забытые стоптанные ботинки чьей-то прошлой смены, и – почти чудо – тихо потрескивающий конвектор, уже включённый на слабый режим и лениво прогревавший воздух.

Сева, разумеется, метнулся к кроватям первым.

– Так! Я нижнюю беру! Мне наверх нельзя – я же упаду, убьюсь, всё! – сообщил он и немедленно запутался ремнём сумки в ножке кровати.

– Ты и на нижней умудришься, – спокойно хмыкнул Дима, ставя свой чемодан ближе к правой стене. – Я наверх пойду. Там безопаснее – никто по голове не ходит.

Игорь медленно оглядел домик:

– Мне всё равно, – честно сказал он, но Сева уже вытягивал руки, словно закрывая невидимую границу.

– Только не этот угол, Игорь! – прошептал он, кивая на дальнюю, чуть более затемнённую часть комнаты. – Там… ну… вдруг паук живёт. Огромный. Следственный.

Игорь повернул голову, посмотрел на угол – обычная стенка, тень от конвектора и ничего больше.

– Паук – друг следователя, – невозмутимо ответил он. – Вдруг укажет, где улики.

Сева трагически застонал:

– Всё, я сплю рядом с тобой, но снизу. Если меня этот паук съест, будешь всю жизнь мучиться чувством вины. Ты хотя бы не храпишь?

Игорь даже не успел открыть рот – Дима, стягивая куртку и вешая её на крючок, уже устало заметил:

– Он не храпит. Это я храплю. Так что готовься, Степанов. Будет тебе полевой оркестр.

– Боже… дайте беруши… – простонал Сева и рухнул на матрас так драматично, словно уже отработал все полигоны разом.

Игорь тихо улыбнулся. Он выбрал верхнюю кровать над Севой не потому, что это было ближе или удобнее, а потому что сверху было видно и вход, и окно, и почти весь домик. Так он чувствовал себя спокойнее – как будто даже здесь, в этом маленьком прямоугольнике пространства, держал под контролем хотя бы линию обзора, а значит – и часть собственной новой жизни.

– Так, подождите, – вдруг сказал Сева тем самым тревожным тоном, которым обычно объявляют о конце света. – А где тут… ну… сортир?

Они переглянулись – сначала Игорь с Димой, потом все трое вместе – и почти синхронно потянулись к окну, потому что в выданной в автобусе инструкции толщиной в палец они, как назло, честно прочитали главы про пожарную безопасность, режим, строевые, но дружно проскочили взглядом «санитарно-бытовые условия», посчитав, что как-нибудь уж само разберётся.

Прямо напротив их сектора, почти вплотную к модульным домикам, вытягивался длинный, аккуратный санитарный блок – из тех, что с расстояния похожи на вытянутый железнодорожный вагон, только вместо колёс – ступеньки и настилы, а из матовых окон лился ровный тёплый свет, обещающий цивилизацию и горячую воду.

Перед входом висела табличка, не оставлявшая вопросов:

«Санитарный блок

Мужской сектор →

Женский сектор ←»

Деревянная дорожка под ногами мягко пружинила, совсем не скользила, и Сева, шагнув на неё, буквально телом почувствовал, как из него уходит напряжение, которое он уже успел накрутить себе в голове страшными картинками.

– О! – он почти застонал от облегчения. – Ну слушайте… Это уже по-человечески. А я-то думал, там… яма. С крысами. И инструкторами.

Дима тихо кашлянул, пряча смешок, как приличный человек, чтобы не радовать Вселенную слишком громко.

Игорь толкнул дверь.

Внутри воздух был тёплым, ровным, совершенно не «лагерным» – пахло чистящим средством, металлом, горячей водой и чем-то ещё очень приучающим к порядку. Коридор тянулся длинной, хорошо освещённой полосой; яркие лампы под потолком разрезали пространство на понятные, спокойные куски, а по левую сторону шеренгой уходили двери кабинок – ровные, одинаковые, выстроенные почти как витрины в торговом центре, только вместо товарных этикеток – номера.

– Раз… два… три… десять… одиннадцать… ДВЕНАДЦАТЬ?!! – выдохнул Сева, сбившись на шёпот, будто считал не кабинки, а чудеса. – Да тут можно полвзвода разместить!

– Это и есть полвзвода, – не без сухого удовольствия отметил Дима. – Нас в потоке человек девяносто. Сменами, Сева. Сменами.

Умывальник представлял собой длинную металлическую «кормушку» с восемью кранами, от которой шёл лёгкий пар. Игорь подошёл, привычно проверил рукой – вода была не просто тёплая, а по-лагерным меркам почти роскошно тёплая, как будто здесь кто-то заранее подумал о замёрзших детях с чемоданами.

Сева, не выдержав, осторожно приложился лбом к зеркалу и простонал от счастья:

– Всё… я могу жить. Я официально могу жить!

– До первой очереди утром, – осторожно заметил Дима, уже вполне представляя картину предзачётного столпотворения.

– Это будет другое испытание, – усмехнулся Игорь. – Моральное.

Они ещё немного походили по санблоку – почти как инспекторы собственного быта, аккуратно заглядывая то в один угол, то в другой, – и Сева, раскисший от тепла и цивилизации, в какой-то момент вдохновенно заявил:

– Хочу посмотреть души! Если они такие же… я в этом лагере даже умирать буду с достоинством.

Когда они уже собрались возвращаться обратно на прохладный воздух, Сева, окончательно умиротворённый и, кажется, почти влюблённый в местную сантехнику, торжественно произнёс:

– Всё. Я официально перестаю бояться этого лагеря. Если у нас есть такое место, я готов выдержать всё остальное…

Он пафосно толкнул дверь наружу, сделал шаг вперёд – и в тот же миг снаружи на них буквально налетел другой курсант. Тот выскочил из мужского душевого сектора, как пробка из бутылки: в мятой футболке, с полотенцем, болтающимся через плечо, и с таким выражением лица, будто весь мир сузился до одной-единственной цели, которую нельзя не успеть. Глаза у него были круглые, как у человека, который внезапно поверил в карму, а ноги работали быстрее головы.

– Ой, извините! – выдохнул он, едва не снеся Севу плечом, и, не дожидаясь никакой реакции, почти бегом рванул внутрь, к ряду кабинок, придерживая одной рукой брюки, другой – дверцу, потому что судьба явно уже стояла на пороге и стучала в неё всем, чем могла.

Дверь за его спиной хлопнула с таким отчаянием, что даже кафель, казалось, чуть дрогнул от сочувствия.

Повисла пауза. Дима медленно повернул голову к Севе. Игорь – к Диме. Сева стоял в дверях, слегка перекосившись, как вывеска после урагана, и пытался осознать, как быстро надежда на «жить с достоинством» сталкивается с реальностью полевой кухни.

– Кажется, – задумчиво сказал Дима, – кто-то уже не выдержал кулинарного шока.

– Это не шок, – мрачно, но с блеском в глазах поправил Сева. – Это организм отказался признавать гречку законной пищей.

– Запиши в блокнот, Сева, – негромко добавил Игорь, сохраняя невозмутимый вид: – после ужина здесь возможна повышенная криминогенная обстановка. Борьба за кабинки, драки за бумагу, конфликт интересов с желудком.

– Да, – тут же оживился Сева. – Новый вид преступления: «жестокое обращение со слизистой».

Он сам же не выдержал и расхохотался. Смех получился звонкий, немного нервный – от всего сразу: от леса, от лагеря, от нового, от того, что где-то за стеной уже стонет первый пострадавший от полевой кухни. Дима усмехнулся вполголоса, Игорь только качнул головой, но уголок его губ заметно дрогнул.

– Ладно, – сказал он. – Пошли смотреть души. Пока там не началась вторая серия боёв за выживание.

Они вышли на прохладный майский воздух, и в тот момент где-то в глубине санблока кто-то отчаянно дёрнул цепочку и тихо выругался – очень убедительно подтверждая, что лагерь начинает жить своей плотной, шумной, совершенно особенной жизнью.

Душевой модуль располагался чуть в стороне, в нескольких метрах от основного блока, и выглядел уже не как скромная железная «вагонетка», а как серьёзное сооружение, в которое вложили душу и смету. Длинное светлое строение с двумя дверями, каждая со своей табличкой:

«Душевые. Мужской сектор →

Душевые. Женский сектор ←»

И снова – деревянная дорожка, прожекторы, не дающие лесу подступить слишком близко, чистый настил перед входом, где не было ни грязи, ни луж.

Когда они вошли, Сева буквально застыл в дверях, как человек, внезапно увидевший рай не в учебной картинке, а в реальности.

Тёплый влажный воздух окутал их, как мягкое одеяло. Пахло мылом, горячей водой и чем-то почти гостиничным – может быть, потому что пар поднимался красивыми облачками, мягко стелился по плитке и делал эту часть лагеря неожиданно доброй.

Вдоль стен тянулся ровный ряд кабинок – двадцать дверей, аккуратных, одинаковых, каждая со своим крючком для одежды, маленькой лампочкой над входом и резиновым ковриком на полу, чтобы никто не поскользнулся в момент мирского счастья.

Дима прошёлся вдоль ряда, оценивающе, как будто принимал объект в эксплуатацию:

– Инфраструктура выдержит поток, – негромко заключил он. – Логистика продумана.

Игорь проверил один из душей: повернул кран – вода пошла сразу, уверенно, без дребезга, а пар поднялся так быстро и густо, что возникало ощущение, будто в кабине действительно живёт маленький невидимый банщик и очень заинтересован в том, чтобы курсантов не пришлось отогревать в медпункте.

– Тепло, – коротко сказал Игорь. – Достойно.

А Сева, разомлев окончательно, почти шёпотом выдал:

– Я хочу жить здесь. Сразу. В душе. Снимите для меня комнату… эээ… кабину номер пять.

– Сева, – фыркнул Дима, – это не общежитие.

– Когда-нибудь станет… – мечтательно протянул тот, уже мысленным взглядом деля пространство на «моё полотенце» и «мой шампунь».

Они вышли обратно в холодный воздух – май в этом году был на редкость прохладным и мокрым, с такими ветками ветра, которые пробирались под куртку, как будто и сами проходили курс по тактике проникновения. После тёплого пара санблока лагерь казался уже не таким грозным, не таким «военным», не таким чужим: у них были домик, душ, туалеты, горячая вода и свои шутки – а это уже смещало баланс в их пользу.

Сева глубоко вдохнул, довольный, как ребёнок, которому показали тайный склад конфет:

– Теперь я могу спать спокойно.

– А я могу спать спокойно, – отозвался Дима, – потому что Сева наконец заткнётся.

Они действительно были вместе. У них был общий домик, душ, санблок, тревога, лес, список задач и жизнь, которая только начинала разворачиваться.

И это был только самый первый круг.

Когда они вернулись к своему модулю, было уже почти сумрачно. Лес вокруг потемнел, чуть приблизился, лампочки над крылечками модулей зажглись одна за другой, как аккуратная гирлянда – не праздничная, ярмарочная, а строгая, служебная, но от этого почему-то ещё более уютная: каждая лампа освещала маленький кусочек жизни, которая теперь тоже была их.

Между домиками уже сновали люди: кто-то тащил сумку, бессильно волоча колёса по доскам, кто-то вполголоса ругался на потерянный зарядник, кто-то, задрав голову, пытался поймать сеть – поднимая телефон на вытянутой руке, как будто где-то над верхушками сосен действительно пролетал один-единственный живой сигнал.

– Лагерь выходит на охоту, – философски заметил Сева, перехватывая свою сумку поудобнее. – Вон там, мне кажется, уже идёт подпольная торговля USB-кабелями и сухариками.

У крыльца их домика двое курсантов из соседнего модуля бурно что-то обсуждали, размахивая руками так, будто от их жестов зависел итог всей операции. Один – высокий, худой, с рыжим, упрямо торчащим чубом и россыпью веснушек – казался тем человеком, который сначала говорит, потом думает, а в промежутке ещё успевает съесть бутерброд. Второй – пониже, крепкий, темноволосый, с очень спокойным, внимательным взглядом, который не совсем вязался с его широкой, почти мальчишеской улыбкой.

– О, четвёртый модуль подтянулся, – первым заметил их рыжий, мгновенно переключившись на новые лица. – Ну что, элита прибыла? Или вам просто первым повезло?

– Нам никогда не везёт, – тяжело вздохнул Сева, поднимаясь по ступенькам. – Мы просто носим это с достоинством.

– И с чемоданом, – добавил Дима из-за его спины.

– Ковалёв, – представился рыжий так, будто они уже полчаса как знакомы. – Оперфак. Это, если что, лучшая часть человечества, если верить нашему куратору.

– Горелов, следствие, – спокойно сказал второй. – Мы с третьего модуля. Пришли посмотреть, кто с нами в одном секторе жить будет. Вдруг тут маньяки.

Игорь чуть приподнял бровь, не меняя выражения лица:

– Тогда вы пришли по адресу, – сухо заметил он. – У нас один стратегический запас, один храп и один человек, который читает методичку, когда ему скучно.

– Это я! – бодро поднял руку Сева. – Но только если там есть картинки.

Все засмеялись – легко, по-настоящему, и лёд, который ещё мог оставаться между «своими» и «чужими», треснул и растаял окончательно.

Внутри домика воздух от конвектора уже стал мягче, теплее, и троица, как нормальные люди, сначала начала устраивать вещи, а только потом – себя. Сева вывалил содержимое своего «стратегического запаса» на стол с таким выражением, будто открывал филиал полевого супермаркета: печенье, орехи, какие-то подозрительные батончики, пакетики чая, пара лимонов в сеточке, шоколадка «на чёрный день», который, по его мнению, наступал каждое утро.

– Это что, – уважительно протянул Ковалёв, заглянув внутрь, – вы сюда, значит, полевой киоск привезли?

– Это не киоск, – обиделся Сева. – Это заранее продуманная система выживания в условиях кулинарного насилия.

– Справедливо, – хмыкнул Горелов. – Нам вот мама положила только овсянку в пакетиках. Видимо, она верит, что мы станем сильными.

Дима открыл нижний ящик тумбочки, заглянул туда и, не меняясь в лице, констатировал:

– А здесь, судя по запаху, уже жили сильные до нас.

Оттуда действительно дохнуло прошлогодним – то ли носками, то ли когда-то забытым бутербродом, который так и не дождался своего часа. Сева моментально захлопнул ящик обратно.

– Я предлагаю считать это братской могилой еды, – торжественно объявил он. – И не тревожить память павших.

Парни у дверей прыснули.

– Зато педагоги скажут, что вы проявили уважение к прошлым поколениям, – заметил Игорь. – Историческая преемственность.

Ковалёв рассмеялся, покачав головой:

– Слушайте, с вами не лагерь, а санаторий, – сказал он. – У нас в модуле один молчит, как операционный протокол, второй орёт всё время, как рация, третий только про нормативы говорит.

– Это следствие, – невозмутимо отозвался Дима. – Мы пока на стадии выезда на место происшествия. До допросов ещё не дошло.

– До допросов дойдём, когда кто-нибудь ночью храпеть начнёт, – мрачно, но с огоньком в глазах сообщил Сева. – Я буду давать показания о тяжких моральных страданиях.

– Кто храпит? – деловито спросил Ковалёв.

– Я, – честно сказал Дима. – Иногда.

– Вас, товарищ курсант, – торжественно объявил Горелов, – мы будем использовать как средство психологического воздействия. Храп – главный инструмент оперативно-розыскной деятельности.

Смех в домике поднялся волной, ударился в светлые стены и отразился обратно, делая пространство не таким узким, не таким казённым. Лагерь постепенно переставал быть просто схемой учебных задач и превращался в маленький, тесный, но живой мир, где у каждого уже намечалась своя роль: кто-то – стратегический запас, кто-то – храп, кто-то – наблюдатель.

Игорь слушал их, время от времени отвечал коротко, но точно и внутренне расставлял свои акценты.

Ковалёв – шумный, гибкий, с тем типом юмора, который легко прячет внимательность; глаза у него цеплялись за детали, как у человека, который по дороге рассказывает анекдоты, а сам считает выходы. Для оперфакультета – почти картинка из учебника: живой, быстрый, подвижный.

Горелов – внешне мягкий, внутри собранный; говорил немного, никаких лишних слов, но каждое попадало в точку. К таким потом чаще всего идут с признаниями, потому что им почему-то доверяют сразу: в голосе нет желания давить, только – понять.

Оттого, что он видел перед собой не абстрактных «будущих сослуживцев», не безликий «личный состав», а вполне конкретных людей с их привычками, смешками, страхами и странными запасами еды, лагерь становился ещё реальнее, объёмнее, как дело, в котором за сухими строками протокола вдруг начинают проступать живые лица.

– Ладно, мы к себе, – наконец сказал Горелов, бросив взгляд на часы. – Пока старшие не начали считать по головам. Если что – третий модуль, окно, из которого громче всех ругаются.

– Это вы ругаетесь? – уточнил Сева.

– Нет, – улыбнулся Ковалёв. – Это наш староста. Но мы ему подыгрываем.

Они ушли, захлопнув за собой дверь, и домик на секунду стал неожиданно тихим. Тишина была не глухой – за стеной кто-то смеялся, где-то хлопали дверцы, вдалеке крикнули: «закрой форточку, тут не здравпункт!» – но уже своей, не чужой, не казённой, а немного домашней.

Сева плюхнулся на нижнюю койку, вытянул ноги и выдохнул так, будто с него сняли рюкзак, который он носил не один год:

– Слушайте… а ведь… тут может быть классно. Ну, если нас не будут ночью гонять по лесу с криками «террористы, заложники, вы все умерли».

– Будут, – спокойно сказал Дима, устраиваясь наверху и поправляя подушку. – Для этого нас сюда и привезли.

– Ты вообще умеешь утешать? – возмутился Сева, но без злости, скорей по привычке.

Игорь, лёжа на своей верхней полке, смотрел на потолок, где от лампы перед домиком ложился мягкий жёлтый квадрат света, и вдруг очень ясно поймал себя на мысли, что ему здесь действительно… интересно. Не только страшновато, не только волнительно – интересно сильнее, чем тревожно.

И от этого внутри стало тихо и плотно – как становится внутри перед началом сложной, но долгожданной работы, к которой ты шёл много лет и наконец подходишь к той черте, за которой уже нельзя отступить и сказать: «я ещё маленький».

Глава 13. Испытания начинаются.

Домик дышал тихо, по-живому: конвектор шипел и покашливал, как старый, но упрямый курильщик, от нагретого металла исходило тугое, сухое тепло, от которого воздух становился густым, почти осязаемым; занавески на крошечных окнах едва, почти незаметно шевелились от лёгкого сквозняка, просачивающегося в щели там, где холодный металл стыковался со стенами и полом.

Сева ещё ворочался, вздыхал, что-то неразборчиво бормотал – про свою любимую «обманку цивилизации», про то, что человеку обещают комфорт, а в итоге суют железную коробку посреди леса; Дима лежал неподвижно, ровной тёмной полосой на нижней койке, и, кажется, спал, но Игорь нутром чувствовал – он просто молча слушает тишину, как и он сам, собирая её по слоям, как факты.

Лес вокруг звучал не так, как в городе; там за окном всегда кто-то спешит, фыркают машины, где-то далеко лают собаки, переговариваются люди, бормочет музыка из чужих колонок и плейлистов, а здесь гул цивилизации оборвался, словно его выключили. Остались какие-то странные, первобытные, очень древние звуки – тонкое потрескивание веток, чей-то одинокий крик птицы высоко в темноте, тихий шорох под слоем хвои, от которого невольно представляешь, как там, в этом пружинящем ковре, пробегает маленькая тёплая жизнь – зверёк, ёж, мышь, всё равно кто… главное – что мир живёт сам по себе, отдельно от людей, по своим законам, и им сюда только временно дозволено войти.

Игорь лежал на спине, глядя в вязкую темноту под потолком и слушая – не ушами даже, а всей кожей, и где-то в глубине, под привычной чёткостью мысли, под вот этим его «разложить всё по полочкам», рождалось странное чувство: будто он стоит перед порогом чего-то, что нельзя упростить ни до слова «страх», ни до «радости», ни даже до обычного «волнения». Скорее – ожидание. То самое, как перед экзаменом, но экзамен не на бумаге и не перед преподавателем, а на то, что у тебя внутри: выдержишь ли, не растеряешься ли, окажешься ли тем, кем хочешь о себе думать.

Сирена взвыла так резко, что в первый миг показалось – это часть сна, нелепый, чужеродный звук, втиснутый в лесную ночь. Она не просто взвыла – она разрезала тьму стремительным, режущим ревом, как нож по натянутой струне, и воздух в домике дрогнул. Сева подпрыгнул так, что верхняя койка отозвалась глухим стуком – он ударился макушкой и громко выдохнул, хрипло, обиженно; Дима сел почти мгновенно, как будто только ждал разрешения открыть глаза; а Игорь уже был на ногах – не потому, что успел подумать, а потому, что тело, натренированное до рефлекса, включилось быстрее мысли. Металл домика от звука будто вздрогнул, а Сева судорожно выдохнул, хватая воздух:

– Мамочка родная…

– Тревога! На выход! – голос инструктора, глухо доносящийся с улицы сквозь железо и щели, был не злым и не истеричным – наоборот, ровным, тяжёлым, как удар по гонгу: сухой, без вариантов, неизбежный.

Сева в это время пытался одновременно найти второй ботинок, вспомнить, куда швырнул куртку, и понять, зачем вообще люди придумали ночи, если в них так легко умереть от страха, ещё даже не дожив до реальной опасности.

– Где он?! – с отчаянием зашептал он, заглядывая под койку и в темноту у стены. – Я же точно оставлял оба…

– Ты в одном заснул, – спокойно сообщил Дима, уже натягивая ремень и привычным движением проверяя застёжку. – Вот он у тебя в ногах.

– Господи… – Сева спрыгнул, чуть не рухнув Игорю на плечо, цепляясь за матрас. – Если нас сейчас будут проверять на боеспособность, я с позором завалю всё, ещё даже не начавшись…

Игорь не ответил – только мельком, почти автоматически, проверил: всё ли на месте. Документы? Есть. Фонарь? В кармане. Форма – застёгнута, шнурки завязаны, ничего не болтается. Оружия с ними, конечно, нет, и он почему-то с лёгким облегчением отметил это: для ночи, для первой тревоги, для тех, кто ещё только учится и должен в первую очередь научиться думать, а не хвататься за железку, это даже к лучшему.

Когда он распахнул дверь, в лицо пахнуло ночной свежестью, той особой, что поднимается с деревьев и земли настоящим холодным паром, забирается под воротник, щекочет виски и заставляет кожу мгновенно проснуться. Лагерь выглядел иначе, чем днём: свет прожекторов разрезал тьму широкими бледными полосами, домики вытягивались в ряд, как маленькие прямоугольные острова посреди чёрного моря, и на каждом шевелились несколько фигур, торопливо выскакивающих наружу.

Где-то кто-то ругался вполголоса, спотыкаясь о пороги, кто-то нервно смеялся, сбрасывая смехом лишний адреналин, кто-то молчал и двигался так, будто в нём уже включился тот самый внутренний механизм, который просто делает, что положено, без лишних слов.

Их построили почти без суеты – видно было, что инструкторы делали это не впервые и знали, как организовать хаос. Сектора, фамилии, номера – всё вспарывало ночной воздух короткими командами, как вспышки, и сразу гасло; курсанты на ходу одёргивали и оправляли форменные куртки, затягивали пояса, на бегу зашнуровывали берцы, выглядели помятыми, взъерошенными, кто-то ещё полу-сонным, но при этом уже втянутыми в общий ритм тревоги.

– Внимание! – голос старшего инструктора, кажущийся ещё ниже и плотнее в эту чёрную ночь, прозвучал так, что даже Сева мгновенно перестал ёрзать и попытался стоять ровнее. – Учебная тревога. Время – 02:13. Сектор задачи – лесной полигон, участок С-3. Условная вводная: потерявшийся человек.

Слова «потерявшийся человек» почему-то прозвучали совсем не условно. В них было нечто такое, что легко переносилось из учебной формулировки в реальность: ночь, лес, кто-то один, кто не дошёл до домика, не вернулся, не дошёл до света прожекторов.

– Группа… – инструктор пробежал глазами по списку, луч фонаря полоснул по бумаге. – Громов, Степанов, Малышев. Втроём. Замыкаете второй поток.

Вот в этот момент Игорь вдруг очень ясно почувствовал, как внутри вытягивается невидимая струна: их троих снова поставили рядом, но теперь не в аудитории, не на светлом полигоне, где всё под контролем, а здесь, где каждый шаг может оказаться неверным просто потому, что темно и далеко до помощи.

Они двинулись по тропе, которая днём казалась почти уютной – с мягкой землёй, укрытой хвойным ковром, с деревьями, образующими зелёный коридор. Сейчас этот коридор превратился в чёрный, плотный тоннель, а стволы деревьев – в тонкие столбы, уходящие наверх, в невидимое. Фонари – их и чужие – выхватывали из темноты клочья земли, чьи-то берцы, рукава курток, блеск пряжек, потом всё это проваливалось обратно в тьму, оставляя только шорохи, дыхание и редкие команды инструкторов, доносящиеся откуда-то впереди.

Сева цеплялся за звук голоса Игоря так, будто это была верёвка, протянутая над пропастью, за которую можно держаться, чтобы не сорваться в собственное воображение.