Пункт 13: Любовь

Не говоря ни слова, она сбросила пальто на пол прихожей. Затем, с томной улыбкой, расстегнула и сняла бюстгальтер, оставив его рядом с пальто. Осталась в прозрачных черных кружевных трусиках, чулках с подвязками и лакированных туфлях на высоком каблуке. Переступив через одежду, она шагнула в гостиную, покачивая бёдрами, и пропела сладким, чуть заплетающимся голосом…

__________

Как думаете, кто эта неожиданная горячая гостья? 💔 Жду вас в комментариях! И не забываете пожалуйста добавлять книгу в библиотеку, мне будет очень приятно!

Глава 9.1

В один из вечеров, после очередного длинного дня, Софи сидела в гостиной пентхауса. На коленях – книга, которую она не читала, а в руках – чашка уже давно остывшего чая. За окном переливались огни города. Где-то там – больница, где лежит ее отец. Где‑то ещё – Стамбул, где Элайджа, вероятно, уже забыл о её существовании.

Тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов и редким шумом проезжающих внизу машин. За окном сгущались сумерки, окрашивая небо в лиловые тона. Она закрыла глаза.

Ещё немного. Я справлюсь. Я должна.

Но внутри всё было выжжено. Не осталось ни гнева, ни возмущения, ни даже страха. Только тяжёлая пустота, в которой эхом отдавались слова: «Если в воскресенье не увижу отца…»

Она перевернула страницу – скорее по привычке, чем из интереса, – когда в прихожей щёлкнул замок. Софи замерла. Элайджа должен был вернуться только в субботу. Испугавшись, она нащупала телефон в кармане, набрала номер Бенедикта, как велел Элайджа в случае любой непредвиденной ситуации. Пальцы дрожали, но она не почувствовала этого. Всё было как в тумане.

Дверь распахнулась. В проёме возникла женщина – высокая, с платиновыми волосами, уложенными в безупречный пучок, в распахнутом кашемировом пальто. В руке – бутылка шампанского, наполовину пустая.

Не говоря ни слова, она сбросила пальто на пол прихожей. Затем, с томной улыбкой, расстегнула и сняла бюстгальтер, оставив его рядом с пальто. Осталась в прозрачных черных кружевных трусиках, чулках с подвязками и лакированных туфлях на высоком каблуке. Переступив через одежду, она шагнула в гостиную, покачивая бёдрами, и пропела сладким, чуть заплетающимся голосом:

– Элайджа…Я знаю, что ты дома… Сегодня будет особенная ночь…

Её взгляд упал на Софи, сидящую с книгой в руках. На секунду в глазах промелькнуло замешательство, но тут же сменилось холодной уверенностью.

– О, – протянула она, растягивая гласные. – А ты кто? Прислуга?

Разумеется, она знала, кто она.

Софи медленно отложила книгу. «Она пьяна. Или просто безумна». Но даже эта мысль не вызвала в ней ни раздражения, ни желания защищаться.

– Я – Софи Торн. Жена Элайджи Торна, – произнесла она тихо, без вызова, почти безразлично.

Женщина рассмеялась, запрокинув голову:

– Жена? Милочка, ты, наверное, что‑то перепутала. – Она провела рукой по бедру, нарочито медленно. – Элайджа мой. Я здесь бываю… часто. – Она кивнула на брошенную одежду в прихожей. – Видела бы ты, что он со мной вытворял прямо на этом диване, ммм…

Софи смотрела на неё, и внутри не было ничего. Ни боли, ни злости. Только усталость – такая глубокая, что даже дышать было тяжело.

– У вас есть ключ. Это значит лишь то, что он когда‑то вам доверял. Не более, – сказала она, и голос звучал как чужой.

– Доверял? – Женщина шагнула ближе, голос стал тише, но от этого ещё опаснее. – О, он до сих пор доверяет. И желает. Иначе зачем бы я пришла? Зачем бы он оставил мне ключ? – Она обвела взглядом гостиную.– Это место помнит мои стоны. Помнит, как я кричу его имя, когда кончаю.

Софи молчала.

– Ты думаешь, он с тобой из‑за любви? – продолжила она, приближаясь. – Он с тобой из‑за сделки. Ты – разменная монета. Он использует тебя, как использовал меня. Только я знала правила игры. А ты… ты наивная дурочка, которая верит в сказки.

Она наклонилась к Софи, почти касаясь её плеча:

– Знаешь, как он целует? Ммм… – она провела пальцем по своим губам. – А как шепчет на ухо? «Роуз, ты – прекрасна. Раздвинь ножки шире, детка». Ты когда‑нибудь слышала от него такие слова?

Софи почувствовала, как слезы катятся по щекам. Она хотела ответить, но голос не слушался.

– А как он сжимает мои бёдра… – Роуз провела руками по своему телу. – Как входит в меня… Как ненасытно вколачивается в меня, обильно кончая. Ты даже не представляешь, что такое настоящая страсть. Ты для него – временная замена. Дешёвая шлюха, которая думает, что стала настоящей леди Торн. Знаешь, мы ведь хотели завести ребенка, пока не появилась ты. О, и заведем. Едва ли ты станешь помехой нашей настоящей любви. У нас с Элайджей общие цели, общие интересы… Не просто постель, а союз.

Слова ударили, как хлыст. Тяжесть минувших дней разом навалилась и Софи всхлипнула, прикрыв лицо руками. Она почувствовала такой холод внутри, что казалось, она больше никогда не сможет согреться. Роуз торжествующе улыбнулась:

– Вот видишь? Ты даже плакать красиво не умеешь.

В этот момент в голове Роуз промелькнула удовлетворенная мысль: «Дорогой Элайджа очень вовремя в командировке, а значит, не сможет опровергнуть мои слова. Она начнет сомневаться, закатит ему скандал по возвращении – и всё развалится. Я верну его».

А Софи просто сидела. Слёзы катились, но она даже не пыталась их вытереть. Всё, что у неё осталось, – это тишина внутри и ощущение, что она больше не может держать удар.

Я устала. Я просто устала.

Тем временем в прихожей снова раздался щелчок замка.

Глава 9.2

Тем временем в прихожей снова раздался щелчок замка. Роуз вздрогнула, обернулась, но прикрыть грудь не потрудилась. На пороге стоял Бенедикт Картер – сосед Элайджи, человек, которому Софи позвонила как раз в тот момент, когда Роуз завалилась в прихожую, и совершенно об этом забыла.

Его взгляд скользнул по комнате: полуголая Роуз с бутылкой шампанского, Софи в слезах на диване. Лицо Бенедикта осталось бесстрастным, но в глазах промелькнула сталь.

– Мисс Персиваль, – произнёс он ровным голосом, – полагаю, вам пора.

– Кто ты такой, чтобы… – начала она, но он уже шагнул вперёд.

– Ключ, – коротко потребовал он.

– Что?

– Ваш ключ от этой квартиры, Роуз. Сейчас. Живо.

Роуз заколебалась, но, увидев его взгляд, продефилировала в прихожую и нагнулась к пальто, открыв взгляду идеально подтянутые бедра, достала из кармана маленький брелок. Бенедикт взял его и, не глядя, сунул в карман.

– Выйдите через чёрный ход. Охрана проводит вас до машины. Если попытаетесь вернуться – будете иметь дело с юридической службой Torn Enterprises.

Он говорил спокойно, без угроз, но Роуз побледнела.

– Ты не имеешь права…

– Имею. Эта квартира находится под моей охраной. А вы нарушили границы новой хозяйки.

Роуз бросила на Софи злобный взгляд, схватила пальто и бюстгальтер, метнулась к выходу.

Когда дверь захлопнулась, Бенедикт подошёл к Софи.

– Воды? – спросил он, ставя на столик графин.

Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Он налил, подал стакан. Подождал, пока она сделает глоток.

– Это… это правда? – прошептала она наконец. – То, что она говорила? Она в курсе нашего с Элайджей договора?

Бенедикт сел напротив, сложил руки на коленях:

– Правда в том, что Роуз – женщина, которая не умеет отпускать. Она была с Элайджей. Да. Но это закончилось. Давно. И нет, она не в курсе происходящего, иначе не вела бы себя как ревнивая идиотка.

– Откуда вы знаете? – Софи закрыла глаза, пытаясь унять дрожь. – Она назвала меня дешёвой шлюхой…

– Она назвала вас тем, кем является сама. – Бенедикт встал. – Вы не обязаны слушать её ложь. Вы не обязаны сомневаться. Вы – жена Элайджи. И сейчас это не подлежит обсуждению.

Он достал телефон:

– Хотите, я позвоню ему? Сейчас. Он ответит.

Софи покачала головой:

– Нет. Я… я справлюсь.

Бенедикт кивнул:

– Хорошо. Но если понадобится – я рядом. И охрана тоже.

Он направился к выходу, но у двери обернулся:

– И ещё. Завтра утром сюда придёт мастер. Поменяет замки. И установит систему распознавания лиц. Больше никто не войдёт без вашего разрешения.

Дверь закрылась. Софи осталась одна. И провалилась в истерику.

Снова щелчок двери, чьи-то теплые руки обнимают за плечи, прижимают к себе:

– Софи, что с вами? Пожалуйста, перестаньте! Софи!

Но она словно не слышала ничего происходящего, продолжая заливаться слезами казалось бы из-за всего: из-за осуждения на работе; из-за сплетен родственников и знакомых за спиной; из-за непонимания родителей, годами строивших доверительные отношения с дочерью и узнавших об ее браке из СМИ; из-за ухудшения состояния здоровья отца и его нахождения в реанимации на грани жизни и смерти; из-за Роуз и ее гадких оскоблений прямо в точку – она теряет драгоценное время, играя в жену человека, который не испытывает к ней ничего, как впрочем и она к нему. Ведь так? Или даже тут ты умудрилась отличиться? Дешевка и пустышка Софи. Всхлипы превратились в вой.

Он достал телефон:

– Подождите минуту. Я должен сообщить Элайдже, что здесь произошло. Это важно.

Бенедикт отошёл к окну, набрал номер.

Через пару грудков раздался голос Элайджи:

– Бенедикт? Что случилось? Ты редко звонишь в такое время.

– У нас проблема, – сдержанно начал Бенедикт. – В квартиру проникла Роуз. Она застала Софи одну, вела себя вызывающе, говорила вещи, которые явно были рассчитаны на то, чтобы ранить её.

– Что именно? – голос Элайджи стал жёстким.

– Она утверждала, что вы продолжаете отношения, что у вас планы на рождение совместного ребёнка, что Софи – лишь временная замена. Использовала откровенные детали, чтобы унизить её. Софи сильно расстроена и думает, что пока она выполняет условия договора, ты строишь отношения у нее за спиной. У нее истерика, я не могу ее успокоить.

Наступила пауза. Затем Элайджа тихо, но отчетливо произнес:

– Понял. Передай ей, что я вылетаю. Буду через четыре часа. И пусть охрана усилит наблюдение до моего возвращения.

– Уже сделано. Ключи у меня. Завтра мастер поменяет замки и установит систему распознавания лиц. А пока я побуду с ней.

– Хорошо. Держи меня в курсе.

Бенедикт завершил звонок, вернулся к Софи:

– Элайджа вылетает. Будет здесь через четыре часа. Он хочет лично убедиться, что с вами всё в порядке. Софи, пожалуйста, возьмите себя в руки.

Софи подняла на него глаза, полные слёз:

– Он… он правда летит обратно?

– Да. И он очень зол. Но не на вас. На неё.

Бенедикт снова сел напротив:

– Софи, послушайте меня внимательно. Элайджа не из тех, кто играет чувствами. Он выбрал вас. И он осознает правила игры, которые вы установили. Он не станет их нарушать. И он никогда не простит того, что сделала Роуз.

Софи провела рукой по лицу, смахивая слёзы, пытаясь собраться с силами:

– Я… я не знаю, как со всем справиться, Бенедикт. Мне так одиноко. И страшно.

– Вам не нужно справляться в одиночку. Элайджа будет здесь скоро. А пока – дышите глубже. Вы сильнее, чем думаете. Я рядом. – Бенедикт сжал ее ладонь.

Где‑то в небе уже набирал высоту самолёт, на борту которого сидел человек, неосознанно готовый бросить всё ради того, чтобы защитить её. И это удивительно.

Глава 10

Четыре часа полёта Элайджа провёл в кольце собственных мыслей, которые бились в голове, как птицы в клетке. «У нее истерика, я не могу ее успокоить»– слова Бенедикта звучали снова и снова. Он вспоминал, как Софи вернулась домой накануне отъезда – бледная, с красными глазами, но он не стал расспрашивать, проигнорировал. «У неё стресс, это нормально», – подумал он. И улетел. Теперь эта отстранённость казалась ему преступной.

– Ещё виски? – спросил стюард.

– Нет, – отрезал Элайджа, сжимая подлокотники. – Просто дайте мне знать, когда мы приземлимся.

Аэропорт встретил его промозглым вечерним ветром и суетой. У выхода на парковку Элайджа сразу заметил чёрный седан – и за рулём Антуана. Антуан работал еще с отцом Элайджи. В семье его уважали – за верность, за молчаливую твёрдость, за умение держать язык за зубами.

Антуан вышел из машины, коротко кивнул:

– Добрый вечер, мистер Торн.

– Добрый вечер, – Элайджа коротко кивнул.

Водитель молча открыл заднюю дверь, дождался, пока Элайджа сядет, затем занял место за рулём. Завёл двигатель, тронулся – и всё это время бросал на пассажира косые, осуждающие взгляды.

Элайджа почувствовал это. Сжав челюсти, он молчал первые пять минут, а потом не выдержал:

– В чём дело?

Антуан не обернулся. Смотрел на дорогу, пальцы крепко держали руль.

– Вы правда не понимаете?

– Я спросил, в чём дело, – холодно повторил Элайджа.

– Ваша жена, Элайджа, – наконец произнёс Антуан. – Софи. Давно вы с ней говорили?

Элайджа замер:

– Что случилось?

– Я вожу её уже неделю. Каждый день. Она выходит из дома в пять утра, просит отвезти ее в Центральную Лондонскую больницу. Через пару часов она возвращается в автомобиль и едет на работу, упорно пряча слезы.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

– Я не выдержал, навел справки. Она ездит к отцу в реанимацию. Прогнозы не то, чтобы неутешительные – их просто нет. Бедная девочка страдает. Одна.

В салоне повисла тяжёлая тишина.

– Я помню вашего отца, – продолжил Антуан тише. – Он бы не одобрил вашего отношения к жене. Не одобрил бы того, что вы позволяете ей справляться в одиночку с таким горем. Что вы… бросили её. В такой момент.

Элайджа отвернулся к окну. Перед глазами встала картина: Софи в коридоре больницы, маленькая, хрупкая, с этим её отчаянным взглядом, будто она пытается стать невидимой, чтобы никто не заметил, как ей больно.

– Не думаю, что она будет в восторге от того, что я все рассказал, – добавил Антуан. – Но я решил, что вы должны знать.

Элайджа глубоко вдохнул, пытаясь унять ком в горле.

– Спасибо, Антуан.

Машина мчалась по вечерним улицам, и с каждым километром Элайджа всё острее ощущал, как давит на него груз собственного бездействия. Мысли о Софи не отпускали: её бледное лицо, дрожащие руки, молчание, которое теперь обрело смысл. Он сжимал и разжимал кулаки, пытаясь найти слова, которые смогут всё исправить. Но слов не было – только глухая боль и стыд.

Пентхаус встретил его гулом голосов и резким запахом алкоголя. В гостиной царил полумрак, разбавленный янтарным светом барной стойки.

Софи сидела на диване, изящно подогнув под себя одну ногу. В одной руке бокал с виски, в другой – почти пустая бутылка. Она выглядела одновременно хрупкой и вызывающей. На ней был тёмно‑серый свободный кардиган крупной вязки, небрежно распахнутый, – из‑под него выглядывала чёрная ночная сорочка: шёлковая, с кружевной отделкой по краю. Длинные рыжие волосы красиво обрамляли лицо, мягкими волнами ниспадая на плечи и спину. Несколько прядей выбились, придавая её облику чуть небрежный, но завораживающий вид.

Рядом, в кресле, развалился Бенедикт – галстук спущен, рубашка навыпуск, в глазах весёлая поволока.

– О, – протянула Софи, заметив его. Голос звучал игриво, но в нём звенела сталь. – А вот и мой дорогой муж.

Элайджа замер на пороге.

– Не ругай Бена, – она махнула рукой, едва не разлив виски. – Он пытался меня спасти. А я… я просто пыталась выжить.

Бенедикт хмыкнул, поправляя галстук:

– Я… я не знал, как иначе её успокоить. Предложил виски. Потом ещё. Потом… – он развёл руками. – Она сказала, что хочет почувствовать себя живой.

Элайджа бросил на него ледяной взгляд:

– Ты пьян.– Немного, – признал Бенедикт. – Но я старался.

Софи снова повернулась к Элайдже, прищурилась:

– Так что, дорогой? Где ты был? С ней? Или уже успел вернуться к делам?

Он шагнул к ней:

– Софи, послушай…

– Не надо, – она подняла руку. – Я всё знаю. Ты же не думаешь, что я наивная дурочка? Роуз была очень красноречива. Поделилась пикантными подробностями вашей личной жизни – она сделала паузу, смакуя каждое слово, – про планы на будущее тоже не забыла рассказать.

Бенедикт вмешался в разговор:

– Ну, она действительно… подробно описала.

Элайджа сжал кулаки:

– Выйди, Бенедикт.

Тот поднял брови:– Но я…– Сейчас же.

Бенедикт вздохнул, поднялся, покачнулся, но удержался на ногах.

– Хорошо. Но если что – я рядом.

Перед тем как выйти, он обернулся к Софи:

– Ты можешь рассчитывать на меня в любое время, детка, только позвони.

Эта фраза, простая и тёплая, заставила Элайджу внутренне закипеть. «Он не должен был это говорить. Не здесь. Не сейчас».

Когда дверь закрылась, Софи откинулась на спинку дивана, глядя на Элайджу с насмешливой улыбкой:

– Вот видишь? Даже твоему лучшему другу я нравлюсь больше, чем тебе. Тебе следует поработать над своей актерской игрой, а то пролетишь со своим завещанием.

Он опустился перед ней на колени, взял её руки в свои. Они были горячие, дрожащие.

– Все не так, – сказал он твёрдо. – Всё, что говорила Роуз было до тебя, и давно.

– Прошлое, которое она так охотно вспоминает, – Софи попыталась отстраниться, но он не отпустил.

– Она лгала. Всё, что она говорила – ложь.

– А что не ложь? – её голос дрогнул. – Что ты чувствуешь ко мне?

Тишина повисла между ними, тяжёлая, как туман. За окном уже светало. Где‑то вдали раздавался гул утреннего города, но здесь, в этой комнате, время остановилось.

Элайджа замер. Слова висели на кончике языка, но он не мог их произнести. Не сейчас, когда она пьяна, когда её глаза полны боли и недоверия. Софи медленно отстранилась, её пальцы скользнули по его запястью. В её взгляде читалась горькая усмешка.

– Молчишь? – прошептала она. – Ничего нового.

Она резко поднялась, покачнулась, но удержалась на ногах. Движения были резкими, почти вызывающими. Подошла вплотную, провела ладонью по его груди.

– Тогда давай без слов. Ты ведь умеешь молчать, когда надо, – её голос звучал хрипло, с надрывом.

Прежде чем он успел ответить, она опустилась перед ним на колени. На мгновение Софи закрыла глаза, словно борясь с головокружением, но тут же распахнула их.

Её пальцы дрожали, но движения были уверенными. Расстегнула пряжку ремня, стащила брюки. Освободив его, облизнула губы – в этом жесте не было отчаяния, лишь горячее желание.

Элайджа закрыл глаза, пытаясь сохранить контроль. Но когда её мягкие губы коснулись его кожи, он не смог удержаться – рука сама вплелась в её рыжие волосы. Он слышал ее прерывистое дыхание, чувствовал, как ее тело отзывается на каждое прикосновение.

– Софи, не стоит… – наконец выдохнул он, сжимая её плечо. – Ты пьяна.

На секунду Элайджа замер, глядя на неё. В её глазах – ни тени сомнения, только жажда. Внутри него что‑то надломилось.

Да к чёрту всё.

Он резко отстранился, поднял её на ноги, притянул к себе. Их губы встретились – не в отчаянном столкновении, а в жадном поцелуе. Он целовал её так, будто пытался утолить многолетний голод: язык проникал глубоко, зубы слегка цепляли нижнюю губу, дыхание смешивалось в едином горячем потоке.

Его руки скользнули по её плечам, нащупали край вязаного кардигана. Медленным движением он стянул его с неё – ткань мягкого скользнула, обнажив тонкие бретели черной ночной сорочки. Пальцы задержались на шёлке, затем решительно поднялись выше, задирая подол.

Софи чуть приподняла бёдра, помогая ему. Он сдвинул вбок кружевную кромку её трусиков – прикосновение к обнажённой коже заставило обоих вздрогнуть. Она прижалась к нему теснее, чувствуя, как его возбуждение упирается в её бедро.

Не разрывая поцелуя, он развернул Софи спиной к себе; она навалилась на спинку дивана, выгнувшись бёдрами навстречу. Его ладони вновь скользнули по её талии, задержались на изгибе поясницы – он будто изучал её тело, запоминая каждую линию. Пальцы сжимали кожу, оставляя лёгкие следы. Он ненавязчиво провел большим пальцем по краю сдвинутых трусиков, вызывая у Софи судорожный вздох.

Теперь между ними не было преград. Он вошел в неё – не грубо, а с напором, с той страстью, которую так долго сдерживал. Софи вскрикнула, но не отстранилась. Ее пальцы впились в обивку дивана, ногти царапали ткань, будто искали точку опоры в этом вихре ощущений. Ночной шёлк сорочки сбился вокруг талии, обнажая бёдра.

Он двигался ритмично, уверенно, чувствуя,как нарастает волна внутри них обоих.

Мокрая. Такая мокрая.

– Элайджа… – простонала она, и в этом имени было всё: боль, надежда, мольба.

Он не ответил словами. Вместо этого ускорил ритм, его ладони легли на её бёдра. Она громко стонала. Софи первая достигла пика – тело содрогнулось, из горла вырвался протяжный стон. Он почувствовал, как она сжимается вокруг него, пульсирует, и это стало последней каплей. Ещё несколько толчков – и он кончил с глухим рыком, уткнувшись лицом в её плечо, вдыхая запах её кожи, будто пытаясь запомнить этот момент навсегда.

Они опустились на диван, тяжело дыша. Софи прижалась к нему, положив голову на плечо. Её дыхание постепенно выравнивалось.

– Ты… – начала она, но слова растворились в полудреме.

Элайджа обнял её, прижал к себе. В его груди плескалась не вина, а странное, почти забытое чувство тепла. Он провёл рукой по её волосам, поцеловал в макушку.

– Спи, – прошептал он.

Она что‑то пробормотала в ответ, свернулась калачиком и уснула. Он лежал, глядя в потолок, слушая её ровное дыхание. В голове не было мыслей – только покой. Впервые за долгое время он не пытался найти слова, не мучился над тем, что сказать. Просто был рядом.

И в этой тишине пришло ясное, холодное понимание: он устал бегать.

Устал прятаться за делами, за словами, за маской невозмутимости. Устал от бесконечного «потом», от «это не вовремя», от «я не готов». Всё это – лишь оправдания. Слабые, жалкие оправдания, которыми он прикрывал страх.

Он вспомнил отца – того, кто всегда был опорой, каменной стеной. Вспомнил день, когда эта стена рухнула. Ему было двадцать пять. Он стоял у гроба и не мог поверить, что больше никогда не услышит отцовского голоса, не почувствует тяжёлой ладони на плече. Тогда он понял: всё, что ты любишь, может исчезнуть в один момент.

Это знание стало его щитом. И его тюрьмой.

С тех пор он научился держать дистанцию. Не подпускать слишком близко. Не давать себе привязаться. Потому что привязанность – это уязвимость. Это риск потерять. Это боль, которую он уже знал. Боль, которую не хотел испытать снова.

Но сейчас, в этом утреннем свете, всё выглядело иначе.

Софи лежала рядом – тёплая, настоящая, её волосы пахли персиком и чем‑то неуловимо домашним. Она не требовала обещаний, не ждала клятв. Она просто была. И этого было достаточно.

А он… он снова хотел убежать. Даже после всего, что случилось. Даже после того, как позволил себе почувствовать.

«Сколько ещё раз я буду отступать? Сколько ещё раз буду убеждать себя, что это не моё? Что я не достоин? Что сейчас не время?»

Нет.

Хватит.

Пусть всё идёт своим чередом. Он не станет ломать это своими «если», своими «но», своими вечными сомнениями. Если это – их шанс, он не упустит его. Если это – то самое, ради чего стоит рискнуть, он рискнёт. Он больше не будет прятаться за призраком старой боли. Он примет всё – её, себя, их общую неопределённость. Примет как есть, без условий, без оговорок. Потому что иначе – только пустота. Только бесконечный бег по кругу, который ни к чему не приведёт.

«Я остаюсь. Здесь. Сейчас. И я не отпущу».

Осторожно, чтобы не разбудить, он накрыл её мягким пледом, подвинулся ближе и снова обнял. Она инстинктивно прижалась к нему, уткнувшись носом в грудь. За окном рассвело. Солнечные лучи пробивались сквозь шторы, окрашивая комнату в тёплые тона. Элайджа закрыл глаза, вдыхая аромат её волос.

В груди было тихо. Но впервые за долгое время – не пусто.

Софи проснулась первой. Она приоткрыла глаза, пытаясь собрать разрозненные фрагменты ночи в единую картину. «Мы… были вместе?» – пронеслось в голове.

Воспоминания были размытыми, словно сквозь дымку. Она помнила его руки, его губы, его взгляд. Софи осторожно повернулась, голова казалась сейчас лопнет от боли. Элайджа спал рядом, его лицо было расслабленным, почти беззащитным. Она провела пальцем по его скуле, затем тихо встала, стараясь не разбудить.

В ванной она посмотрела на себя в зеркало. На коже – лёгкие следы от его пальцев, на губах— тень улыбки. «Это было… хорошо»