Курсант. Игорь Громов

Ксюша тихо втянула воздух, как человек, которому наступили на самую больную точку.

– Я… просто хотела… – начала она, и голос предательски сорвался.

– Она ничего не делала, – ровно, без единого скачка произнёс Игорь. – А вот тебе здесь делать нечего.

Но та уже заводилась.

– Конечно, ничего! – почти выкрикнула она. – Она просто каждый день поджидает тебя в коридорах! Смотрит, как собачка! Думает, если будет улыбаться, ты на неё внимание обратишь, да? Серьёзно?

– Прекрати, – сказал Дима, и в его тихом голосе было больше стали, чем в любом крике. – Сейчас же.

Сева от переполнения эмоций даже шагнул вперёд:

– Ты вообще нормальная?!

Девушка рванулась к Ксюше ещё раз – резко, нервно, будто собиралась толкнуть её снова, протащить по коридору своим настроением. Ксюша отступила, губы дрогнули – не от страха, а от стыда и унижения; глаза блеснули так болезненно, что воздух вокруг стал почти прозрачным, хрупким.

И в этот момент Игорь оказался первым, кто поднял руку. Он положил ладонь Ксюше на плечо и мягко, но твёрдо притянул её к себе, буквально задвинув её за свою спину —так, как это делает человек, который вдруг очень ясно понял: вот это – не трогать.

– Уходи, – произнёс он низко и грозно, глядя прямо в карие глаза. – Быстро.

В его взгляде вспыхнула такая холодная молния, что Сева с Димой на секунду замерли, поражённые: вот он, тот самый стальной Игорь, о котором они иногда говорили шутя, а иногда с уважением.

Девушка тоже застыла – то ли не ожидая столь прямого отпора, то ли впервые увидев в его глазах не мягкую вежливость, к которой привыкла, а стену.

Сева и Дима почти одновременно встали между ними: Сева – ближе, плечом, чтобы не подпустить её к Ксюше, Дима – чуть сбоку, но его голос прозвучал так, что хотелось отойти самому.

– Ещё раз дотронешься до неё – и мы сообщим декану, – негромко сказал он. – Официально. Про разборки в коридоре прямо перед сессией. Тебе оно надо?

Она дёрнулась, резко обернулась к Игорю – взглядом почти кричала: «Посмотри на меня. Выбери меня. Я же лучше. Я же ярче. Я же достойнее». В этом было и отчаяние, и уязвлённая гордость, и привычка к вниманию.

Но Игорь на неё не смотрел.

Он смотрел на Ксюшу.

Впервые – до конца, не отводя взгляда. На то, как дрожат её пальцы, сжимающие ремень сумки, как предательски подрагивают губы, как она пытается взять себя в руки, но глаза выдают всё – и внезапный страх, и стыд, и ту благодарность, которую она пока сама не умеет назвать.

И в груди у него странно кольнуло – так, будто кто-то с силой ударил кулаком в солнечное сплетение.

– Ты в порядке? – тихо спросил он.

Ксюша кивнула, глотая воздух маленькими глотками:

– Да… просто… неожиданно.

Он вдруг почувствовал то, чего до этого почти не знал: острое, очень ясное желание закрыть её от этой грубости, от чужой бездарной жестокости, от всего, что может её ломать. Он просто взял её за руку – аккуратно, но так, что его пальцы надёжно обхватили её ладонь, – и повёл подальше от этого места.

Девушка с карими глазами осталась стоять в коридоре – растерянная, злая, не готовая к тому, что вдруг оказалась не в центре, а на периферии. Она очень ясно почувствовала: проиграла. И проиграла не Ксюше, а тому едва заметному движению души Игоря, которое она, может быть, заметила раньше него самого. Фыркнула – резкое, обидчивое «ну и ладно» – не столько чтобы показать презрение к его «дурному вкусу», сколько чтобы хоть как-то прикрыть собственное разочарование, развернулась и ушла, оставив после себя только тяжёлый шлейф духов и нервное эхо быстрых шагов по плитке.

Когда коридор снова наполнился обычным шумом и людьми, проходящими мимо, как ни в чём не бывало, Дима первым нарушил повисшую между ними тишину:

– Ну всё, – вздохнул он, криво усмехаясь. – Экзамен по эмоциональной логике ты провалил, Громыч. Не заметить такую агрессивную симпатию – это талант.

Сева тут же подхватил:

– Зато то, как ты Ксюшу за руку взял… Это уже другое кино, – он протянул слова с тем самым своим смешливым подтекстом, но в глазах было серьёзно.

Игорь хотел отмахнуться, сказать что-нибудь привычное – про то, что это просто помощь, просто рефлекс, просто… Он даже открыл рот, но слова не послушались. Потому что внутри всё ещё ныл тот самый удар – не за себя, за неё.

А Ксюша стояла рядом и пыталась успокоить дрожь в плечах и руках; глаза её светились – не от эйфории, а от той тихой, первой в её жизни уверенности, что за неё кто-то встанет.

– Спасибо… Игорь… что… – выдохнула она, и голос снова качнулся.

– Всё хорошо, – сказал он, и голос у него сам стал низким и хриплым от сдерживаемых эмоций. – Мне… не нравится, когда с тобой так говорят.

Слова прозвучали просто, но именно поэтому – по-настоящему.

И именно здесь, в эту секунду, ему пришлось внутри себя честно признать то, о чём он давно молчал. Он прекрасно знал, что такое чувство, от которого перехватывает дыхание: знал со школы, когда влюбился в Таню до дрожи в пальцах, до ночей, в которых вместо сна был только её образ, до той юной, острой боли, которая заставляет сердце расти быстрее, чем положено по возрасту.

После того первого опыта он очень твёрдо решил: пока он идёт к своей цели, никакие сильные чувства не должны завладеть им так, чтобы сбить с курса. С началом учёбы в Академии он загнал эту область души под замок, как убирают драгоценность в сейф: не потому, что разучился чувствовать, а потому что выбрал путь и привык отвечать за выбор. Его мечта, его дорога, его будущая работа – всё это стояло впереди, как свет в конце длинного коридора, и он шёл туда так настойчиво, что любая нежность казалась ему роскошью, которую пока нельзя себе позволить.

Ксюша же была для него тем человеком, которого нельзя обижать. Нельзя ломать, нельзя ранить, нельзя вытаскивать на линию огня своих внутренних экспериментов. Он защищал её не как девушку, в которую влюблён, и не как возможную «историю», а как того, к кому относишься по-человечески тепло и правильно, не требуя ничего взамен. То чувство, которое рождалось в нём рядом с ней, было ровным, светлым, дружеским – без той губительной остроты, которую он уже однажды пережил.

Игорь был уверен, что только так оно и останется. По крайней мере, он очень старался удержать его именно в этой, безопасной для всех форме.

Но они стояли так близко, и её глаза блестели так по-детски ярко, что внутри у него всё-таки что-то тихо дрогнуло – не зов, не жаркая страсть, не то самое безумие, которое когда-то перекраивало ему дыхание из-за Тани, а едва ощутимое напоминание: «ты живой, ты умеешь чувствовать, ты просто очень упрямо решил – пока не сейчас». Он буквально поймал в себе этот шорох, как ловят в комнате комара, – и отвёл взгляд нарочно, чтобы не дать ему разрастись во что-то большее, чем невинная дрожь под кожей.

Дима первым разрубил повисшую между всеми паузу:

– Ладно, всё, концерт закончен, – проворчал он. – Пошли. У нас через пятнадцать минут семинар. Или вы мечтаете, чтобы Мельников нас на вертолёте догнал?

Сева сердито что-то буркнул себе под нос и покосился туда, где только что растворилась в толпе девица с карими глазами:

– Нашла, к кому лезть… тоже мне, звезда факультета…

А Игорь просто повёл Ксюшу вперёд – не держась за руку, не демонстрируя ничего лишнего, но так, чтобы она шла рядом с ним, а не сзади и не где-то отдельно. Чтобы каждое её движение упиралось не в пустоту, а в его плечо, в ощущение: рядом есть человек, который не позволит толкать, не позволит унижать, не позволит добивать. Он не давал никаких клятв, просто шёл рядом, и этого почему-то хватало, чтобы у неё постепенно перестали дрожать пальцы.

Через несколько шагов Ксюша поймала себя на том, что всё ещё сжимает ремень сумки, как спасательный круг. Рядом с ним идти оказалось так легко, что она почти забыла, как неловко всё началось.

А у Игоря в голове уже перестраивалось привычное расписание: семинар, конспекты, глава, которую сегодня обязательно надо добить, потому что завтра консультация у Мельникова и он терпеть не может приходить «на авось». В его внутреннем списке дел не было отдельной строки «погладить по голове девочку, которая на тебя смотрит», там были только дела – чёткие, понятные, выстроенные в линию. Он шёл и думал именно об этом: о том, куда движется, сколько ещё нужно сделать, чего пока не умеет. Всё остальное отодвигал, как лишний шум, который может заглушить нужные сигналы.

Где-то позади, в коридоре, тихо дрожали нерассказанные девичьи надежды – не только Ксюши, но и той кареглазой, которая так уверенно лезла в его пространство, – но он их не слышал. Он слышал только собственный внутренний метроном: «успеть», «сдать», «доделать», «держать линию».

Когда Дима с Севой уже на лестнице разошлись в своём привычном споре – кто сегодня больше умничал на практике и кто первый подставит другому плечо на физре, Ксюша подошла ближе – сама, почти незаметно, так что их локти едва не соприкоснулись.

Она смотрела на него снизу вверх так, как смотрят люди, которые долго носили в себе одно-единственное предложение, тренировались шёпотом произнести его ночью в подушку, а теперь вдруг оказались в точке, где это надо сказать вслух – и голос предательски дрожит.

– Значит… ты сможешь? – спросила она тихо. – Ну… посмотреть мой компьютер…

Словно боялась, что он передумает, отзовёт своё «да», как птицу, которую только что пустили на ладонь.

Игорь машинально сильнее сжал ремень рюкзака – пальцы побелели:

– Могу, – кивнул. – Да. После занятий. К семи… нормально?

Ксюша выдохнула так, словно всё это время стояла без воздуха, и этот выдох оказался почти материальным – хрупким, тёплым, счастливым. Он даже не столько услышал его, сколько почувствовал кожей, и от этого на секунду сам смутился, как будто сделал что-то сильно большее, чем пообещал заглянуть в настройки.

– Нормально, – она улыбнулась по-настоящему, не робкой, не натянутой, а той живой улыбкой, от которой у глаз появилась маленькая солнечная складочка. – Я буду у себя в комнате. Пятый этаж… тридцать первая.

– Понял, – кивнул он, чувствуя, как затылок чуть «подгорает» и хочется почесать голову, как в детстве. – Приду… – и мысленно скривился: «нашёлся, блин, компьютерщик».

Она постояла ещё мгновение – словно проверяя, действительно ли мир не рухнул от ее смелости, – и тихо добавила:

– Спасибо тебе, Игорь… правда.

Он хотел бросить какую-нибудь шуточку, разрядить густую, сладковатую тишину между ними – про «сервисный центр имени Громова», про «тариф: чай и печенье», но почему-то вместо этого получилось только:

– Да без проблем… увидимся.

Игорь развернулся и почти бегом рванул к аудитории – не потому, что опаздывал, а потому что чувствовал: ещё пара секунд – и он точно скажет что-нибудь дурацкое вроде «осторожнее на лестнице» или «у тебя шарф классный». А такие фразы в его системе координат казались неуместной роскошью.

Ксюша осталась в коридоре и смотрела ему вслед так, как смотрят на спину человека, которого наконец-то удалось окликнуть после долгих недель молчаливых «здравствуй» глазами. Она глубоко вздохнула со счастливой улыбкой, и пошла к своей аудитории.

Вечером, когда он шёл к общаге, день уже устал висеть над корпусами, и свет в окнах казался теплее, чем воздух. Игорь двигался быстрым, пружинистым шагом, тем самым, которым ходят люди, привыкшие разрываться между графиком, долгом и своим собственным внутренним «так правильно». За спиной был длинный день: пары, полигон, разбор, в голове всё ещё крутились слова Мельникова, на телефоне напоминание о тренировке, время поджимало, тренер вряд ли обрадуется опозданию.

И поверх всего этого – ещё и сегодня. Пятый этаж, тридцать первая, чужая комната, чужой компьютер. Не то чтобы он боялся этого компьютера – просто не любил всё, что выходит за рамки его понятного маршрута «Академия – зал – дом». Просьба Ксюши вдруг стала ощущаться не как мелкая бытовая услуга, а как шаг в чью-то личную жизнь – туда, куда он сам себе не разрешал лезть без очень серьёзных оснований. «Не та дверь, не тот контекст, не тот человек», – кисло отозвалось внутри.

Он был не слепой – он прекрасно видел, как она смотрела на него днём: с этой смешной, трогательной решимостью, когда каждая фраза выдавливается по слогам, потому что ставки для неё слишком высоки. И именно от этого ему становилось неловко: не от её чувств, а от понимания, что одним неосторожным словом можно задеть то, что она так аккуратно в себе несёт.

Ранить он не умел и не хотел. С самого детства жил внутри простым правилом: если уж что-то говоришь – отвечай. И если видишь чужую надежду – не трогай её ради собственного самолюбия. Даже мысль о том, что он может стать для кого-то причиной разбитой иллюзии, была ему неприятна до физической дрожи.

И всё же он шёл. Потому что обещал. А слово в его семье всегда было не звуком, а действием.

Когда он поднялся на пятый этаж и остановился перед «531», внутри всё натянулось до тихого звона – как струна, которую вот-вот тронут смычком. Он постучал осторожно, без уверенного стука хозяина, и почти сразу за дверью послышался лёгкий, чуть торопливый шорох шагов.

Дверь распахнулась, и он с первого же взгляда понял: она не просто ждала. Она готовилась.

Когда он поднялся на пятый этаж и остановился перед «531», внутри всё натянулось до тихого звона – как струна, которую вот-вот тронут смычком. Он постучал осторожно и почти сразу за дверью послышался лёгкий, чуть торопливый шорох шагов.

Дверь распахнулась, и он с первого же взгляда понял: она не просто ждала. Она готовилась.

Комната встретила его чистотой и аккуратностью: на стуле – аккуратно сложенный плед, на подоконнике – кружка с ложкой, рядом тетрадки стопкой, воздух пах свежим мылом и чем-то сладким, домашним, отдалённо напоминающим пирог. Всё это казалось ему из другого мира – мира, где у людей хватает времени на уют, на мягкие цвета, на то, чтобы делать пространство вокруг красивым просто так, не для гостей. И одета она была… не в домашнее, а в нежно-соблазнительное: облегающие брючки и красивая футболка с большим вырезом. Глаза блестят, волосы аккуратно причесаны, запах сладковатого парфюма обтекал ее, как волны.

И именно это смутило его сильнее, чем сам факт, что он пришёл к девушке в комнату.

Ксюша встретила его так, словно к ней вошёл не однокурсник «посмотреть ноутбук», а человек, которого она долго выписывала у судьбы:

– Привет, Игорь. Проходи.

– Привет… – голос у него вышел хриплым, и он тут же прочистил горло, будто неудачную запись. – Где ноут?

Он на секунду задержал на ней взгляд – ровно настолько, чтобы заметить, как у неё дрогнули ресницы: вроде всё получилось, он пришёл, но внутри ещё живёт ожидание каких-то других слов, не таких сухих. И тут же сознательно отвёл глаза, ища глазами технику – там по крайней мере все проще и понятнее.

– На столе, – она чуть дрогнувшим голосом обозначила направление. – У окна. Проходи.

Он коротко улыбнулся ей, словно извиняясь за свою сухость, и уже следующим шагом оказался у стола, опустился на стул, открыл крышку ноутбука. Экран – спасительный прямоугольник, его территория: цифры, списки, настройки, окна, которые послушно закрываются и открываются, когда знаешь, куда нажать. В этом мире ошибки исправляются сочетаниями клавиш, а не случайными словами.

Ксюша топталась рядом, и ему казалось, что она дышит слишком часто, слишком явно, хотя на самом деле просто стояла близко.

Он вцепился взглядом в монитор, как в единственную опору, выискивая проблему в строках системных уведомлений, словно это была человеческая душа, а не список обновлений.

Он слышал её дыхание – лёгкое, взволнованное, где-то над правым плечом. И от этого под кожей становилось жарко, некомфортно, так, как он ненавидел: этот жар напоминал, что он – не только будущий следователь, который всё анализирует, но и восемнадцатилетний парень, у которого тело тоже живое и имеет свои, очень категоричные реакции.

– Может… чаю? – робко предложила она. – А потом ты посмотришь компьютер…

Он поднял голову, и на долю секунды их взгляды встретились. В эту секунду он увидел в её глазах больше, чем хотел бы: нежность, нерешительность, ожидание, и себя самого в её восприятии – чуть приподнятым над реальностью.

И тут же взгляд отвёл.

– Не… – выдохнул быстро, как будто торопил самого себя. – Мне на тренировку. Я уже и так опаздываю. Извини.

Он увидел, как её лицо изменилось не резко, а тонко – как будто внутри тихо треснула маленькая льдинка. Улыбка не исчезла, но стала натянутой, глаза потускнели на полтона. От этого ему захотелось уйти ещё скорее, хотя часть его, наоборот, потянулась задержаться и сказать что-нибудь мягче.

И тут Ксюша, словно пересилив стыд и страх, робко положила руку ему на плечо. Ладонь тёплая, лёгкая, не держит – просто касается.

– Игорь… – её голос был почти шёпотом, больше похожим на шорох листвы за окном. – Я… ну… в общем… ты мне очень нравишься… Может… мы… попробуем?

«Вот тебе и Юрьев день…» – мелькнуло у него в голове, и мысли тут же заметались, как испуганные воробьи. «И что ей сказать? Как? Чем не ранить?»

Он сделал единственное, что умел в таких моментах – спрятался в работу. Словно не понял смысла её признания, пробормотал, не поднимая глаз:

– А… да? Ну… хорошо, я сейчас закончу… – и ещё сильнее вцепился в мышку, защёлкал с каким-то отчаянным усердием.

Тело тем временем предало его без всякого уважения к принципам: взбунтовалось, отозвалось на её близость слишком ярко, по-мальчишески прямолинейно, и он на секунду испугался только одного – чтобы она, не дай бог, это не заметила. Он сжал зубы так, что скулы заныли, и уткнулся в экран.

– У тебя тут обновление Windows сто лет не ставилось, – пробурчал он нарочито деловым тоном, – вот и глючит. Сейчас поставлю. Заодно могу диск почистить, у тебя тут мусора…

– Ну… если надо… – прошептала она у самого уха.

Он чувствовал каждой клеточкой её дыхание, её тепло, запах её волос и кожи, её присутствие на той самой границе, которую его собственная нервная система давно считала «нежелательно близко». И, конечно, он хотел того же, чего хочет любой живой парень в восемнадцать: обнять, прижать, почувствовать её руки на своих плечах, утонуть в её юном хрупком теле, как в тёплом пуховом одеяле, забыться в этом до потери контроля, до того состояния, когда уже не важно, что завтра рано вставать, а послезавтра зачёт.

Но вместо этого он сидел, зажав челюсти, и делал вид, что страшно занят полосками прогресса и списками файлов.

Пока шло обновление, он специально отыскивал в системе ещё какие-то операции, лишь бы не подниматься, не разворачивать к ней стул, не встречать этот взгляд снова. Как только установка закончилась и экран показал привычный рабочий стол, он подскочил почти мгновенно:

– Ну вот, – сказал слишком бодро. – Теперь всё должно работать нормально. Если что – скажешь. Мне правда надо бежать на тренировку, извини.

Он позволил себе один короткий взгляд – и увидел, что она стоит на грани слёз. Не рвущихся наружу, а тех, которые подступили и застыли, делая глаза особенно блестящими.

На секунду у него возникло острое желание задержаться хоть на минуту, сказать что-нибудь потеплее, посидеть на краю кровати, дать ей выговориться. Но тело уже орало своё «беги», и разум, который так любил порядок, тоже делал выбор: сейчас он останется – и всё выйдет далеко за рамки разговора про компьютер.

Он почти вылетел за дверь – так быстро, что даже не вспомнил про вежливое «спасибо за чай», которого и не было. Главное – уйти до того, как она что-то поймёт по его взгляду или по тому, как он дышит.

Он слетел по лестнице вниз почти бегом, держась за перила так, будто от скорости спуска зависит спасение, и чем ниже спускался, тем сильнее понимал: убегает он не столько от комнаты, сколько от себя такого, которого боится. От её признания, от своей реакции, от того странного, тянущего чувства, которое было не виной и не симпатией, а той неловкой тревогой, когда понимаешь: тебя поставили перед надеждой, которую ты не собирался разжигать.

Ему казалось, что от него ждали чего-то другого – мягкого, обнадёживающего, намёка, приглашения – а он мог дать только прямоту. Ту самую прямоту, которой жил всегда: не обещать того, чего не чувствуешь, не подпитывать ожиданий ради минутного удовольствия, даже если собственное тело орёт ровно обратное.

Он почти по-спринтерски домчался до метро и только там почувствовал, как тело потихоньку сдает свои позиции – медленно, тягуче, неприятно, но всё-таки отпускать. Дыхание стало ровнее, мысли потихоньку перестроились назад на привычные вещи: сколько времени осталось до тренировки, как успеть переодеться, какие были замечания на последнем занятии.

А Ксюша в это время лежала в своей маленькой, аккуратной комнате лицом в подушку и плакала – тихо, по-девичьи, так, чтобы соседи за стенкой не услышали. Плакала не оттого, что он не остался, не обнял, не сказал чего-то особенного – она и не ждала сказки и прекрасно понимала, какой он серьёзный. Больше всего больно было от другого: она впервые в жизни набралась храбрости и вслух произнесла то, что всегда прятала глубоко внутри, а ей всё время казалось, что её тихое «ты мне очень нравишься» просто утонуло где-то между щелчками мышки, строками обновлений и его сосредоточенным взглядом в экран. Будто слова сорвались, полетели – и не долетели. И от этого становилось стыдно и горько: как будто она робко открыла ладонь, а мир в этот момент был занят совсем другим и просто не заметил.

Глава 11. Первые зачеты.

Май всегда наступал в Академии как особый период – не календарный, а внутренний, когда в воздухе чувствовалось не цветение и не теплота, а тяжёлая, почти натянутая тишина подготовки к зачётам, когда каждый курсант жил в ритме странной смеси паники, надежд, усталости и азартного ожидания момента, когда все эти месяцы занятий наконец-то сложатся в единый узор знаний, умений и реакций.

Игорь высыпался всё хуже, ел на бегу, сидел над конспектами по вечерам, разбирал схемы допросов и всё больше удивлялся тому, что многие вещи стали происходить в нём автоматически – словно что-то внутри щёлкнуло и привело в движение механизм, который раньше был слишком тихим, чтобы заметить. Он ловил взгляды людей, видел, как у них дрожит бровь при неудобном вопросе, как они застывают на долю секунды перед ответом, как смещается плечо, когда человек что-то скрывает. И это происходило без усилия, как вторая натура, как дыхание.

Дима тоже менялся – не внешне, а изнутри: взгляд у него стал глубже, спокойнее, а жесты – более точными, уверенными, будто он собирал в себе способности, которые до этого были рассыпаны, как бусины, требующие тонкой руки, чтобы сложить их в ожерелье. Он всё больше напоминал будущего следователя с аналитическим складом – того, кто не бросается в хаос, а распутывает его пальцами, логикой, терпением.

А Сева Степанов…

Сева был как всегда ярким, смешным, эмоциональным, но в то же время он взрослел быстрее всего – по-своему, тяжело, рывками, как человек, который всё время преодолевает страх, но каждый раз встаёт и делает шаг вперёд, потому что рядом друзья, и позади тот путь, ради которого он сюда пришёл.

И всё это выливалось в длинные дни – полные ошибок, открытий, срывов, смеха в столовой, спорных ситуаций на полигонах, ночных обсуждений под окнами Академии и потрясающего чувства, что они втроём – как спаянный треугольник, внутри которого ни один угол не может отвалиться.

За пять месяцев Игорь уже привык к этому ритму – к подъёмам на рассвете, к беготне между корпусами, к вечному запаху кофе из автомата и цепким взглядам преподавателей, которые, казалось, проверяли не только знания, но и внутренний стержень.

И всё же эта весна ощущалась чуть иначе: где-то глубоко, под слоями расписаний, нормативов и УПК, он чувствовал – именно сейчас его начинают по-настоящему «взвешивать» как будущего следователя, смотреть не на школьные медали и красивые характеристики, а на то, как он думает, слушает, замечает и действует.

Дима с Севой воспринимали всё по-своему.

Дима – как длинную шахматную партию: тщательно, хладнокровно, с продуманными ходами, с таблицами в голове, с аккуратными схемами в тетради.

Сева – как марафон с непредсказуемыми препятствиями: то шутил, то вдруг замолкал и вдумывался так серьёзно, что даже Дима останавливался и прислушивался к его интонации.

Зато на татами Игорь превращался в нечто цельное, спокойное, но молниеносно точное.

Его движения были плавными, как будто он не шёл, а перетекал из позиции в позицию.

Тренер Борцов не скрывал гордости:

– Громов! Ты – как вода. Мягкий – но ломаешь технику противника так, что тот сам не понимает, где проиграл.