Мария – королева Шотландии. Том 2

Королевская процессия въехала в четырехугольный двор с древним крытым колодцем в центре, и лошади, везшие носилки Дарнли, остановились. Высунув худую бледную руку, он отдернул занавеси и спустил ногу. Сэр Энтони Стэнден мгновенно оказался рядом, помогая ему выйти.

Дарнли оглянулся, осматривая здания. Большое, принадлежащее герцогу, было не для него. Ему отводились дома Бальфура – их было три смежных, – прямо напротив герцогских.

Вполне самоуверенно, по-хозяйски, из самого нового на вид здания появился Роберт Бальфур.

– Добро пожаловать, ваше величество, – сказал он, кланяясь. У него тоже были светлые глаза, как у брата, но гораздо более натуральные. – Все готово. Это большая честь, да, большая…

В самом деле, весь примыкающий дом с длинными соединяющимися комнатами был готов. В доме старого настоятеля верхние покои проветрили и застлали свежей соломой. В дальнем конце большой комнаты соорудили помост. Во всех каминах пылал огонь, и холод медленно отступал.

Мария приложила руку к холодным стенам, ощупывая камни. Они были почти сухими. В это время года понадобилось бы несколько дней, чтобы высушить их. И постройка помоста в пятнадцать футов шириной требовала времени и плотников.

«Они давно знали и готовились к нашему приезду, – подумала она. – Но ведь Дарнли только сегодня утром неожиданно объявил, что хочет сюда ехать».

Неожиданно объявил? Неожиданно объявил о том, что было уже решено и устроено?

Она почувствовала боль и тяжесть в голове под украшенной драгоценностями шапочкой.

«Что происходит? Кто знал, что мы приедем? Почему Дарнли пожелал здесь остановиться?»

Она оглянулась на мужа, всегда высокого и стройного, а теперь согбенного, точно карлик. Он задумал следующее убийство? Кого он теперь собрался убить?

«Меня?

Нет, он меня любит… Раб любви.

Босуэлла? Кажется, он его подозревает, но должен знать, что Босуэлл единственный среди лордов, кто никогда не вступал против нас ни в какие интриги. Лорда Джеймса? Мейтленда? Да, он их ненавидит, но одинок в своей ненависти. Лорд Джеймс с Мейтлендом не беспомощные иностранцы, как бедный Риччо…»

Ее охватило чувство презрения. Отыщется ли в Шотландии еще хоть один человек столь жалкий, что не нашел бы союзников и друзей заговорщиков? Только это больное, развратное, слабоумное существо! Пускай строит планы, они будут такими же бессильными, как он сам!

– Нам надо послать за мебелью, – сказала Мария, взглянув на Дарнли. – Я уже приказала отправить многие вещи в Крэгмиллер. Теперь мы заберем из Холируда твою кровать, ту, с коричнево-фиолетовыми покрывалами с золотым и серебряным шитьем, которую я недавно тебе подарила; драпировки для стен – они уже так просохли, что, по-моему, можно не волноваться за вышивку… набор из семи голебенов со сценами охоты. И разумеется, для туалета, твой стульчак, чтобы ты мог, когда понадобится… – Она не видела лица Дарнли под маской из тафты. Злится? Сконфужен? – …облегчиться, выпустив жидкость, которая так тебя мучит, – громко договорила она.

Мария надеялась, что он сконфузится. Пусть все представят его присевшим на краешек бархатного стульчака, испускающим дурные звуки и запахи. О, пусть это для всех послужит подтверждением его королевского достоинства!

Он отвернулся, и она сразу же устыдилась. Дурак, хнычущий самовлюбленный ребенок, явно замышляющий очередные злодейства. Но опуститься до насмешек над его слабостью и публично высказывать замечания о кишечнике непростительно.

– Я также послала за всеми лекарствами и за ванною для лечения, – поспешно добавила она. – А если найдется и для меня подходящее место, я тоже буду здесь ночевать.

Дарнли все стоял, скрестив на груди руки и угрюмо уставившись в пол.

– Для вас, разумеется, место найдется, – мягко вмешался Роберт Бальфур. – Прямо под покоями его величества. Позвольте мне вам показать.

Они повернулись и прошли сорок футов назад через длинный зал. В соединяющем здания коридоре пришлось подняться на две-три ступеньки, так как дома стояли на разных уровнях.

Бальфур шел впереди, указывая дорогу, вниз с каменной площадки по винтовой лестнице к покоям, таким же, как у Дарнли, – передняя, смежная с большой спальней.

Даже здесь горел огонь, и от сладкого запаха тростника, смешанного с травами, в комнате пахло, как на увядающем июньском лугу.

– Должно быть, вы очень богаты, если греете и наполняете ароматами пустые комнаты, или очень придирчивы, не желая оставлять дело несделанным, – заметила Мария, внимательно наблюдая за Бальфуром.

– Должен покаяться в некоторой расточительности, – признался он. – Это моя слабость.

«Вовсе нет», – хотела сказать Мария, но что-то, какое-то инстинктивное побуждение, удержало ее. Мех на его камзоле потерся, он не носил ни драгоценностей, ни золота. Расточительность не входила в число его прирожденных пороков.

«Ему приказали все приготовить, в том числе комнаты для меня, и сделать их как можно более привлекательными, – подумала она. – Но кто приказал?»

И внезапно все – уединенность, небольшие помещения, где не требовалось многочисленной охраны, – обрело зловещий и знаменательный смысл.

Она заметила, что Бальфур глядит на нее.

«Ежели некто ищет моей смерти, как искал смерти Риччо, конечно же, ничего не выйдет, – думала она. – У меня есть Босуэлл, он позаботится, чтобы мне не причинили вреда».

– Эти комнаты прекрасно подходят, – сказала она наконец.

Как только позволили приличия, она покинула Керк-О’Филд и отправилась в Холируд под предлогом необходимости отобрать мебель и вещи для отправки в дом к выздоравливающему.

Ее должно было радовать возвращение, но и над Холирудом нависла та же атмосфера беды, что и над Керк-О’Филдом. Казалось, что собственные ее апартаменты полны привидений – Риччо, Рутвена, множества других, безымянных, но ощутимо присутствующих. Эти комнаты никогда не очистить от зла.

«Что ж, это лишь потому, что мы с Босуэллом никогда не бывали здесь вместе», – догадалась она.

Мысль о том, чтоб заняться любовью в комнате, где был убит Риччо, казалась чудовищной.

Она уже давно изнывала от желания переброситься с Босуэллом хоть одним словом. Слуги ее хлопотали, разжигая камины: как правило, даже в королевских апартаментах не разводили огонь в отсутствие их обитателей.

Огонь… тщательные приготовления… все это необычайно тревожно.

Босуэлл появился в дверях, и сердце ее замерло.

«То, что когда-то сказала мне Диана де Пуатье, правда, – с удивлением вспомнила она. – Если любишь кого-то, у тебя дух захватывает, когда он входит в комнату».

Брови его были нахмурены, вид отсутствующий. Она разом забыла свои тяжкие мысли, думая лишь о том, как утешить его. Он беспокойно оглянулся на слуг и камердинеров. Их присутствие не позволяло ему говорить, но и отослать их было нельзя, не вызвав подозрений.

Поэтому она проговорила:

– Не странно ли, что у короля возник внезапный каприз и он пожелал обосноваться в Керк-О’Филде? Не могу понять почему. Это осложнит уход за ним, но он настаивает.

Слуги возились с огнем, который не желал разгораться. Комнату наполнили клубы дыма, никто не проверил, прочищены ли камины. Послышался шорох и писк, когда оттуда высыпали выкуренные угнездившиеся там животные. Босуэлл с отвращением глянул на них.

– Вы расположились вместе с ним? – сухо спросил он.

– Я буду его навещать, но не хочу мешать врачам. В конце концов, лечение – самое важное. Там есть большая приемная, – добавила она, – с уже выстроенным в одном углу помостом. Возможно, когда он пойдет на поправку, придворные смогут его посещать. Да, я должна переправить туда его трон. Он понадобится для приема просителей.

Босуэлл взглянул на слуг, все еще сгрудившихся на коленях вокруг огня, и сделал ей знак глазами.

– Пожелаю ему скорого выздоровления, – сказал он, поклонился и вышел.

«Постой! – хотелось крикнуть ей. – Подожди! Я должна поговорить с тобой о том, что происходит».

Безнадежно. Надо ждать, пока выдастся случай для встречи наедине.

В течение следующих нескольких дней Дарнли держали в строгой изоляции, пока врачи проводили курс лечения, включавший горячие ванны с солями и бараньим жиром, отвары сушеного красного перца с шелковицей, компрессы с розовым маслом и камфарой, чтобы исцелить поврежденные участки кожи и не допустить образования шрамов. Между процедурами, проводившимися через каждые четыре часа, он должен был лежать в постели и спать. Впрочем, на самом деле ванна наполнялась горячей водою так долго, что половину свободного времени Дарнли не давали заснуть слуги, таскавшие ведра воды и каждый раз снимавшие дверь, которою накрывали ванну вместо крышки, чтобы она не остыла.

Зная, что он постоянно у слуг на глазах, он занялся чтением. Распевал псалмы, изучал Библию, тайно держал рядом с кроватью четки. Он хотел, чтобы в последнюю неделю его запомнили кающимся и благонамеренным. Он писал письма отцу, немало тревожащемуся о его безопасности, успокаивая и описывая заботливость примирившейся с ним королевы.

«Милорд, я решил написать Вам с сим посланцем о моем добром здравии, благодарение Богу. Оно поправляется быстро, благодаря тщательному уходу, выказывающему ее добрые намерения, я имею в виду любовь свою, королеву. Заверяю Вас, что на сей раз она поистине предстает истинной любящею супругою. Надеюсь, Господь просветит радостью наши сердца, которые так долго печаловались. Все, что пишу я в сем письме Вашему Лордству, засвидетельствует и посланник. Итак, возблагодарим Господа Всемогущего за наше счастье, и я поручаю Ваше Лордство Его покровительству.

Из Эдинбурга, 9 февраля, Ваш любящий и покорный сын

король Генрих».

Да. Господь просветит радостью их сердца. Скоро они вместе предстанут перед Ним, оставив юдоль печали и слез.

Но когда на эти процедуры не будет уходить столько времени, и королева сможет провести здесь ночь? Иначе план не удастся осуществить. А если не здесь, то где же?

Через четыре дня строгого режима доктора заявили, что изумлены и удовлетворены его выздоровлением. Число ванн сократили до двух – одна по пробуждении, вторая перед сном. Компрессы отменили, только накладывали бальзам на язвы и разрешили вернуться к обычной пище.

– Ваше величество, можете принимать посетителей, – объявили они, – после утренней ванны. Только, – врачи переглянулись, – прежде чем дать кому-либо аудиенцию, ваше величество должны чистить зубы вот этим сушеным розмарином и полоскать рот лавандовой водой.

Дарнли насупился. Значит, у него изо рта дурно пахнет? Это оттого, что ему не дают настоящей еды, вот и все. Он схватил коробочку с розмарином.

– Хорошо.

Один из врачей протянул ему небольшое зеркальце.

– Больше нет необходимости носить маску, – сказал он.

Дарнли осмотрел свое лицо. Ярких пурпурных пятен стало меньше, но щеки и лоб еще покрыты круглыми розовыми бляшками.

– Вот этот бальзам содержит белую глину. Он поможет скрыть следы. – Врач нанес немного бальзама на лицо Дарнли.

Дарнли разулыбался. Результат поразительный. Пятен почти не видно.

– Что касается волос вашего величества, вы можете носить шляпы, пока они снова не отрастут.

Врачи радовались своим успехам. Теперь король снова может появляться на людях – до следующего обострения болезни, которое неизбежно наступит и станет фатальным.

Приемная была забита придворными, жаждущими выразить почтение – или поглазеть на больного короля, чтобы удовлетворить любопытство и сообщить об открытиях своим господам во Франции и Англии. Лорд Джеймс, Босуэлл, Мейтленд, Хантли, Аргайл, Мар и Керколди Грейнджский столпились вокруг двойного трона, крытого красной и желтой тафтой, где вместе сидели Дарнли с Марией. Пришли и братья Бальфур, равно как Джон Стюарт из Траквейра. Филибер дю Крок, французский посланник, и Моретта, медлительный савоец, наконец-то прибывший, ловили каждое произнесенное слово.

Огонь пылал, музыканты играли, велась легкая болтовня о погоде и происходящих событиях. На следующей неделе начинался Великий пост, в других странах шли карнавалы, но здесь, в Шотландии, все ограничивалось одним-единственным католическим торжеством – свадьбою двух придворных королевы, француза Бастьена Паже и его возлюбленной-шотландки Маргарет Кроуфорд. После церемонии в воскресенье в Холируде состоится бал в костюмах, с играми и маскарадом. В конце концов, Нокс в Англии и не станет вмешиваться.

Мария, как всегда, глядела на Босуэлла, легко передвигавшегося в толпе, расчищая перед собою пространство широкими плечами, ловила его голос в общем гуле.

«Господь свидетель, как я наказан за то, что сотворил из тебя кумира и посвятил тебе все свои помыслы».

Как глупо это звучало из уст Дарнли, и насколько иначе звучит теперь применительно к ней самой.

Что это, поклонение?

«Да не будет у тебя других богов перед лицем Моим… ибо Я Господь Бог твой, Бог ревнитель»[1].

Мысль о том, что Господь покарает ее и уничтожит ее кумира, Босуэлла, как уничтожил израильских идолов, устрашила Марию. Он вдруг показался таким беззащитным в толпе, несмотря на физическую мощь.

«Нельзя так любить его, – подумала она. – Но я не могу остановиться».

Она бросила взгляд на Дарнли, посмеивавшегося визгливо и слабо. Он словно почувствовал этот взгляд, тоже посмотрел на нее и неуверенно потянулся к ее руке.

– Умоляю, останься со мной нынче ночью. Мне будет приятно думать, что мы под одной крышей. – Он взял ее за руку, но в пожатии его не было силы.

Мария готовилась ко сну. Небольшая спальня – всего футов двенадцать на шестнадцать, – странным образом привлекала ее. Она напоминала ее комнату в Сент-Пьере, где Мария навещала свою тетку Рене, в тот самый вечер, когда пришло письмо от лорда Джеймса и остальных, уговаривающих ее вернуться.

Она стояла и смотрела в окно на замкнутый со всех сторон четырехугольный двор. Шел легкий снежок, накрывая землю белым покровом. Через дорогу, примерно в ста футах, стоял величественный дом герцога Шательро, сияющий в ночи множеством огней.

«Гамильтоны засиживаются допоздна», – подумала она, задула свечу и стала устраиваться под одеялами. Она нарочно отослала своих леди. Сегодня ей не нужны слуги, не нужны свидетели. Она со своим законным мужем, королем Генрихом, лордом Дарнли, под одной крышей, в одиночестве, не считая его служителей, спящих в прихожей. Если потом заявить, что он этой ночью навещал ее в постели, никто не сможет этого опровергнуть. Никто не докажет, что это ложь.

Она вздохнула. Она спасена. Она избавилась от позора рождения незаконного ребенка.

А что касается избавления от ярма брака с Дарнли… она, в конце концов, не нуждается в махинациях придворных и помощи парламента. Дарнли долго не проживет; всем видны следы смерти на его лице, несмотря на усилия врачей. Близкий конец так жутко очевиден, что все сердечные пожелания и поздравления, принесенные ему сегодня, выглядят чудовищно неприличными. Всем известно, что сифилис отступает на время перед последней атакой.

Снизу доносились стуки, повара закрывали на ночь кухни, слышались отзвуки их утомленных голосов. Потом дом затих.

Она заснула, а через какое-то время услышала чьи-то шаги на винтовой лестнице за своей дверью. Только не Дарнли! Не может же он прийти, в самом деле? Она села, чувствуя, как накатывают ледяные волны страха, и затаила дыхание.

Нет – шаги поднимались, а не спускались. Кто-то шел наверх в покои Дарнли. Кому-то понадобилось повидать его среди ночи. Врачам?

Да. Наверно. Врачам.

Она с облегчением выдохнула и снова легла. Теперь услышала шаги над собою, легкий стук, но голоса не долетали. Они говорят шепотом, чтобы не беспокоить слуг. Она закрыла глаза. Единственная ее обязанность – предоставить своему мужу лучших врачей, а не следить за лечением или за разговорами. Можно спокойно оставить все в их руках.

При появлении Бальфура Дарнли сидел в постели с неестественно горящими в свете единственной высокой свечи у кровати глазами.

– Мы ждали до трех часов, – прошептал Джеймс Бальфур. – Даже в доме Гамильтонов погасили огни. Королева спит, камеристок в ее прихожей нет. Нас никто не заметил. – Он сел рядом с Дарнли, а брат его встал с другой стороны кровати.

– Теперь я решился исполнить свой план, – проговорил Дарнли как можно тише. – Сегодня я знаю, что, если попрошу, королева согласится здесь ночевать. Раньше я не был уверен. А теперь, когда прошел через все процедуры…

– Мы весьма рады, что вы быстро оправились, – елейно встрял Роберт Бальфур.

– Мы благодарим вас, – отвечал Дарнли. – Ну, что наш план?..

– Ежели ваше высочество в самом деле решились, могу вызваться достать необходимое количество пороху, и мы сложим его в подвале твоего дома, Роберт. – Джеймс бросил взгляд на брата. – Потом, когда все будет доставлено, сможем перенести его прямо под свод под длинным залом. Прокопаем для этой цели небольшой туннель, наверняка обеспечив полную секретность.

– Под длинным залом! – воскликнул Роберт. – Ты хочешь погубить длинный зал?

– Ш-ш-ш… Его величество вознаградит нас, – прошипел Джеймс. – Мы не хотим губить зал и, в сущности, предпочли бы разрушить целиком старый дом, в котором сейчас находимся. Нам мешают два обстоятельства. Нижний этаж занимают кухни, и повара со слугами могут заметить, что мы что-то делаем прямо под ними. И уровень там слегка поднимается, так что под старым домом своды намного выше, чем под длинным приемным покоем. Понадобится в два или даже в три раза больше пороху, поскольку он должен быть плотно спрессован, чтобы добиться требуемой силы взрыва. Понял, почему надо пожертвовать длинным залом? Я знаю, ты его обожаешь, но…

– Сколько нужно пороху? – Глаза Дарнли сверкали.

– Даже для длинного зала несколько тысяч фунтов, – ответил Джеймс. – Но я знаю, как его быстро достать.

– Не вызвав подозрений? – саркастически вставил Роберт.

Джеймс улыбнулся.

– За кого ты меня принимаешь? Разумеется, не вызвав подозрений.

– Тогда сделайте это завтра и начинайте копать, – велел Дарнли. – Завтра четверг. В пятницу я попрошу королеву оказать мне милость и снова остаться здесь со своим больным, опечаленным мужем. Тогда примерно в это же время, нет, часа в четыре можно будет поджечь порох. Я прикажу оседлать лошадей и ждать меня около этого часа. Большое количество пороха будет гореть долго, и вы предупредите меня, как только его подожжете.

– Кажется, королева очень добра к вам, сир, – заметил Роберт.

– Кажется, Роберт, кажется. Но вещи не всегда такие, какими кажутся. Без всяких сомнений, и Шотландии, и придворным, и подданным лучше избавиться от нее. Ибо в Шотландии не может быть католического монарха, раз она избрала для себя реформатскую веру. Если королева останется жить, она обязательно воспитает папистом и принца. Крещение тому доказательством. А я, отсутствуя на церемонии, высказал свое отношение. Что касается двора, разве большая часть дворянства уже не восставала против нее в то или иное время? Все, кроме Босуэлла. Даже подданные, хоть они этого и не понимают, заслуживают большего, чем государыня, которая все заботится, чтоб покрасивей выглядеть, но не обладает волей, чтобы творить правосудие; все хлопочет о праве на английский трон и почти не ценит того, что имеет. Разве Шотландия не достойна государя, который чтит собственный трон, а не унижает его? – Он замолчал. Перечисление доводов утомило его. Он надеялся, что они убедительны.

– И все-таки, – пробурчал Роберт, – убийство монарха – страшный грех.

– Убили же вы кардинала, – напомнил Дарнли. – А теперь позвольте мне кликнуть Энтони Стэндена, моего камердинера, которому я полностью доверяю. Он может помочь нашим планам.

Бальфуры негромко привели серьезные возражения против привлечения кого-либо еще. Но Дарнли потребовал разбудить Энтони и поставить его в известность о заговоре. Полусонный, тот сразу не уяснил ни идеи, ни способа ее осуществления.

– У него плечи могучие, он вам поможет копать и таскать порох, – настаивал Дарнли.

– Прощу прощения, а вы позаботились об убедительных уликах, чтоб навести подозрения на других? – поинтересовался проснувшийся наконец Стэнден. – Раз это ваш дом, вас обязательно заподозрят.

Умный парень.

– М-м-м… Можно свалить вину на лорда Джеймса или на Босуэлла, хорошенько подстроив несколько улик. Пустая бочка. Или, может быть, кто-нибудь изобразит, как они проходят по улице. Я должен подумать. Спасибо, молодой человек. – Джеймс серьезно кивнул.

Когда посетители, обутые в бархатные башмаки, тихо выскользнули, Дарнли погасил свечу и улегся. Сердце его колотилось, словно он только что долго бегал.

Все должно получиться.

Он был так взволнован, что весь дрожал.

Одно время он собирался сделать именно то, в чем были уверены его подручные, – убить королеву, а самому ускользнуть.

Но нет. Если совершить чудесный своевременный побег, все узнают, что это сделал он, за ним начнется погоня и он в конце концов, так или иначе, будет наказан. Лучше умереть от своей руки, в самостоятельно выбранный момент. Вместе с ней.

Его прошиб пот. Он представил, как сильный взрыв прогремит под его кроватью, как сверкнет беспощадная испепеляющая вспышка.

Стало быть, гибель придет в огне, столь же непохожая на поджидающую его медленную безобразную смерть, как огненный арабский скакун, рожденный для скачки, на старую хромую обезьяну. У одного природа великолепная, восхищающая своей мощью, у другой – жалкая, презренная, бессильная.

Смерть в огне. Самая подходящая для прелюбодейки, даже предписанная законом. А она прелюбодейка. Все сомнения исчезли нынче днем, когда он увидел, как она смотрит на Босуэлла. Взгляд ее глаз безошибочно подтверждал это.

Что касается его собственной гибели – он испытывал странные, почти эротические переживания, когда замышлял ее, зная, что она придет именно тем путем, каким он пожелает. Он чувствовал себя Богом. Воля Господня, чтобы он умер от сифилиса или был убит лордами, как Риччо. Но он перехитрил Бога. Он не превратится в обезьяну по воле Божьей, а оседлает арабского жеребца и помчится навстречу волнующей гибели.

В четверг, шестого февраля, один эдинбургский купец получил от сэра Джеймса Бальфура шестьдесят фунтов в обмен на огромное количество пороху. Ему заявили, будто порох требуется для королевского арсенала, что, строго говоря, было правдой. Позже в тот же день братья Бальфур со Стэнденом переправили его в Керк-О’Филд. Но пороху оказалось так много, что к ночи удалось переправить в подвал дома Роберта лишь половину. В темноте принялись рыть туннель, однако к рассвету не справились.

Рассчитывали привезти утром еще пороху, а купец отказал, заверив, что сам ждет дальнейших поставок к субботе.

После того как вечером в пятницу королева удалилась в свои покои, пришлось доложить Дарнли, что еще не готово. Их встретил поток проклятий.

– Дело оказалось трудней, чем мы думали, – оправдывался Джеймс. – Но к ночи в субботу…

– Чтоб черт утащил ваши лживые души в самую черную преисподнюю! – прокричал Дарнли.

Джеймс Бальфур ощутил в усталом теле вскипающую волну гнева. Они трудились уже полтора дня, всю ночь не спали. И он вдруг усомнился в обещанной Дарнли награде. Дарнли не чувствует благодарности за все их хлопоты, не думает о риске, которому они подвергаются – ради него. Неудивительно, что все его ненавидят.

– Сир, мы делаем все, что можем, и выполним работу, как обещали, – проговорил он наконец. – Всего день-другой задержки.

– Вы не понимаете, тупоголовая обезьяна! Королева проводит здесь последнюю ночь! Мое лечение закончено! Сегодня мы переезжаем в Холируд! Я выздоровел! – саркастически прокричал он.

– Так почувствуйте рецидив, – столь же саркастически посоветовал Джеймс. – Вы, безусловно, можете это устроить, чтобы продлить пребывание здесь до понедельника.

– Королева должна в воскресенье присутствовать в Холируде на свадьбе. Вечером состоится празднество…

– Дерьмо собачье. Уговорите ее после этого вернуться в Керк-О’Филд. В конце концов, от этого зависит ее жизнь. – Бальфур удовлетворенно причмокнул.

– Все из-за вас… – продолжал Дарнли.

Джеймс Бальфур стоял и слушал, как Дарнли осыпает его всеми бранными прозвищами, которые ему когда-либо приходилось слыхивать во Франции, в Англии и в Шотландии. Оскорбления отскакивали от него, как от стенки горох; он давно стал нечувствительным к ругани. Он даже улыбался над глупым, изрыгающим проклятия мальчишкой, который совершенно не ведал, что иллюзорная сила слов не идет ни в какое сравнение с истинной силой обладателя тайны.

Безусловно, Шотландия выскажет больше благодарности сэру Джеймсу Бальфуру за сведения и труды. Шотландия устала от Дарнли.

Он все улыбался до тех пор, покуда у Дарнли не перехватило дух.

Босуэлл водрузил ноги на скамеечку, греясь перед славным огнем в отведенных ему в Холируде покоях. Комната ему нравилась, она находилась на южной стороне, а окна смотрели на дворцовые сады, в парк, на «Трон Артура». По душе приходилось и то, что проживание в этих покоях подразумевало высокий статус жильца.